Рог Роланда и меч Гильома

Смотрит Роланд на графа Ганелона, хорошо знает, отчего тот пришел в такую ярость. С того дня, когда вероломный граф столкнул на турнире Роланда с его отцом Милоном Англерским, желая погубить своего пасынка, судьба уже не раз сводила юного рыцаря с коварным отчимом. Знает Роланд: завидует Ганелон его славе и удачливости, его ловкости и его знаменитому Дюрандалю. А больше всего не может злопамятный граф простить Роланду одну их встречу, что произошла как-то на сельской дороге.

Дело в том, что граф Ганелон был заядлым и азартным охотником — точь-в-точь император Карл. Бывало, неделями не сходил он с коня, преследуя добычу. Однажды целую осень проохотился Ганелон в окрестностях Ахенского дворца. Леса вокруг королевской столицы густые и кишмя кишат всякой живностью. Травил Ганелон лис и зайцев, лосей и медведей, но самой лакомой добычей были для него кабаны. Любил Ганелон вкусно поесть и в этом своем пристрастии не отставал ни от короля, ни от его пэров.

Обычно перед обедом сами знатные охотники зажаривали на вертеле свою добычу — кому что было по вкусу. Ганелон же больше всего на свете любил жареную свинину, отчего и попал в обидную и постыдную переделку.

Так вот, на исходе охоты выследил Ганелон кабанье стадо, пустился его преследовать и далеко опередил своих слуг и сотоварищей по полевой потехе. В пылу охоты выскочил Ганелон на сельскую дорогу и увидел впереди огромное облако пыли.

— Вот они! — возликовал граф и с копьем наперевес врезался в самую гущу пыли, с наслаждением слыша визг, хрюканье и топот копыт. Когда же налетевший ветер разогнал пыль, неудачливый охотник с огорчением понял, что принял за кабанов обычное стадо свиней, которых погонщики-мясники, вооруженные дубинами и ножами, вели в столицу на королевскую кухню. Две жирных свиньи, заколотые Ганелоном, лежали на дороге, остальные бросились врассыпную.

Пастухи, рассвирепевшие от неожиданного и дерзкого нападения, от досадной задержки, да еще при виде свиней, убитых в суматохе, решили выместить свою злость на этом неведомом разбойнике, закованном в латы.

Добрый удар дубины сбил графа с коня, свинопасы навалились на него всей оравой и вскоре подвесили беднягу на придорожный дуб, обмотав веревку вокруг железного ворота рыцарского шлема. Графу не грозила опасность задохнуться, но его положение было постыдным: Ганелон вертелся на веревке, тяжесть вооружения тянула его за шею, подбородок упирался в железо.

— Негодяи! — хрипел граф. — Будьте вы прокляты!

Между тем погонщики, бросив у ног своего пленника двух убитых свиней, собрали стадо и отправились дальше, не обращая никакого внимания на проклятия их обидчика.

На счастье графа, вскоре на дороге показался всадник. С одного взгляда оценив отчаянное положение подвешенного рыцаря, всадник перерубил веревку, и Ганелон шлепнулся у ног его коня в придорожную траву.

— О! Это вы, граф? — воскликнул всадник. — Государь беспокоится, куда вы запропастились, и послал меня пригласить вас на сегодняшний ужин.

Со злобой и яростью признал Ганелон в своем спасителе юного Роланда.

— Благодарю за помощь, — скривился он, с трудом поднимаясь на ноги. — Однако не воображай, что ты меня спас. Я бы и сам без труда выпутался из этой небольшой неприятности. К тому же я не из тех, что любят одолжаться, и предпочел бы лучше умереть, чем быть тебе обязанным.

Резко повернувшись, ослабевший граф не удержался на ногах и под смех Роланда свалился в пыль подле свиных туш, распростертых на дороге.

Вечером он, как ни в чем не бывало, восседал за пиршественным столом при дворе Карла Великого. Однако, когда подали его любимую свинину, граф отказался.

— Вы злопамятны, граф, — весело окликнул его Роланд, сидевший напротив, — это нехорошо. Вы, может быть, отталкиваете старого товарища по несчастью! Или вы забыли, как он выглядит?

Ганелон посинел от злобы.

— Я ничего не забываю, — пробормотал он. — Я ничего не забываю…

Не забыл и Роланд про этот случай. Знает: готов его отчим на все, лишь бы отомстить своему удачливому пасынку.

Однако Роланд горд и отважен.

— Государь, — сказал он Карлу Великому, — если граф отказывается ехать к Марсилию, я по-прежнему готов его заменить!

