Тюрьма имени свободы

Жизнь — как единственное дитя: ее любишь тем больше, чем меньше она того заслуживает.

* * *

Нет, из этой жизни живым не вырвешься!

* * *

Говорят, в состоянии клинической смерти некоторые чувствуют себя очень хорошо. Но разве это не естественно после нашей клинической жизни?

Эссе, сэр!

***

С тех пор, как мы перестали быть товарищами, мы сразу все стали господами. Но мы не господа, не настоящие господа, точно так же, как не были настоящими товарищами. Поэтому предпочтительнее обращение «сэр», статус которого ни у кого не вызывает сомнений.

Эссе, сэр! «Эссе» в переводе означает «проба пера», так почему бы нам не попробовать? А если мы в чем-то и ошибемся, то ведь еще древние заметили, что человеку свойственно ошибаться, поскольку, как они говорили, человеку не чуждо ничто человеческое.

Итак, сэр, начнем с того, что не чуждо.

Ничто человеческое

В основополагающей формуле: «Кто был ничем, тот станет всем», — заключена вековая мечта всех нищих, голодных, бесправных, бездарных, безмозглых, бесчестных, бесстыжих и бессовестных. Государство победившего люмпен-пролетариата было рассчитано именно на них.

Говоря, что ничто человеческое им не чуждо, древние вряд ли могли предположить, что это ничто, отделившись от человека, возьмет над ним власть и начнет его перелепливать по своему образу и подобию. Что возникнет государство, в котором на всех руководящих постах будет восседать ничто человеческое. А если пост окажется не руководящим, то ничто человеческое все силы приложит, чтобы сделать его руководящим, — будет ли это пост чиновника, дворника, сантехника или просто мальчика на побегушках. Потому что в стране победившего люмпен-пролетариата каждый, кто был ничем, должен непременно стать всем, чтобы подняться над другими из своего ничтожества.

Конечно, это ничто, придя к власти, прежде всего постаралось избавиться от тех, кто представлял собой что-то. Сначала оно избавилось от богатых, национализировав чужое добро, затем от недостаточно нищих (коллективизация и раскулачивание) и наконец от умных, талантливых, с царем в голове, потому что царь в голове опасен для любой власти.

Эссе, сэр! Время, однако, шло, и ничто, которое стало всем, все больше тревожилось: а вдруг оно снова станет ничем? И тогда оно отменило диктатуру люмпен-пролетариата и объявило, что отныне мы все будем жить по-человечески, поскольку ничто человеческое нам не чуждо. И пока население соображало, как это нужно жить по-человечески, ничто человеческое уже стало так жить.

Но от этого, сэр, оно не стало более человеческим. Ничто есть ничто, в нем всегда нечеловеческого больше, чем человеческого, хотя в чем-то оно человеческому не чуждо.

Первопроходцы светлого будущего

Сэр, по принципу стада можно построить сносную жизнь только для пастухов, чтобы остальных свободно доить и стричь, и даже резать, удовлетворяя свои потребности. И при этом говорить стаду: ваши дети будут жить лучше вас. Ваши внуки будут жить лучше вас. Как будто их не будут доить и стричь, а также резать, когда возникнет потребность.

Это была дьявольская выдумка — подсунуть людям вместо настоящего будущее, чтобы они работали в настоящем, а за работу получали в будущем. В светлом будущем, где кому-то будет светло, но кому именно — из нашей темноты не видно.

Первопроходцам уже и теперь светло. Они называются первопроходцами будущего, но светло им жить уже в настоящем. Где работал первопроходец Вышинский в голодные двадцатые годы? Начальником распределительного отдела Наркомпрода. Продукты распределял. А в тридцатые годы он уже жизни распределял: у кого отобрать, а кому пока оставить.

Эссе, сэр! Первопроходцы всегда стремились закрепить за собой власть, потому что власть кормит намного лучше, чем работа. Особенно когда работой ничего заработать нельзя — как при нашем развитом социализме и эмбриональном капитализме. Пройдут первопроходцы — самое лучшее съедят, за ними среднепроходцы подъедят, а заднепроходцам уже ничего не достается. И тогда заднепроходцы, разочаровавшись в светлом будущем, начинают требовать, чтобы им вернули их прошлое, которое отсюда выглядит намного светлей.

