Мерзавец

Владимир Смолович

Мерзавец

Глава 1

Я наблюдал за его реакцией. Удивление в широко открытых глазах. Он завороженно смотрит на меня, я вижу, как взгляд меняется. Исчезает удивление, на смену ему приходит неизбежная брезгливость, которая вот-вот сменится отвращением. Он неумело пытается скрыть это отвращение – переводит возмущённый и брезгливый взгляд на улыбающегося помощника – чёрт знает что! У него появляется подозрение, что над ним насмехаются! Но он хорошо знает своего помощника, и потому подозрение, что над ним насмехается тот, кому он платит кучу денег, не берёт верх над его расчётливостью.

Я наслаждаюсь такими моментами. Люди видят во мне дебила, олигофрена, кретина, аутиста или просто идиота. Они вспоминают виденные прежде на картинках одутловатые лица, искажённые черты лица, мертвенно-восковую кожу и вспоминают, что это и есть признаки дебилизма, олигофрении, кретинизма и аутизма. Все эти признаки – как на листах медицинского атласа – присутствуют на моём лице. Внутреннее чувство самосохранения заставляет их отшатнуться, отдалиться и наблюдать с почтительного расстояния – словно из страха, что те качества, которые они усмотрели во мне, непременно передадутся им. Я знаю, что стоит мне сделать небольшой шаг вперёд – и они с воплем сорвутся со своих кресел, истошно крича, чтобы меня увели туда, откуда привели.

Такие сцены – для меня наслаждение. Именно в эти короткие минуты, даже секунды, люди раскрываются, показывая, кто они есть на самом деле. Ничтожества в роскошных креслах из натуральной кожи, в дорогих костюмах с эмблемами персонального кутюрье, с золотыми часами, никогда не показывающими правильное время, с массой прочих дорогих аксессуаров, единственное назначение которых – продемонстрировать, насколько они уважают себя и презирают других. Но в силу собственного дебилизма, кретинизма и тупости они даже не догадываются, что вся эта мишура вызывает отвращение, насмешку и сарказм у нормальных людей. Таких, как я. Ибо я нормален, а они – нет.

Да, моё одутловатое лицо стягивает жуткая маска, на которую они не могут смотреть без отвращения. Нарушено всё, что может быть нарушено. Нет мимики – это страшит и даже бросает в дрожь окружающих. У меня ковыляющая походка – но это не из-за того, что нарушена координация движений, а из-за мозолей на ногах, которые продолжают расти, несмотря на все старательства и ухищрения медиков. Я – тот редкий случай, когда врачи перестают рекомендовать гулять побольше, а советуют ходить поменьше, чтобы не слишком нагружать ступни ног.

Помощник быстро подходит к Боссу, мистеру Неготтари, и начинает шептать ему на ушко. Рассказывает, что моё такое лицо – следствие тяжелейшей болезни, которая когда-то приковала меня на несколько лет к койке. И что за этой чудовищной маской скрывает блестящий ум одно из ведущих специалистов…

Я слышу всё. Сказать, что у меня острый слух – это ничего не сказать. Я слышу шёпот за десятки шагов от себя. Я шокирую врачей, когда те проверяют меня с помощью специальной аппаратуры. Они разводят руками – и говорят в один голос, что не видели никого, кто бы мог соперничать со мной по остроте слуха. И по избирательности. Если бы я избрал карьеру дирижёра, то с лёгкостью бы улавливал отдельные фальшивые нотки в звучании любого из ста инструментов оркестра.

Конечно, природа и болезнь наградили меня этим не бесплатно. Платой оказалось потеря обоняния. Я почти не слышу и не разбираю запахов. Разве что, когда запах очень сильный, противный и мерзкий. Как запах нашатыря, который мне подсовывали под нос в больнице, когда я терял сознание. Природа не терпит пустоты, и если в одном месте отнимается, в другом прибавляется.

