Собачья жара

– Если человек ведёт себя как провокатор, – заметил Феомнест, – значит, он таковым и является, состоит он на службе в Провокации или нет. Это называется «объективное вменение признака», аналогичный пример разобран Логвином в его парадоксе о мальчике, воспитанном амазонками, и не знающем о своём поле…

– Я уверен, что Гипербол честный человек, – упёрся Аркисий.

– Строго говоря, честность и служба в Провокации вполне совместимы, если у человека есть определённые убеждения, – принялся было за своё въедливый логик, но старик махнул рукой:

– Давайте не гадать о том, кто он такой, а послушаем, что он говорит. Всё ведь просто. Маленький народ отстаивает свою независимость, а римляне, такие гуманные и цивилизованные, пытаются принудить их жить по своим обычаям. В сущности, это крайне несправедливо.

– Их пытаются принудить не убивать людей перед статуями демонов, – кротко заметил Марон.

– Я не одобряю этого, – возвысил голос Ном, – но считаю, что добро нельзя творить с помощью насилия. Если они злы, это не значит, что мы должны им уподобляться во зле!

– Мы уже посылали к ним проповедников. Помните, что они с ними сделали? – так же кротко поинтересовался Эбедагушта.

– Я же сказал, что не одобряю насилия ни в каком виде! – взвился высокоучёный Ном. – Насилие порождает насилие, зло творит зло, неужели мы до сих пор не можем усвоить такой простой истины? Наша история темна и кровава! Сколько ещё веков понадобится нам, чтобы стать воистину разумными людьми?!

– О, кстати! – вдруг вспомнил Световит. – У Харитона вышел новый роман, как раз на историческую тему.

– Что Харитон может написать нового, если он давно умер? – удивился Эбедагушта Марон. – Или найдено какое-то неизвестное его произведение? Я читал в молодости повесть о Херее и Каллирое, она была недурна…

– Наш друг, – ответил логик, – говорил не про Харитона Афродисийского, но про современного сочинителя, фантаста в лукиановом духе. Если, конечно это тот Харитон, который родом из Мегалы.

– Он самый, – подтвердил Световит.

– Кстати, не понимаю, почему этот небольшой городишко называют «великим», – придрался Ном.

– Мегала по-славянски – Вышгород, в значении не «великий», а просто «высокий», – начал было объяснять Световит, но рассмеялся и махнул рукой, – хотя в Италии есть деревни больше нашей столицы. Пусть будет Мегала. Или Михала, как говорят славяне.

– Я что-то такое читал… – Ном потёр лоб. – Безвкусная политическая риторика. Что-то про заговоры против отечества.

– Политические взгляды его довольно радикальны, – признал логик, – но в литературном отношении он интересен.

– Он, кажется, ещё и противоаравийски настроен, – вспомнил Ном. – Приличные люди стоят выше подобных предрассудков.

– Ну почему же, – вступил Марон, – аравийские народы не любили многие великие мужи, вот тот же Ноам из Хомы – великий филолог, его теория порождающей грамматики перевернула науку. При том он постоянно обличает аравийцев, хоть сам аравиец по крови… Будем снисходительны. Читаем же мы того же Лукиана, несмотря на все заблуждения его относительно нашей святой веры? Световит, так что за новый роман?

– И где он издан? – заинтересовался Феомнест. – Пожалуй, куплю: почитаю на досуге.

– Пока нигде, – по-славянски развёл руками Световит. – Я читал я его с экрана вычислителя. Мне переслали его друзья из издательства, но я поклялся, что никому не покажу его, пока не выйдет книжка, а это нескоро. Иначе я нарушу римский закон об обращении данных.

– Закон суров, но это закон. Но рассказать-то о романе ты можешь? – осведомился Феомнест. – Неизвестно, когда ещё его издадут. А меня интересует не столько слог и мелкие детали, сколько общая идея.

– Слог важен, как и мелкие детали, – тут же возразил сириец, – в деталях обитает Бог. Но именно поэтому я не против того, чтобы узнать содержание заранее: ведь это не испортит мне удовольствия от чтения, если я буду это читать.

– Простите старика, – желчно сказал Аркисий, – но я лучше послушаю речь Гипербола, чем буду обсуждать творчество сомнительного писаки, от которого нет никакой пользы отечеству.