Но первопроходцы устремлены в будущее. Среди них и прежние пастухи, и новые, которые еще недавно были баранами. И все они выступают от имени стада как его полномочные представители. От имени стада они режут, доят и стригут, от имени стада превращают цветущую землю в пустыню. Зачем им пустыня? Сэр, это совсем нетрудно понять. Им нужно, чтобы голоса вопиющих в пустыне стали голосами их избирателей.

Люди результата

Путь человека результата начинается в том блаженном возрасте, когда он вырастает, как цветок, из горшка, и мама нетерпеливо спрашивает: «Ты уже?»

Он уже, сэр. На данном горшке он уже, но впереди у него множество других результатов.

Потому что он — человек результата. В школе он узнает, что Иван Грозный был изверг и злодей, но по результатам хороший человек, потому что он укрепил и расширил наше государство.

А декабристы, люди сами по себе хорошие, результата дать не смогли, потому что были страшно далеки от народа.

Эссе, сэр! Мы — люди результата. Дорога к нему длинная, финиша не видно, но он где-то есть. Когда-нибудь мы к нему придем, прибежим — пусть не мы, а те, что бегут за нами. Наши дети, наши внуки. Никто в мире уже не хочет бежать по нашей дороге, а мы бежим, мы умеем только бежать.

Но результат убегает от нас быстрей, чем мы к нему! приближаемся. Он бежит так быстро, что прибегает к нам с другой стороны и теперь не убегает, а за нами гонится.

Мы оглядываемся и приходим в ужас: Боже, какой результат! Морда страшная, злая, голодная, готовая все проглотить, на своем пути.

Эссе, сэр, проба пера! И этот результат мы столько лет догоняли! Неужели мы только для того его догоняли, чтоб теперь так позорно, так панически от него убегать?

Проект борьбы с преступностью

С преступниками, сэр, надо поступать с той же строгостью, что и с остальными гражданами государства, поскольку все граждане должны иметь с преступниками равные права.

Обчистил, допустим, вор квартиру, выбирается из окна, а под окном его дожидается налоговый инспектор. Оценивает украденное, выписывает квитанцию — сколько нужно внести в пользу государства. Украл на сто тысяч — девяносто девять отдай государству, а тысячу можешь оставить себе. Вынул у прохожего тысячу из кармана — девятьсот девяносто отдай государству, а на твою десятку оно не станет претендовать.

Частично это уже делается: украденное у частного лица конфискуется в пользу государства.

Можно и для пострадавших ввести налог на украденную стоимость. Для государства это будет добавочная стоимость — плюс к той добавочной, которую оно получает с продаж.

Эссе, сэр! Надо, чтобы преступник не мог сделать шагу без налогового инспектора, чтобы на всех углах, вместо милиционеров, стояли налоговые инспектора. Надо так придавить преступников налогами, чтоб им невыгодно было воровать. Точно так же, как мы придавили остальное производство.

Производство уже остановилось, преступность тоже остановится. Надо лишь создать такие условия, чтоб невыгодно было грабить, чтоб невыгодно было насиловать, убивать.

Римское право гласит: ищи, кому это выгодно. А если никому невыгодно, тогда некого будет и искать.

Проект всеобщего благосостояния

Со всеобщим благосостоянием дела у нас обстоят не так плохо. Многие граждане уже значительно повысили свое благосостояние, некоторые из них очень сильно повысили. Например, члены правительства, народные депутаты, генералы и адмиралы нашей доблестной армии, руководители крупных коммерческих структур. С этой частью населения у нас все обстоит благополучно.

Остается частичное благосостояние сделать всеобщим. Для этого имеется ряд замечательных, но, к сожалению, неосуществимых проектов. Наиболее осуществимым представляется один.

Нужно все население пропустить через правительственные, парламентские и коммерческие структуры. Все равно ведь от кадровых перемен ничего в государстве не меняется. Хоть и правильно сказано, что кадры решают все, но решают они исключительно для себя, тогда как должны решать для всего населения. Вот почему все население должно быть пропущено через эти руководящие структуры.