Тысячу раз я убеждался в правоте этого великого суждения. Судьба отняла у меня здоровье, но наградила таким умом, какого нет ни у кого. Первые же приступы моей болезни, заставившие оставить школу, даровали мне острый слух. Только благодаря этому я услышал, как доктор и отец в другой комнате обсуждали моё лечение. И как доктор говорил, что болезнь не поддаётся лечению. Наверное, он при этом разводил руками. Но потом осторожно добавлял – есть новый способ, сложный, дорогой и с не высокими шансами на успех. Отец отвечал резко – любые деньги. Один шанс из десяти, – уточнял доктор. Десять процентов успеха – это уже что-то, отвечал отец. У него был такой характер – он умел вцепиться и выжать всё. Так что меня вылечили. Отец продал наш второй дом, чтобы расплатиться за лечение – какие-то невероятные препараты стоили фантастические деньги. Денег убавилось, а моей жизни прибавилось.

Меня вылечили, но лечение полностью убило мою иммунную систему. Меня могла убить лёгкая простуда, малюсенькая инфекция.

Моя комната превратилась в нечто-то среднее между тюремной камерой повышенного комфорта и медицинской лабораторией. Выходить мне запрещалось. Всё стерильно. Наглухо закрытые окна, воздух подавался через специальные фильтры. Из соседней комнаты сделали шлюзовой тамбур, в котором посетители – мама, папа или доктор – надевали марлевые маски на лицо, колпаки на голову, бахилы на ноги и халаты на плечи. Маски, колпаки и бахилы были одноразовыми, а халаты стирали в специальной прачечной. Сквозь тамбур я временами слышал, как отец выговаривал маме – или ты заходишь с улыбкой на лице, или ты не заходишь вообще.

Отец имел стальной характер. Я жив благодаря ему. Если бы не он, мои бы кости давно бы уже гнили на городском кладбище. Но там сейчас гниют его кости. Я всегда говорил, если в одном месте прибавляется, то в другом отнимается. Отец прожил всего пятьдесят четыре года. А я сейчас живу вместо него.

Два года в стерильной комнате разделили мою жизнь на периоды «до» и «после». Это были годы, прожитые не в обычном, а в виртуальном мире. Два компьютера создали для меня тот виртуальный мир, который превратил меня из болезненного мальчика в программиста и электронщика.

Известно, что настоящему музыканту достаточно взглянуть на ноты, и он уже слышит в голове мелодию. Я целый год – в эпоху «до» – занимался музыкой и могу подтвердить это.

Тоже случается в программировании. Нет, я не говорю о языках высокого уровня – о «Паскале» или «Си». Это другое программирование. А вот чтобы программировать на языках низкого уровня, в машинных кодах, нужно перестроить своё мышление. Нужно не переводить свои мысли на язык понятных машине кодов, а мыслить, как машина. Нужно научиться воспринимать мир в двоичном коде. Если вы спотыкаетесь о число, записанное как «101101» и вам нужен специальный калькулятор, чтобы перевести его в десятичный код – вы никогда не сможете написать красивую программу в машинных кодах. И, тем более, когда вы пишите в микрокодах.

Вы сможете считать себя программистом лишь тогда, когда вы научитесь видеть, что выполняет программа, лишь читая текст. Как музыкант слышит мелодию, не проигрывая её на музыкальном инструменте.

Этому можно научиться лишь тогда, когда начинаешь эту учёбу в десять или двенадцать лет. И когда отдаёшься этому полностью, без остатка.

Точно также хорошим музыкантом можно стать, только если начнёшь заниматься музыкой в детском возрасте. Потом ум человеческий словно костенеет, теряет гибкость и необходимую способность иначе взаимодействовать с миром. Можно, конечно, научиться музыке и в двадцать лет, но такой музыкант будет играть лишь для себя и для своих друзей. Ни в одном симфоническом оркестре вы не найдёте музыканта, начавшего знакомство с музыкой в двадцать лет.

Парни, начинающие заниматься программированием в двадцать лет, и полагающие, что добьются успеха, ничего, кроме насмешки, у меня не вызывают. Девушки – тем более. Один только бог знает, чем забиты их головы.

Тогда отец передал мне специальную кредитную карточку для покупок через интернет. Я покупал книги.

Я слышал, как мать выговаривала отцу, что он мне слишком много позволяет. Что нельзя столько времени сидеть у компьютера. Что я гублю и так слабое здоровье. И насколько это ужасно, что меня ничего, кроме компьютеров, не интересует. Отец отвечал, чем более, мальчику – то есть мне – интереснее с компьютерами, тем более будет он хотеть жить, и тем сильнее мобилизует все свои скрытые резервы на восстановление иммунной системы.