Почернел Ганелон от гнева:

— Ты не замена мне, Роланд! Я тебе не сеньор, а ты мне не слуга. Если велит король — я исполню свой долг. Что ж, поеду я к маврам в Сарагосу. Но чует мое сердце: натворю я безумств у неверных, утолю свой гнев и свою обиду!

При этих словах графа Роланд рассмеялся ему прямо в лицо, еще более разъярив Ганелона.

— Я ненавижу тебя! — процедил он сквозь зубы Роланду. — Неправедно я избран в послы, и это ты подстроил… Государь! — громко обратился он к королю. — Я готов исполнить вашу волю. Я знаю, нет возврата тому, кто отправляется к маврам. Помните, государь: вы отдали мне в жены вашу сестру Берту… Передайте ей от меня поклон, скажите, что всего на свете дороже она графу Ганелону!

— Что-то вы разнежились, сударь! — нахмурился король. — Пора вам исполнять мой приказ.

Протянул Карл Ганелону свой жезл и перчатку, чтобы знали неверные, от чьего имени прибыл к ним посол. А Ганелон все не может успокоиться:

— Ваш племянник виной тому, что я еду на верную смерть. До гроба буду я его ненавидеть! И его, и всех пэров, любящих Роланда, и Оливье, с которым он так дружен… Все мне враги! Всем им бросаю я при вас вызов на смертный бой!

— Умерьте злость, граф! — оборвал его Карл. — Не мой племянник, а я, ваш король, велю вам немедленно отправляться к Марсилию.

— Я готов исполнять вашу волю, — повторил Ганелон, — и достойно приму смерть, как приняли ее Базан и Базилий!

Задрожали у Ганелона руки, уронил он королевскую перчатку наземь, а самому впору сквозь землю провалиться от стыда и неловкости.

— О Боже! — воскликнули французы. — Недоброе это предвестье! Бедой грозит нам посольство Ганелона!

— Что ж, увидим, — потупился граф.

Вручил король ему письмо к сарацинскому царю, осенил посланца крестом и отправил в дорогу.

Вернулся Ганелон в свой шатер, выбрал из всех своих боевых доспехов самый лучший, надел на сапоги золотые шпоры и привесил к бедру знатный меч Морглес. Может, не так он мощен, как королевский Жуайёз, и не так крепок, как Дюрандаль Роланда, но и он не раз спасал хозяина от гибели. Хитер Ганелон. Знает — не Морглес выручит его ныне в трудном деле, но умная речь и тонкая уловка. Не гнедой в яблоках скакун Ташбрюн принесет ему удачу, но быстрота мысли и расчетливость замысла.

Тяжелый меч, скакун гнедой, — Граф едет за своей судьбой. И мы рассказ продолжим свой, Аой!

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ

По дороге в Сарагосу. — Сговор. — Речи Ганелона. — «Не грозить ему должно, а внимать!» — Письмо Карла. — Две клятвы. — Меч, шлем и серьги. — Звук Олифана. — «Я вернулся живым, но тебе живым не бывать!» — Ключи от Сарагосы. — Лев султана Абдуррахмана. — Вещие сны Карла. — Коварный совет Ганелона. — По две стороны Пиренеев.

тени высоких олив скачет граф Ганелон. Рядом с ним — хитрый Бланкандрен: его расчет удался, с доброй вестью спешит он назад к царю Марсилию. Позади них на арабских скакунах поспешает и все сарацинское посольство.

Хитер Бланкандрен, но и Ганелон не промах. Завели они тонкую беседу, стараясь не выдать друг другу свои лукавые помыслы.

— До чего же могуч ваш Карл! — сказал мавр. — Дивлюсь я его силе. Столько краев он уже завоевал: Апулию и Калабрию на востоке, Саксонию на севере, к англам проник через соленое море да заставил платить их налог в пользу папского престола. Неужели мало ему земли? На что ему наша нагорная страна?

— Таков уж норов у Карла, — ответил франк. — Его воля! Кто осмелится с ним тягаться? Кто его переборет?

— Бесстрашны и благородны французы, — продолжал араб. — Только напрасно Карлу-властелину внушают его графы и герцоги гордые мысли, напрасно подают ему злые советы, подстрекают его на раздоры. Так можно и короля погубить, и народ обречь на мытарства.