Попал туда на недельку — и обеспечен на всю оставшуюся жизнь. Другой попал — и другой обеспечен. И так все население.

Конечно, населения у нас много, но не так уж мало и руководящих структур. А времени до всеобщего благосостояния столько, что все население может через эти структуры пройти, вернуться назад и снова пройти. И опять вернуться — на все те же исходные позиции.

Светлый путь

Вы помните, сэр, как мы шли с вами к свету? Вышли затемно, чтобы прийти до темноты. Идем — и за каждым темнота в виде тени. Мы от нее уходим, к свету идем, а она за нами тянется. Правда, внизу, у наших ног, а это уже победа над мраком.

Вы помните, сэр, наш мрак? Один что-то взял по-крупному, другой что-то дал по-крупному. Третий в тени собственной жены завел себе совершенно постороннюю женщину. А у четвертого — надо же такое, сэр! — раскрыли в тени целую организацию. Он, конечно, оправдывается: все, мол, делалось за его спиной. Но спина-то его, а деньги казенные.

Да, темно мы жили. На иного посмотришь: сам маленький, плюгавенький, а темноту отбрасывает на километр. Но уже скоро, скоро с этим будет покончено. Наконец-то мы идем к свету!

Некоторые, правда, упираются: раньше, когда тени были длинные, они могли чего хочешь достать. И до пятого этажа достать. И до десятого этажа достать. А теперь и до второго не дотянешься: тени сокращаются по мере приближения к свету.

Сокращаются, но становятся гуще, темней. Меньше темных дел, но они более темные. Режут, не зная кого. Грабят, не зная кого. А какой-то старик завел себе новую семью, причем не в тени жены, а в тени совершенно незнакомой женщины. Ну, народ, понятно, восхищается: молодец, говорят, на старости лет!

Когда совсем к свету придем, будем жить как на ладони. Источник света над головой, и никуда от него не спрячешься. А как жить при этом, у всех на виду? У нас такое окажется на виду, что прошлая темнота покажется нам светлым раем.

Дополнение к сказанному

Блажен, кто верует (Грибоедов), блаженней — кто ворует.

Преступление и наказание растут на одном стебле (Эмерой), но преступление лучше плодоносит.

Платон мне друг, но истина дороже (Сократ) обходится.

Великие умы сходятся (Вольтер), но не всегда для великих дел.

Если враг не сдается, — его уничтожают (Горький). Если друг не сдается, с ним делают то же самое.

К честной жизни ведут многие пути (Цицерон), но нет среди них ни одного легкого.

Собственность — это воровство (Прудон), в особенности государственная собственность.

История всех существовавших до сих пор обществ была историей борьбы классов (Маркс) с цивилизацией.

Да, жалок тот, в ком совесть не чиста (Пушкин), и в ком чиста, и вообще в ком совесть.

Тюрьма имени свободы или Ностальгия по холере

Не нами сказано

Овца и волк по-разному понимают слово «свобода», в этом суть разногласий, господствующих в человеческом обществе.

Линкольн

Когда исчезает суд совести, обществу остается суд, в котором председательствуют тюремщики и палачи.

Фосколо

Забота тюремщика отдает эшафотом.

Гюго

У нас у всех достанет сил перенести несчастье ближнего.

Ларошфуко

Человек способен примириться с любой несправедливостью, если он при ней родился.

Марк Твен

С какой легкостью и самодовольством злодействует человек, когда он верит, что творит благое дело!

Паскаль

Где великий человек раскрывает свои мысли, там и Голгофа.

Гейне

В стране баррикад

Капля учила стихи: «Где с пулей — встань, с винтовкой — ложись, где каплей льешься с массами…»

В стране баррикад это была обычная ситуация, но Капля немножко не понимала: почему нужно вставать с пулей, а ложиться с винтовкой, а не наоборот? Но Капле нравились эти стихи. Ей нравилось быть каплей в бурном потоке.