Я очень хотел жить. Мне очень доказать всем, что я не просто живой – живее всех их, отделившихся от меня стенами и заборами.

Настал день, когда мне разрешили выйти и даже встретиться с моим школьным товарищем – Максом. Это была идея мамы. Я слышал, как она обсуждала это с отцом. Её очень беспокоило то, что я расту замкнутым и нелюдимым. И что надо попытаться восстановить утраченные контакты.

По-моему, восстанавливать было нечего. В начале моего заточения я ещё пытался через фейсбук, через всякие мессенджеры, поддерживать контакты со своими школьными друзьями. Но постепенно обнаружил, что у нас совершенно разные интересы. То, что было интересно мне, было безразлично им, а то, что было интересно им, вызывало у меня насмешку.

Встреча состоялась. Стерильность в нашем доме к тому времени стала сумасшествием семьи. Макса заставили надеть тапочки и тщательно вымыть руки с мылом. Хотя к этому времени моя иммунная система возобновила работу.

Я не ошибся. Пол часа вялой беседы, прощание – и Макс навсегда исчез из нашего дома.

Мистер Неготтари указывает мне на кресло у стола и начинает улыбаться. Понял, с кем имеет дело.

– Так это вы нашли подслушивающую аппаратуру в компании Смита и Брегга?

Я киваю головой. Конечно, ему нужен рассказ.

– Подслушивающая аппаратура была вмонтирована в прозрачное стекло журнального столика в кабинете главы компании. В стекло было вмонтирована солнечная батарея, поглощавшая всего пять процентов падающего на неё света – чтобы не потерять прозрачность. Аккумулятор с прозрачными – из-за микроскопической толщины – анодом и катодом. Микросхема на кристалле толщиной в четырнадцать нанометров, и из-за этого также прозрачная. Серебряное напыление по периметру стекла – антенна. Все разговоры записывались, и во время разговоров по мобильным телефонам, которые происходили в том кабинете, передавались на ретранслятор, установленный на крыше здания напротив. Передача шла на той же частоте, на которой работают мобильные телефоны, так что заметить появление ещё одного передатчика было невероятно сложно. Для шифровки траффика использовался тот же алгоритм, что используется в мобильной связи. Полная иллюзия того, что происходит ничего не значащий обмен информации с оператором мобильной связи или приём сообщений.

Мистер Неготтари восхищённо смотрит на меня. Мне не нравится, когда к людям обращаются по именам или вот так официально – «Мистер Неготтари». Я использую клички, и для меня он всегда будет просто «Босс». Официально, разумеется, я буду обращаться к нему в соответствии с нормами этикета. Но у меня всегда будет фигурировать под кличкой.

– Во сколько же ему обошлась такая проверка?

– По сравнению со стоимостью нанесённого ущерба – копейки.

Даже слепой заметил бы, как забегали глазки у Босса. Его мысль работает в правильном направлении – мои услуги стоит оплатить, как бы дороги они не были. Ущерб, который может нанести ему прослушка, будет во много раз больше.

– Можно полностью обезопасить себя «жучков»?

Ага, ему нужна гарантия. Все в той или иной форме задают такой вопрос, хотя и сами прекрасно знают ответ.

– Можно лишь только в том случае, если вокруг вас – хотя бы в радиусе пятидесяти-ста метров не будет ни одного электроприбора. Даже осветительной лампочки.

– Ух ты! – Босс не удержался от восклицания. – И что, кто-то шёл на такое?

– Один такой случай я знаю. Клиент переехал жить в особый дом – без электроприборов – в глухой деревне, чтобы избежать… Вы догадываетесь, чего. Последствия были, к сожалению, печальные.

Брови Босса взметнулись вверх.

– Что значит печальные?

– Его всё равно нашли.

Я делаю паузу и поясняю:

– Не всегда нужно уничтожать всю подслушивающую аппаратуру. Иногда полезно что-то оставить, чтобы ваш противник полагал, что вы у него «на крючке».

Босс обдумает услышанное. Заглатывает крючок, который я ему забросил.

– Чего мне нужно бояться более всего?

– Не «чего», – поправляю я, – а «кого». Людей в вашем окружении, прежде прочих – тех, кто вне всяких подозрений.