— Сударь, — ответил ему Ганелон, бросив на собеседника острый взгляд, — нет таких советчиков у моего короля. Разве что один Роланд, королевский племянник, смущает своего дядю надменностью, что ни день, играет со смертью, убеждает его не прекращать с вами войны, ищет себе погибели и позора!.. Видел я однажды, когда отдыхал Карл, скрываясь от зноя в тенистом саду, как подошел к нему Роланд — дорожная пыль покрывала его латы, кровь засохла на беспощадном Дюрандале. Перед тем разграбил он вашу Каркасону, сравнял с землей ее башни и стены, убил сарацинских героев — Тимиза и Бальдрага. Так вот, вижу я: подносит он Карлу пурпурное яблоко — символ императорской власти — и говорит: «Вот так же, дядя, преподнесу я вам в подарок венцы и короны всех земных государей!» Пора бы, — добавил Ганелон, — укоротить норов этому хвастуну, покарать его дерзость и чванство. Кому не ведомо, что он каждый день рискует головой? Умрет обидчик — и воцарится на земле долгожданный мир и покой.

— Я наслышан о жестокостях Роланда, — сказал Бланкандрен, удерживая своего ретивого скакуна. — Однако неужто он так зол и беспощаден, что решил завоевать все земли и поработить все народы? Отчего же он так храбрится? Где найти ему рать для таких войн?

Ганелон криво улыбнулся:

— Вы, видимо, не знаете, сударь, как его любят франки. Он им дорог и мил, и они ему верны. Никогда они не изменят Роланду. К тому же он не жалеет для них ни серебра, ни золота, дарит им коней и мулов, дает им вволю шелков и доспехов — всего, чего им угодно! Карл души в нем не чает, что ни попросит племянник — тот все исполнит. Помяните мое слово: не только Запад, но и весь Восток покорит этот рыцарь своему владыке!

Далека дорога до Сарагосы. Ехали наши путники проезжими путями и лесными тропами, пересекали реки и взгорья. Понял Ганелон, что запали его слова в душу Бланкандрена, что пуще всех недругов возненавидел сарацинский посол королевского племянника. Раскусил араб и характер франкского графа, оценил его трусливое лукавство. Так долго ехали они вместе, что успели столковаться. Дали они клятву друг другу погубить Роланда.

Добрались послы до сарацинской столицы и поехали прямо к дворцу царя Марсилия. Там сошли они с коней под вечнозеленым тисом, прошли вперед, туда, где в царском саду, под сосной, стоял высокий трон испанского повелителя. На александрийской парче, в окружении двадцати тысяч мавров, сидел царь и в глубоком молчании ждал, когда приблизятся к нему Бланкандрен с Ганелоном.

— Да хранят вас, государь, наши боги Магомет и Аполлен! — сказал сарацинский посол, поклонившись Марсилию. — Я изложил вашу волю императору Карлу, но он не дал ответа, лишь воздел руки к небу, вознося хвалы своему богу. Карл прислал к вам этого французского графа, благородного и честного. Пусть он сам скажет, что привез — мир или войну.

— Послушаем посла, — молвил Марсилий.

Опытный Ганелон успел по дороге обдумать ответ и повел речь умно и искусно:

— Мой владыка Карл Великий повелел тебе, царь, передать вот что. Коль примешь ты Христов закон, даст тебе король во владение половину Испании. А коль не согласишься, прикажет тебя схватить и отправит в цепях в наш стольный город Ахен. Там тебе вынесут правый приговор и предадут позорной казни.

Царь Марсилий прямо пятнами пошел от гнева, слыша такие дерзкие речи. Схватил он свой златоперый дрот и хотел метнуть его в наглого графа. Насилу удержали царя его мудрые вельможи.

А Ганелон схватился за меч и вынул его из ножен на два пальца.

— Мой Морглес! — воскликнул франк. — До чего же ты красив и светел! Пока я тобой препоясан, пока сжимает моя рука твою рукоять, не скажет про меня император, что в чужом краю погиб я один. Нет! Со мной погибнут лучшие из недругов!

Переполошились арабы.

— Надо их развести! — кричат. — Не допустим смертного боя!

Уняли они своего царя, вновь усадили на трон, покрытый драгоценной александрийской парчой, и один из вельмож воскликнул:

— Напрасно, государь, замахнулись вы дротом на посла. Не грозить ему должно, а внимать!

— Царь, — промолвил граф Ганелон, — не впервой сносить мне тяжкие обиды, хватит у меня на то силы и разума. Но даже если ты предложишь мне все золото, что есть на свете, дашь все сокровища, которым славятся испанские земли, все равно я не стану молчать и без обиняков скажу то, что просил передать император Карл своему смертельному врагу!

Сбросил он с могучих плеч плащ, подбитый соболями, наполовину вытащил меч из ножен, сжал грозно правой рукой золотую рукоять.

— Ай да боец! — вскричали в восхищении неверные. — Вот смелый рыцарь!

— Царь, — продолжал между тем французский посол, — ни к чему не приведет твой гнев. Крестишься — и получишь половину Испании. Другую половину возьмет себе граф Роланд. Будет у тебя соправитель гордый и кичливый, но так распорядился король наш, великий Карл. Сам прочти, что он пишет.