Все сконфуженно замолчали. Некоторое время было тихо, только плескалась вода в бассейне. Славянин нахмурился и внимательно посмотрел на высокоучёного Аркисия.

– Ладно, – наконец, махнул рукой старик. – Пожалуй, я погорячился. Световит, расскажите. Вы избавите меня от нужды знакомиться с этим сочинением.

– Хорошо, – не стал чиниться славянин. – Это так называемая альтернативка. Роман охватывает историю нашего мира, какой она могла бы быть, если бы история Персии сложилась иначе…

– Вот уж невыигрышный сюжет, – фыркнул Аркисий. – В истории Персии нет ровно ничего непредсказуемого. Если бы он избрал Египет или Лидию, это было бы, по крайней мере, любопытно. Но Персия?

– Это-то и интересно, – невежливо перебил славянин. – В эпоху царя Ахашвероша…

– Артаксеркса? Какого именно? – уточнил дотошный Аркисий.

– Самого первого, Благого. Так вот, в его правление случился такой эпизод: истребление племени иудеев. Около пятисот лет до Рождества Августа.

– Да, припоминаю, – наморщил лоб Аркисий. – Геноцид – ужасное преступление, но в те времена бывало и не такое. Хотя, – он сморщился ещё заметнее, напрягая ослабевшую память, – вроде бы племя с таким названием истребил бабилонский царь? Как же его звали? У него какое-то длинное неблагозвучное имя…

– По-гречески – Навуходоносор, – сказал логик. – Очень неудачливый правитель. Его внук, Бальтасар, или как его там, известен сказкой об огненной руке, начертавшей на стене некое пророчество, которое никто не смог прочитать, в чём можно усмотреть забавный логический парадокс…

– Припоминаю, – перебил его Эбедагушта Марон. – Один из сирийских отцов истолковал эту историю в благочестивом духе…

Аркисий Ном охнул и зажал уши ладонями. Друзья переглянулись и дружно рассмеялись.

– История такова, – принялся за рассказ Феомнест. – Племя иудеев попало в плен к бабилонянам, а потом к персам. Персы обращались с ними хорошо, и даже разрешили иудеям вернуться на родину, но они предпочли остаться в Персии. Там они захватили все ключевые позиции в торговле и в администрации. Сейчас нечто подобное говорят об аравийцах…

– Вот-вот, – встрепенулся Ном. – Я думаю, этот Харитон намекал именно на это, чтобы разжечь страсти.

– В общем, – перебил логик, – министр обороны Аман пошёл к царю и пожаловался ему на это несносное племя. Царь разрешил истребить тех иудеев, кто чинил обиды народу. Жертв было около семидесяти пяти тысяч, в основном тех, кто занимал хорошее положение. В дальнейшем, – в голосе Феомнеста послышалось некоторое сомнение, – Амана обвинили в жестокости и клевете на невинных. Кажется, в конце концов он был повешен… Но выжившие иудеи лишились своего положения и стали изгоями. Потом подобное случалось в иных местах, где иудеи обитали – кажется, этот народец успел надоесть всем. Остатки племени растворились в других племенах. Поговаривают, аравийцы произошли от тех самых иудеев, смешавшихся с какими-то другими чужестранцами, но это сомнительно, – закончил он.

– Авва Фалассий Ливийский писал что-то об этих иудеях в своей «Истории ересей и лжеучений», – припомнил Эбедагушта Марон. – Кажется, иудеи поклонялись некоему могущественному демону, называя его Богом и Творцом, чтобы снискать его милость?