Мне не нужно поворачивать голову, чтобы увидеть, как напрягся помощник Босса. Ага, ты думал, что я у тебя в кармане? Не торопись, теперь я охотник, а ты дичь. Ты думаешь, я буду тебе благодарен за то, что ты меня навёл на «жирного» клиента? Не тот случай. Я никого никогда не благодарю. Благодарить должны меня. Те, кто живут спокойно. А те, кто меня не знают, должны быть благодарны за то, что им не приходится прибегать к моим услугам.

На одной из фирм, меня прозвали Квазимодо. Я знал это потому, что частью обеспечения безопасности клиентов, является прослушка, которую организую я сам. Клиенту об этом знать незачем. А мне нужно знать о фирме всё – чтобы понять, откуда может исходить угроза. Кое-что мне рассказывают, до остального я докапываюсь сам. Та фирма – докопался я – занималась отмыванием чёрных капиталов. Пять-семь фирм передавали по цепочке друг другу капиталы так, чтобы их след терялся. Мне пришлось сесть за учебники по экономике и банковскому делу, чтобы понять схему. Я нашёл слабое место в их схеме и слил информацию так, чтобы виновным в провале оказался именно тот, кто приклеил ко мне такое прозвище. Так что пусть радуется, что отделался всего пятью годами. В таких делах бывают наказания похлеще, и не от суда. А часть от тех четырнадцати миллионов, на которых он погорел, перепала мне. Им было не до выяснения, почему при переводе тех четырнадцати миллионов из банка в подставную инвестиционную компанию сумма транзакции изменилась. Тем более, что вся сумма после суда перешла государству. Просто я назначил себе гонорар – за избавление государства от фиктивной компании – в скромные пять процентов от той суммы. На эти деньги я купил себе тот дом, в котором и живу. Мой дом – он же и моё место работы. Цокольный этаж дома – это мой офис. Как в настоящей фирме – кабинеты, мастерские, лаборатории. Все работающие у меня инженеры получают в пользование лэптопы и даже не догадываются, что через эти лэптопы я их потихонечку слушаю. Нет, конечно, всё слушать невозможно. Есть специальная программа, которая по определённым критериям фильтрует записанные разговоры, отправляя мне только те фрагменты, которые прямо или косвенно имеют отношение ко мне или к моей работе. Мне наплевать, с кем они спят, что они пьют и что смотрят по телеящику.

Сложно было с прислугой. Я – как трезвомыслящий и не витающий в облаках человек – не доверяю никому. Но кто-то же должен убирать в моём доме, я с детства привык к чистоте, к чистоте настоящей, такой, что бы ни пылинки, как в стерильной комнате! Пусть хоть языком лижет, мой дом и пыль – понятия несовместимые! Где искать прислугу? Нанять трудолюбивую китаянку? А если она будет с кем-то обсуждать меня на китайском языке? Я же ничего не пойму, не доверять же записи прослушки посторонним! Нужна была местная жительница, желательно, в возрасте – чтобы не искала другое место и не имела бы тысячи знакомых. Мне не оставалось иного выхода, как обратиться в бюро по найму прислуги, где я с грустным лицом объяснял, что у меня слабая иммунная система, и из-за этого мне нужна очень старательная прислуга, желательно не молодая и так далее. И они мне нашли женщину лет пятидесяти, одинокую, безо всякого образования, которой я был совершенно безразличен. Для меня это важно, ибо я знаю, что предают друзья и близкие, а от того, кому ты безразличен, сюрпризов не будет. Я сразу же подарил ей водонепроницаемые и противоударные электронные часы, чем весьма изумил её. Я убедил её, что часы эти мне достались бесплатно, и мне совершенно не сложно подарить их. Жалко, когда красивые часы лежат дома без дела, мне их дарить некому. И она согласилась, и с тех пор постоянно носит их. У меня были опасения – как бы она не передарила их кому-то, поэтому я выгравировал на часах дарственную надпись. Часы с трогательной надписью никому не передашь. И вот я уже три года слежу за её разговорами. В разговорах она обо мне упоминает редко, а если и упоминает, то с жалостью, какую испытывают сердобольные старушки к больным людям. Она также мне готовит, но это совсем не сложно. У меня авгезия – утрата вкусовых ощущений. Мне всё равно, что я ем, лишь бы еда была съедобной. Помню, мама смеялась, когда выяснилось, что я не ощущаю вкуса – твоя жена счастлива будет. А когда выяснилось, что никогда не женюсь, так как болезнь убила во мне то, что превращает мальчика в мужчину, мама смеяться перестала. Но если в одном месте убывает, то в другом прибавляется. Я не ощущаю вкуса еды, зато у меня хорошее зрение.