И совсем ей не обязательно знать, куда мчится этот поток: орошает ли он поля, или затопляет населенные пункты. Она считает себя живительной влагой, но если ей скажут: с пулей встань, с винтовкой ложись… Капля твердо знает (хотя какая твердость у жидкости!), что тот, кто сегодня течет не с нами, течет против нас, льет воду не на ту мельницу. Однажды и о ней подумали, что она льет воду не на ту мельницу. Ей ничего не сказали, но она почувствовала вокруг какое-то охлаждение. Какое-то странное молчание. Будто на похоронах, а она как будто в гробу.

Ей захотелось оправдаться, но она не знала в чем. И перед кем. Никто ее не обвиняет, но Капля чувствует: атака на нее началась. Как в кинофильме «Чапаев»: пам-пам, пам-пам, пам-пара-рам-пам… Психическая атака. Вот тогда она дала себе слово: всегда литься с массами и никогда, никогда не выделяться из масс.

Капля была мягкая, чувствительная, а Винтик твердый и умный. Поэтому он писал книгу. Правда, в стол. Писал, писал и все в стол, в стол. Такое было впечатление, будто он ввинчивается в стол, но почему-то считалось, что он стол расшатывает, а не укрепляет. Его уже предупреждали: не расшатывай! Но он иначе не мог.

И однажды он услышал: пам-пам, пам-пам, пам-пара-рам-пам… Психическая атака. Та, в «Чапаеве», еще не была такая психическая, там, по крайней мере, было видно, откуда наступают. А тут — ну совершенно ничего нет, но что-то назревает, сгущается. И тихо так, еле слышно: пам-пам, пам-пам, пам-пара-рам-пам… Не на вас, а мимо вас. Но мимо вас, а не кого-то другого. Свистят мимо взгляды, как пули на войне. И вдруг — тихо так, вкрадчиво:

— А что автор хотел сказать в своем произведении?

Школьный вопрос. Как будто автор хотел сказать одно, а сказал совершенно другое.

И — без всякого перехода — здравицы, аплодисменты. Всем уже ясно, что автор хотел сказать. Такого в то время никто не хотел сказать, а автор хотел, он пытался. Он был по ту сторону баррикад, когда все были по эту. У него хватило твердости.

На баррикаде устанавливаются микрофоны, и все начинают от них выступать. От одного микрофона Винтик, от другого Капля, они теперь народные избранники. Раньше им говорить не давали, им мешали… Кстати, где они, те, кто мешал? Где их косые взгляды, неясные лица? Все взгляды прямые, лица ясные и открытые. И Капле от этого так легко. Вот когда она по-настоящему льется с массами. Каплей, конечно, а чем же еще? Чтобы литься с массами, нужно непременно быть каплей.

Сны Вассермана

Вассерману снились исторические сны. В одном он был Сократ, в другом — Юлий Цезарь. Кстати, познакомился с Клеопатрой, симпатичная женщина.

А однажды приснилось Вассерману, что он Чингисхан и ведет на Русь орду, причем не татаро-монголов, а татаро-евреев. И вдруг евреи взбунтовались: не хотим, говорят, идти на Русь, там наши родные братья украинцы. Лучше мы пойдем на Америку или на Западную Европу. Там, кстати, лучше и со снабжением.

В другой раз Вассерману приснилось, что он Фердинанд Арагонский. А жена у него Изабелла Кастильская. Они надеялись, что от этого брака родится Испания, а она все никак не рождалась, потому что ей мешали местные арабы.

Торквемада говорит: надо арабов отделить от государства. А заодно и евреев. Почему евреев? Разве кто-нибудь говорил про евреев? Почему у нас чуть что — сразу евреи?

Торквемада — башковитый старик! — говорит: нельзя арабов отделять без евреев. Они связаны исторически.

Но евреи — богатство нации, доказывает Вассерман-Фердинанд.

— Отделять надо по-умному, — объясняет башковитый старик. — Сначала отделить богатство от евреев, а уже потом евреев от государства.

Стали прикидывать, куда девать евреев. У арабов хоть есть арабские страны, а евреям вообще деваться некуда.