– Такое учение контрадикторно противоположно учению гностиков, которые говорили, что сам Творец является могущественным злым демоном, – включился Феомнест, – и оба эти учения контрарно противостоят учению афеистов, согласно которому в мире не существует никаких духовных сущностей, ни добрых, ни злых…

– Можно мне продолжить? – перебил грубоватый славянин. – Харитон описывает, каков был стал мир, если иудеи не были бы истреблены. По его версии, из-за какой-то еврейской красавицы, соблазнившей персидского царя и оклеветавшей праведного Амана, царь передал всю власть её дяде, злодею Мордехаю. Под его началом иудеи уничтожили персидскую знать, вырезав всю элиту страны. После этого они стали действовать как настоящие грабители и вывезли из Персии огромные сокровища, тем самым навеки подорвав её мощь. Потом часть иудеев переселилась в местность, на которую они издревле посягали, и назвали её своим именем. Но большая часть племени осела в цивилизованных краях, в том числе и в Риме, где они достигли за счёт финансовых махинаций неслыханного могущества. В конце концов они приблизились к тому, чтобы захватить власть в самом Риме, а также в других царствах. Управлялись же иудеи из своей страны, где они выстроили храм их главного демона.

– Интересно, – вклинился Эбедагушта, – а как же Воплощение? Неужели Господь наш Август потерпел бы подобное? И как вывернулся этот Харитон?

– Тут он отступает от христианской веры, – вздохнул Световит. – По его версии истории, опасность, угрожавшая Вселенной от иудеев, была столь велика, что Творец воплотился не в Кесаряе Августе, как это было на самом деле, но в каком-то иудее, бродячем проповеднике. Он пошёл на это, чтобы разрушить еврейский заговор изнутри.

– Кощунство, к тому же неумное, – сириец повёл смуглыми плечами.

– Да, неудачно, – согласился логик. – Очевидно ведь, что Господь, став человеком, не мог не стать могущественнейшим из людей, что Он и совершил, выбрав участь величайшего правителя своего времени. Иначе как бы он освободил людей? Разве кто-нибудь, кроме Кесаря Августа, мог бы запретить рабство, сделав всех свободными, равно как и уравнять граждан и неграждан, патрициев и плебеев, открыв дорогу человеческим способностям?

– Вообще-то такие реформы пытались проводить многие правители, – принялся рассуждать высокоучёный Аркисий. – Даже в Египте был фараон, мечтавший о чём-то подобном, равно как и в Китае находились правители, любившие людей и мечтавшие о переменах. Что касается Персии, мы знаем, что последователи Маздака проповедовали полное равенство и общность имуществ…

– Это было уже после Воплощения Августа, – уточнил Феомнест, – и под влиянием его деяний. Интересный пример логической ошибки: вывод более сильного тезиса из менее сильного. Из равенства возможностей не следует равенства действительного, и равенство прав не означает равенства полномочий…

– Так или иначе, – перебил Эбедагушта, – никакой смертный правитель не способен провести такие реформы, так как за ними неизбежно следует всеобщий бунт сильных мира сего… Взят был Кесарь Христос бунтовщиками, ведомыми Пилатом Понтийским, сим Брутом новым, и судим был судом неправедным, и распят на конском ристалище, – нараспев прочёл благочестивый сириец из Краткого Евангелиона, – и страдал, и умер, и был погребён. И воскрес во славе, и покарал злодеев, и утвердил новый закон Рима. И по завершению славных деяний взошёл живым на Небеса, и сел одесную Отца. И паки грядёт со славою судить живых и мёртвых.

Собеседники замолчали. Всем представилось одно: Рим, Циркус Максимус, беснующаяся толпа, и посреди главной арены – высокий крест, к которому пригвождён истерзанный человек в золотом венце.

Даже скептик Аркисий невольно прошептал: «Господи Августе Христе, сыне Божий, помилуй нас».

– Но вернёмся же к нашим баранам, – отвлёк присутствующих от высоких переживаний Феомнест. – Что дальше?

– Дальше Харитон становится неубедителен, – признал Световит. – У него Кесарь Август – всего лишь человек, хотя и могущественный. Творец же, как и уже сказал, воплотился в нищем иудее, который своей проповедью подрывал единство иудеев, за что и был казнён.

– Пилатом? – на всякий случай уточнил логик.

– Да. В харитоновском романе Пилат – римский наместник в Иудее в должности перфекта. У Харитона он вступает в сговор с иудеями, распознавшими во Христе врага их мерзкой религии.

– Ну хоть это не лишено убедительности, – снизошёл Ном. – Что же дальше? Кесарь воскрес и покарал вредоносное племя?