– Как вы проверяете надёжность защиты?

– Пытаюсь взломать. После того, как выполнена проверка, как установлено всё необходимое оборудование, пытаюсь взломать защиту.

– Разве вы этого не делаете по ходу установки защитного оборудования?

Босс этой фирмы умом не блещет. В бизнесе – я допускаю – он разбирается, а во всём остальном – круглый ноль. Это бывает, и гораздо чаще, чем люди думают.

– Технологии изготовления ключей и отмычек не совпадают. В моей фирме есть специальное подразделение, которое проверяет выполненную работу разными методами, в том числе и методом контролируемого взлома.

Конечно, я умалчиваю, что это подразделение – всего два человека. Такие фирмы, как моя, ничего не должны афишировать. Поэтому и офис в моём доме. И налоговая инспекция ко мне относится очень осторожно, с нежностью, со снисхождением, с мягкостью – как и положено относиться к инвалиду.

Босс с любопытством смотрит на меня.

– Вы можете взломать мой лэптоп?

Я смотрю на него с удивлением. На столе лежит обычный лэптоп, «Леново», экран не закрыт, видна открытая таблица, созданная программой «Эксель».

– Что вы имеете ввиду? Подключиться по сети к вашему лэптопу? Снять информацию с него? Вычислить пароль входа?

Босс не ожидал моего вопроса. Он задумывается на секунду и объявляет:

– Например, пароль.

Я киваю. Нелепая просьба, но ради демонстрации их убожества готов. Достаю из папки небольшую коробочку и кладу её на стол. Босс и его помощник внимательно наблюдают за мной.

– Сделайте три рестарта, – прошу я. И демонстративно отворачиваюсь от компьютера.

Смехотворное задание. Абсолютное большинство не слышат, какие звуки издают клавиши, когда человек нажимает на них. Полагают нажатия бесшумными. Но на самом деле, клавиши звучат. Каждая по-своему. Прибор, который я положил на стол, запишет эти звуки.

Босс послушно делает то, что я просил его. Затем подвигает лэптоп ко мне. Но я его останавливаю, и прошу дать другой в лэптоп, безразлично какой, мне нужно подключить коробочку мою через «ю-эс-би». Он соглашается и мне приносят другой лэптоп. Я запускаю программу с моего детектора и сравниваю с теми звуками, которые слышал. Я слышал нажатия и сосчитал – имя пользователя было в семь символов, пароль – в восемь. Минуту я анализирую оцифрованную запись, затем раскрываю простейший редактор и записываю четыре варианта, близких друг к другу. Два символа распознавались плохо.

– Один из этих. Если бы мне удалось оставить этот детектор возле компьютера на час, например, под столом, то узнал бы не только пароль.

Босс смотрит на экран, потом на меня, и снова на экран и издаёт звук, не то восхищения, ни то удивления.

– И что вы теперь можете?

– Всё. Если я оставлю этот прибор здесь, – я показываю на детектор, – то завтра, то буду знать всё о вашей компьютерной сети.

Я немного блефую. Но им об этом знать незачем.

Босс и его помощник смотрят друг на друга.

– Нам нужно, – наконец говорит Босс, – Обезопасить два офиса. Этот и загородную резиденцию, которая находится на небольшом острове в нескольких милях от побережья. Мы называем её «Горной лилией».

Я киваю головой и достаю из папки проект контракта.

Глава 2

При первом же посещении «Горной лилии» я понял, что именно она будет моим главным объектом. Это были три здания за двумя добротными заборами, увенчанными колючей проволокой. Внешний забор состоял из плотно пригнанных досок, внутренний – обычная металлическая сетка. Полоса между заборами в два-три метра шириной контролировалась собаками. Трёхэтажное здание, облицованное мрамором, называли Виллой, длинное двухэтажное здание, отделённое от Виллы большой клумбой, служило гостиницей. Третье здание, одноэтажное – служебное помещение. На крыше гостиницы сверкали синевой панели солнечных батарей. Две спутниковые антенны.