Выхватил Марсилий королевское письмо из рук Ганелона, сорвал в ярости печать, бросил наземь воск, развернул тонкий пергамен, на котором писал свои грамоты франк-завоеватель.

— Король припоминает мне свои обиды, — сказал он маврам, — поминает своих послов Базана и Базилия, которых я предал казни у Антильских гор, и велит отдать ему в заложники моего дядю-альгалифа. Не то, пишет Карл, лишусь я и чести, и жизни.

Тут бросился к царскому трону юный царевич Журфалей, сын Марсилия.

— Отец! — вскричал он. — Вижу я, что франкский посланец явился сюда осрамить нас и обидеть. Разреши мне сквитаться с ним за его дерзость, а я уж заставлю его распроститься с собственной жизнью!

При этих словах Ганелон, ни секунды не промедлив, обнажил меч и прижался спиной к высокой сосне.

— Постойте, государь! — шепнул Бланкандрен Марсилию. — Не доведите до расправы — так все дело можно погубить! Француз по дороге мне поклялся, что будет нам другом.

— Вот как? — удивился Марсилий и отвел в сторону графа Ганелона.

— Граф, — сказал он послу. — Кажется, я вас обидел понапрасну. Чуть не убил вас в сердцах моим дротом. Примите же в залог нашей дружбы этот соболий мех — надеюсь, дорогой подарок загладит вашу обиду.

— Охотно принимаю ваше подношение, государь, — почтительно ответил Ганелон, — и пусть Господь ниспошлет вам милость!

— Поверьте, граф, я готов полюбить вас всей душой, — продолжал Марсилий, — и хочу побольше узнать о вашем славном Карле. Говорят, он уже совсем стар, одолели его труды и годы. Сколько земель он завоевал! Сколько мечей отразил его непробиваемый щит! Сколько властелинов он пустил по миру! Когда же, наконец, он перестанет сражаться и укротит свой норов?

Тут-то Ганелон и открыл свое мстительное сердце.

— Смел Карл и неподкупен, — произнес он, — и не будет мира, покуда жив Роланд, покуда живы отважные королевские пэры, покуда жив любимец Роланда доблестный Оливье! А до тех пор, пока они окружают Карла и пока состоит при нем его отборная двадцатитысячная рать, — никто не смутит его сердце, ничто не поколеблет его могущество!

— Любезный граф, — улыбнулся сарацинский царь, — у меня хватит сильных и красивых воинов, чтобы собрать войско не в двадцать, а в четыреста тысяч человек.

— Нет, этим вы не испугаете Карла. Не тешьтесь понапрасну своей силой, не миновать вам страшного урона. Следует поступить не опрометчиво, но мудро. Сдается мне, нужно послать Карлу такую дань, столько золота и подарков, чтобы кругом пошла голова у каждого франка. Когда же Карл отправится назад, в свою милую Францию, оставит он позади своего войска арьергард под началом Роланда и храброго Оливье. Вот тут вы на них и нападете — будет в арьергарде двадцать тысяч, а вы двинете на них все сто тысяч своих воинов. Нет для засады лучшего места, чем Ронсевальское ущелье, не выберутся франки из такой западни. И Роланд, и Оливье найдут смерть в этом походе, вы же будете вечно жить в покое и мире.

Обнял Марсилий Ганелона и повел его смотреть свои сокровища.

А потом поклялись они оба: один — предать, а другой — сгубить Роланда. Один — на мощах, вделанных в рукоять Морглеса, другой — на своей языческой книге.

И вот пришли к Ганелону верные бароны Марсилия.

— Возьмите, граф, этот меч, — сказал один, — таких мечей еще никто не нашивал, за одну рукоять я заплатил тысячу червонцев. Примите его в знак приязни, пособите нам сгубить Роланда, устройте, чтобы застали мы его в арьергарде.

— Да будет так! — ответил Ганелон.

— Вот шлем, — сказал другой язычник, — нигде в мире не найти такого крепкого шлема, самое твердое железо пошло на его выделку. Возьмите его, граф, и сделайте все, чтобы посрамили мы кичливого Роланда.

— Да будет так! — ответил Ганелон.

— Сударь, — сказала царица Брамимонда, — муж и все вельможи вас чтут и любят. Чту вас и я, граф! Свезите эти богатые серьги вашей жене — нет таких ни в Риме, ни в Ахене, — и пусть станет ваша жена мне верной подругой.

— Да будет так! — ответил Ганелон и глубоко в сапог упрятал подарок царицы.

Подозвал Марсилий своего казначея:

— Готова ли дань для Карла?