– О воскресении Харитон пишет невнятно, – сказал Световит. – Во всяком случае, Рим остался языческим. Христианство же тайно распространилось среди иудеев, а потом и среди других народов. Но один из кесарей, Тит Праведный, узнаёт от христиан о злочестии иудейского племени и их планах по порабощению мира. Тогда он нападает на их страну и главный город, и даже разрушает храм, где они приносили своему демону кровавые жертвы. Иудеи, однако, успевают спасти свои сокровища, которые прятали в храме. Потом они умерщвляют праведного Тита с помощью какой-то женщины, иудейки, бывшей его тайной любовницей…

– Два раза один и тот же сюжетный ход? Плоско, – заметил Феомнест.

– После же, – продолжал славянин, – иудеи основывают заговор против Рима и всех людей, рассчитанный на столетия. Свои сокровища они тратят в основном на то, чтобы вскормить врагов цивилизации, ибо принимают решение стереть с лица Земли образованность и культуру и погрузить наше отечество и весь мир во мрак невежества…

– Ну, это уже полная чепуха, – сказал Аркисий. – Жизнь невозможно повернуть назад.

– Почему же? – не согласился Феогност. – Представьте себе, что, скажем, Мусейон был бы уничтожен пожаром, как при Гае Кесаре Предтече. Это не остановило бы прогресс, но задержало бы его надолго.

– Вот, вот именно! – Световит поднял палец. – Собственно, в романе описывается именно это, а всё остальное – лишь предыстория. Харитон написал книгу о том, как иудеи вложили средства в уничтожение Мусейона. В двести семьдесят третьем году они подкупили кесаря Аврелиана, который нуждался в деньгах для подавления бунта. Условием кредита было сожжение библиотеки Мусейона, что тот и исполнил.

– Дешёвая конспирология, – Аркисий Ном вытянулся на ложе до хруста в спине, – к тому времени уже существовало книгопечатание.

– В мире, измышленном Харитоном, иудеи не допустили его появления, – ответил Световит. – Они тайно убивали изобретателей и учёных, а если не могли – истребляли или порочили их труды. Так они поступили и с трудами Герона!

– То есть эолипил не было создан, и сила пара осталась неизвестной людям? – уточнил Феогност. – Мне кажется, это излишнее предположение. В мире, где сохранилось рабство, мускульная сила должна быть дешевле пара, особенно на первых порах. Только там, где рабочие руки стоят дорого, возникает потребность в технике. Труды Герона остались бы просто невостребованы…

– Давайте заканчивать, – попросил Аркисий. – Что там дальше?

– Я пока не дочитал до конца, – признался славянин. – Кажется, мир погружается в упадок, именуемый у Харитона Тёмными Веками. В эпилоге описывается наше время, представленное в виде диком и отталкивающем.

– Ну что ж, любопытно, – не без разочарования в голосе подытожил Феомнест, – хотя я ожидал от Харитона чего-нибудь более оригинального, с множественными перипетиями и неожиданным финалом. Похоже, ему не стоит браться за большую форму.

– Странно и непонятно, – добавил сириец, – зачем этому Харитону понадобилось богохульствовать, представляя Спасителя нашего в неподобающем виде. Это не только кощунственно, но и безвкусно…

– О, насчёт вкуса, – логик досадливо хлопнул себя по лбу, – как я мог забыть? Мой друг Камерарий, ботаник, путешествующий по Индии, вчера прислал мне корзину смокв необычайной сладости: интересный природный феномен. Я продегустировал их с охлаждённым белым хиосским вином – разумеется, в научных целях. Сочетание показалось мне интересным. Не желают ли коллеги принять участие в исследовании?

– Пожалуй, – оживился сириец, – сегодня ведь, кажется, вино дозволено.

– Суеверие, – не удержался высокоучёный Аркисий, – Христос Август не вводил никаких постов, всё это позднейшие выдумки суеверных людей.

– Стоит ли это обсуждать, – удивился логик, – ведь мы же говорим о фигах и вине, то есть о дозволенном в любом случае. Не всё ли равно, запрещено ли нам что-нибудь иное, если мы на него не посягаем? С логической точки зрения…

Световит демонстративно зажал уши.

– Кратко, но убедительно, – признал Феомнест. – Что ж, давайте справим скромные Плинтерии и не забудем про дар Икария.