Способов прослушки такого объекта было – хоть отбавляй. С моря, до которого было не более четырёхсот метров, можно было работать направленными микрофонами. Правда, Вилла закрывала собой гостиницу, но гостиница была видна из расположенной неподалёку деревушки. С восточной стороны, на расстоянии в три сотни метров, скала со сложной топографией, где также легко можно было спрятать направленный микрофон. Ещё дальше – памятник архитектуры пятнадцатого века – башня Медичи. Она высокая, но серьёзной угрозы не представляет – из-за туристов, которые ежедневно карабкаются по щербатым ступенькам наверх. Стёкла в доме – обычные, прослушке не помешают. Радиоаппаратуры – всех сортов и фасонов. Есть, куда спрятать микрофоны. На Виле есть красивый зал заседаний, но особое внимание велено было уделить глухой комнате – без окон – в цокольном этаже здания. Обитатели резиденции с восторгом и смехом называли её «интимной».

В гостинице было двенадцать небольших по размерам, но прекрасно обустроенных двухкомнатных номеров и девять номеров попроще. Ясно было, что здесь время от времени проводятся встречи и совещания деловой элиты. Нас предупредили, что мы на время работы можем бесплатно селиться в номерах, которые попроще. Безумием было бы каждый день ездить, дорога в оба конца требовала шесть часов.

Мои помощники вместе с сотрудниками охраны два-три дня лазили по усадьбе с самой совершенной аппаратурой – искали жучки и возможные каналы утечки. После этого я представил свой проект: обшить «интимную» изнутри сталью для полного экранирования, убрать из этой комнаты все электроприборы, освещение заменить на хемолюминесцентное, установить генераторы электронного шума, оборудовать резиденцию системой отключения от внешней сети во время заседаний в «интимной» комнате. Судя по тому, с какой лёгкостью они согласились на всё это, им было, что прятать от любопытных глаз.

У меня чутьё на обладателей «особых» секретов. Известно – любая корпорация стремится держать в секрете ту информацию, которой могут воспользоваться конкуренты, или которую полезно скрыть от глаз финансовой инспекции. Это нормально – каждый человек, каждая фирма, стремится зарабатывать побольше, а налогов платить поменьше. Способы уклонения он уплаты налогов бывают разные. Например, юристы фирмы отыскивают среди тысяч изданных законов такой, который даёт право на скидку при уплате налогов. Всё законно, хотя об этом законе все уже давно забыли. Иногда бывают умолчания, искажения и прочие мелочи, которые позволят уйти от уплаты. Это дело фирмы. Поймают их – заставят заплатить, Не поймают – выиграли. Меня это не касается. И я говорю, когда меня в очередной раз вызывают на консультацию – считайте, что я не умею читать. В тот момент, когда эксперт по защите данных начинает интересоваться содержанием этих данных, он перестаёт быть защитником.

Но иногда я чувствую – здесь что-то не так. В цепочке действий компании – проектирование, закупки сырья, производство, сбыт – что-то нарушено. Одно звено отличается размерами от остальных. И тогда это отличающееся звено становится золотым. Для меня.

Самый разительный случай был связан с неким строительным банком. Меня пригласили проверить банк. А после того, как вытащил пару «жучков», попросили доработать защиту.

Один из «жучков» мне не понравился. Слишком профессионально был сделан. Конечно, со мной им тягаться нечего, но тот, кто его ставил, своё дело знал хорошо, и работал не наугад.

Я понял, что этот строительный банк может стать для меня Клондайком. Несколько месяцев прослушки подтвердили – через банк проходит отмывание денег – доходы от сбыта наркотиков.

Мне пришлось проявить чудеса изобретательности и адское терпение, чтобы «общипать» эту курочку. Главное – всегда я твердил себе – не оставлять никаких следов. Покупал старые лэптопы – обычно у студентов и только за наличные – и с них вскрывал потаённые файлы далёких пользователей. После каждого взлома лэптоп уничтожался. Уничтожался по настоящему, а не так как это делают неучи. Материнская плата и диск попадали в небольшую печь, где их ждал разогрев до 400 градусов. После этого уже никакое ЦРУ не докажет, что именно с этого компьютера я входил в сеть ФБР. Всё распалось и сгорело. В тот же день обгоревшие железки попадали в металлолом. Бережённого бог бережёт. Вход в сеть с этих лэптопов я выполнял из кафе, из открытых источников интернета в университете, из больниц и различных госучреждений. Каждый раз – с другого ай-пи адреса. И, разумеется, через прокси сервера, которые меняют адреса. Для тех, кто хотел бы найти меня, первой задачей было бы прорваться сквозь прокси, затем нужно было отыскать откуда и с какого компьютера заходили. Но как найдёшь, если ничего не повторяется? Искать в большом городе, в котором, вдобавок, каждый год бывают миллионы туристов, не просто. Перед тем, как усесться за столик в кафе, я внимательно проверял – нет ли камер слежения? Не может ли кто усесться сзади меня так, что бы видеть мой экран? Тысячи мелочей, которые должны учитывать профессионалы. И только тогда, когда всё осмотрено и проверено, я заказывал стакан сока или минеральной воды и салат – чтобы не выделяться, и начинал работать. Спиртное я не употребляю.

Этот проект занял у меня гораздо больше времени, чем планировал. Мне дважды приходилось менять стратегию. Но своего я добился. Я сделал то, во что не возможно было поверить. Если бы в начале пути, мне бы кто-то сказал, что я добьюсь успеха с помощью той стратегии, к которой в конце концов пришёл, то не поверил бы. Но свершилось. Из пункта «А» – как в школьных задачках – было отправлено шесть мешков с деньгами, а до пункта «Б» дошло только пять! Если вы полагаете, что шестой мешок с миллионами внутри попал ко мне, то сильно ошибаетесь. Вместе с мешком денег вы можете получить такое количество проблем, которое заставит вас забыть об этих деньгах. Большую часть этих денег получил некий Мастер по биржевым сделкам. Я вычислил его. Он был талантлив – в своём деле – не менее меня. Особенность его таланта – умение обрушивать акции той или иной компании. Если Архимед говорил – «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю», то этот мастер говорил – покажите мне компанию, и я скажу, во сколько обойдётся обрушение её акций. Мешок денег перекочевал к нему. Через интернет нашёл какого-то дурня, которого удалось убедить взять мешок в одной точке и отнести в другую. Спустя пару часов этот дурень, разумеется, скончался, но кто сумеет доказать, что это не было случайностью? Тот, кто помог ему скончаться, я таких людей называю «санитарами» и стал обладателем ста тысяч гонорара, что были обещаны тому дурню.

Некоторые для обозначения такой работы используют слово, начинающееся с буквы «у» и кончающееся буквой «а». Часто им неприятно выговаривать это слово, и они пользуются английским эквивалентом, начинающимся с буквы «к» и заканчивающимся буквой «r». Словно это заграничное слово звучит лучше. Не выход из положения. Я не суеверен, но глупая людская молва приклеивает к некоторым словам всё неприятное и негативное, что только может быть.

Например, слово «ростовщик». Вы слышали его – и сразу в вашем воображении возникает неприятный толстый тип, часто с невероятно большим носом, обливающейся потом от массы надетых на себя одежд из парчи и кашимира, и дрожащий от страха за кованный сундук, набитый деньгами.

А вы попробуйте без него обойтись. У вас есть надёжная и хорошо обдуманная идея – построить фабрику, которая будет давать тысячу золотых монет дохода. Но где взять те пять тысяч монет, которые нужны для того, чтобы эту фабрику построить? Времена докапиталистические. Банков ещё нет. Вы идёте к ростовщику, показываете и свой проект. Убеждаете его в перспективности. Ростовщик – не глупый человек, а специалист по инвестициям с большим опытом, как сказали бы в наши дни. Он раскрывает сундук и достаёт требуемые пять тысяч монет. За это вы в течении десяти лет будете платить ему по 600 монет.

Все в выигрыше. У вас есть фабрика, которая приносит хороший доход. Ростовщик возвращает ссуженные деньги с хорошим процентом. И даже простолюдины выиграли – у них теперь есть работа.

Продолжаете считать, что ростовщик – это плохо? Международный Банк Реконструкции и Развития – тоже плохо? А ведь он начался с тех самых ростовщиков, которые тысячу лет назад придумали чеки и векселя. Состоятельному идальго не нужно было брать в поездку кожаный кошель с золотыми монетами. Он шёл в Мадриде к надёжному ростовщику, который в обмен на сотню монет давал странное письмо с каббалическими символами, кое не могло заинтересовать в дороге ни одного вора. Но в Константинополе другой ростовщик, который даже не был знаком со своим мадридским коллегой, в обмен на это письмо отдавал ему те самые сто монет! Минус комиссионные, конечно. Сейчас мы называем такое письмо чеком. Вместо каббалических символов – водяные знаки.