– Простите невежду, – спросил Эбедагушта Марон, вставая с ложа, – но о чём идёт речь? Плинтерий – это какой-то древний бог?

– Плинтерии – языческий праздник в честь Афины-Мудрости, – принялся объяснять Феомнест, – он праздновался как раз в это время. Богине приносили в жертву фиги…

– Что касается смокв, – оживился богослов, – вчера мне попалось интересное толкование аввы Феона на притчу Августа о смоковнице, где он сравнивает её с Римом…

Логик открыл было рот – и поперхнулся.

– Иногда фига – это просто фига, – сказал он, откашявшись. – Давайте, что-ли, в самом деле попробуем плоды на вкус, а то наша беседа стала пресноватой.

– Тому виной неудачно избранная тема, – заметил сириец. – Что касается обсуждавшегося опуса, его цель кажется мне странной и непонятной, – добавил он.

– Но что страннее, что непонятнее всего – не удержался Аркисий, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой. Во-вторых… – он запнулся, потом решительно махнул рукой, – но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…

– Ах да, – Световит звонко хлопнул себя по лбу. – Я хотел переговорить с высокоучёным Номом по одному вопросу. Мы присоединимся позже, – бросил он логику и богослову.

Феомнест кинул на него странный задумчивый взгляд и вышел. Следом прошлёпал босыми ногами сириец.

Световит прислушался к шагам. Когда те затихли, он повернулся к Аркисию, сидящему на ложе.

Старик смотрел на Световита тяжёлым взглядом исподлобья.

– Fac quod debes, – сказал тот на латинском, – у тебя есть три месяца.

– Я не буду разговаривать на языке приказов, – решительно сказал старый учёный. – В любом случае, я ничего не должен. Принуждение не есть долг, как сказал бы Феомнест.

– Я могу повторить то же самое по-гречески, – холодно сказал Световит, – но смысл от этого не изменится. Ты прекрасно понял, что должен сделать и к какому времени.

– Три месяца? Даже если бы я согласился, это невозможно, – старик выставил перед собой руку, закрываясь от Свентовита. – У меня уходит не меньше недели на маленький рассказ.

– Брось, – резко оборвал его славянин. – Ты ведь написал за месяц ту непристойную повесть, подписанную аравийским именем?

Аркисий посмотрел на того с бессильной злостью.

– Если это тебя утешит, – добавил славянин, – вспомни Овидия. Он тоже пострадал из-за допущенной им непристойности.

– Чрезвычайно лестное сравнение, – сказал Аркисий с горечью, – но неточное. Овидия всего лишь сослали, а не заставляли писать под диктовку офицера Провокации. К тому же Спаситель Август его всё-таки простил.

– Странно было бы, если бы тайная служба была милосерднее самого Господа Нашего, – усмехнулся Световит. – В конце концов, чем ты недоволен? Ты не в тюрьме, не в ссылке. За свою работу ты получаешь вполне приличные деньги. К славе ты не стремился, даже наоборот – скрывал авторство. Страсть к злословию ты удовлетворяешь за наш счёт, причём твои сочинения не передаются тайно их рук в руки, как прежде, а публикуются уважаемыми издательствами…

– Мой Харитон непопулярен, – заметил старик. – Последняя книжка до сих пор пылится в книгохранилищах.

– Пусть тебя это не заботит, – поморщился славянин. – Важно, что её прочли несколько владельцев вилл в Альбанских холмах.

– Это важно вам, но не мне, – отбрил высокоучёный Ном.

– А разве не важна польза отечества? – нажал Световит. – Ты делаешь то, что доступно немногим – предотвращаешь злые умыслы.

– Я в это не верю, – старик глянул на собеседника исподлобья. – Зачем вам мой стилус, когда у вас есть мечи?

– Я объяснял тебе это много раз, – сказал офицер, подавляя зевок. – Когда злодеяние совершено, мы имеем право пользоваться мечами. Такими делами занимается Инквизиция. Но если нужно заранее разрушить замыслы противника, потребны иные средства. Для этого и существует Провокация. У нас есть свой арсенал средств, начиная от подкупа и шантажа…

– Вот именно, – не удержался Аркисий. – Это-то вы умеете.