Есть люди, от которых в жизни ничего не остаётся. Чёрточка между двумя датами. Никому не помог, никому не помешал. Но есть и те, которые мешают. Чёрт с ней, чёрточкой между двумя датами, она – что есть, что нет. Но чего стоит жизнь человека, который мешает провернуть миллионную сделку? Сам он с того ничего иметь не будет, всё равно останется чёрточкой, а другие пострадают. Волки в лесу избавляют фауну от больных и слабых животных, а в людском обществе санитары избавляют нас от тех, чей удел – оставаться чёрточкой между двумя датами.

Мастер в нужный день указал мне на компанию, акции которой внезапно упали – раза в четыре за неделю. Представляю, какое настроение было в те дни у сотрудников этой компании! Я купил большой пакет акций этой компании, даже ссуду брал. А затем акции этой компании помчались вверх, да так хорошо, что проскочили даже ту отметку, которая была до начала кризиса.

В результате я заработал больше, чем было в том мешке, который не добрался до точки «Б». Остальные мешки, кстати, также не обрались до этой замечательной точки – они попали в руки ФБР. Считайте это моим вкладом в борьбу с мировой наркомафией.

И – несомненное свидетельство моего таланта – у руководства банка не возникло и миллионной доли процента подозрения в том, что существует связь между потерей тех шести мешков и моей работой. В самом деле – какая может быть связь между регулярными проверками банка на наличие подслушивающей аппаратуры и перехватом в тысячах километров от банка группы курьеров с деньгами? Курьеры пытались скрыться, но разве от ФБР убежишь? Пропажа одного мешка отошла на второй план – в ФБР довольны, что поймали группу курьеров с поличным, а наркобароны решили, что один мешок в ФБР припрятали для себя.

С некоторых пор я прозвал подобные проекты «ощипыванием кур». Дома у меня стали появляться статуэтки различных курочек. Каждая курочка – успешно реализованный проект. Если ощипанная курочка была жирной, то я старался найти в магазинах дорогую фарфоровую курочку, если успех был поскромнее, что курочка оказывалась глиняной или пластмассовой. Мама обратила внимание на моё увлечение и даже мне подарила очень удачную статуэтку, изображавшую курочку и петуха вместе. Никакой проект с этой курочкой не был связан, и я спрятал статуэтку в подвале.

Новый проект, весьма дорогой и прибыльный для меня, обещал стать для меня следующей курочкой. Двух поездок на этот остров хватило, чтобы понять – интимная комната обустраивается не просто так.

Установить микрофон в комнате, обшитой изнутри металлическими листами, требовало совершенно иного подхода. Нет, и не может быть подвода электроэнергии. Не установить солнечные батареи – хемолюминесцентные лампы используют только во время совещаний, в другое время там царит мрак. Невозможна связь.

Я не привык пасовать перед трудностями. Маленький генератор, аккумулятор, микрофон и передатчик были вмонтированы в дверную петлю. Массивная стальная дверь была устроена так, что дверные петли оказывались внутри помещения. Это усложняло взлом снаружи – если дойдёт до такого. В дверную петлю был вмонтирован микроскопический пьезогенератор. При открывании и закрывании двери он вырабатывал электроэнергию. Немного, но для моего нанооборудования хватало. Изготовленный мною микрофон стал самым миниатюрным из тех, какие мне доводилось когда-либо делать. Я придумал поручение для работников охраны – время от времени, разумеется, когда в особняке нет хозяев и гостей и всё тихо – проводить диагностические проверки работы сигнализации. Вот, пожалуйста, готовая программа. Нажимайте клавишу «Пуск» и смотрите, как таблица заполняется красивыми зелёными пометками “Passed”. Тест длится 6–7 минут. Если хотя бы одна строка не удостоится значка “Passed”, то по окончанию теста нужно нажать кнопку “Send Log”. Техник немедленно свяжется с вами. Наша аппаратура очень надёжна, регулярные проверки не нужны, но если вы раз в неделю или раз в месяц прогоните тест – система останется довольна.