Волк в овчарне

Тем временем, мы перешли перевал святого Бернарда, знаменитый громадными псами, которые, как рассказывают местные, могут найти присыпанного снегом человека; и вот перед нами открылись долины, населенные гельветами; мы же, хотя и перед тем мчались, будто на пожар, скорость еще увеличили. Над озером Леман, в Монтрё, мой Учитель оставил нашу карету, как слишком медлительную, под опекой своих немых и глухих слуг, и вместе со мной, верхом, помчал в альпийскую долину со страстью, словно как раз там должен был найти источник вечной молодости или подобное ему сокровище.

Что его так гнало? Учитель об этом не упоминал, только лицо его потемнело от озабоченности, а морщина на лбу сделалась еще глубже. Время от времени он заходил в трактиры, о чем-то расспрашивал в домах приходских священников, затем вскакивал на коня и мчался дальше, таща меня за собой.

Если искать недостатки у моего Учителя, то как раз это вот нежелание отвечать на вопросы, касающиеся его намерений, могло раздражать более всего. Потом я понял, что в этом его безумии имеется методичность, позволяющая безопасно добираться до цели, не рискуя тем, что кто-либо по злой воле или всего лишь из глупости этому намерению помешает.

В тот день, около полудня, наши лошади перешли каменистое русло реки, а потом, двигаясь по тракту, поднялись на холм, увенчанный статуей святого Христофора, покровителя путников, доказывающей, что мы находимся в землях, что устояли перед ересью Кальвина, обращенной против святых католической Церкви. Тут же открылся замечательный вид на городок в долине, можно было сказать, ангельскими руками возведенный. Небольшой, гармоничный, в прозрачном воздухе представляющийся очень даже опрятным – небольшой замок на скале, остроконечные башни пары церквей, ровненькие поля с множеством садов, дома ухоженные, дворы чистенькие, как оно бывает у гельветов, ибо народ этот, такой воинственный за пределами своих кантонов, дома ценящий порядок и экономию.

Следует прибавить, что день был солнечным, несмотря на позднюю весну, прохладным трезвящим горным воздухом. В зарослях чирикали птицы, а шум водопада дополнительно подчеркивал гармонию образа, который просто просил кисти, мольберта, холста и умелой руки. Упомянутую композицию нарушал лишь столб темного дыма, вздымающийся из места, в котором, в соответствии со всеми урбанистическими принципами, должен был находиться рынок.

- Мы опоздали, - простонал il dottore.

Что это могло означать? Городские ворота мы застали распахнутыми, охраны возле них не было, улицы были в буквальном смысле безлюдными; только лишь продвинувшись дальше, мы увидали толпу, сбитую в ведущих к рынку улочках. Лишь безногий нищий, которого мы заметили в дыре возле сточной канавы, и откуда он, наподобие таракана, понапрасну пытался выбраться, когда мы спросили, что тут творится, радостно оскалил щербатые зубы:

- Так это, жидков, жидков палят!

Я думал, что мы пойдем поглядеть хотя бы на концовку этого зрелища. Но Учитель сошел с лошади и вступил в беседу с калекой.

- И многих палят?

- Троих.

Нищий показал нам ладонь, на которой осталось всего три пальца, а если не считать покалеченного большого – так вообще только два.

- И какие им были предъявлены обвинения?

- Две недели назад пропал мальчишка семьи пекарей, Сильвио. Все говорят, что его перемололи на мацу. А на пытках жидки признались еще в профанации облаток и в отравлении колодцев. Говоря по правде, никто от этого не умер, потому что яд у них был слабый…

- А останки пацана нашли?

- Нее, спрятали собаки!

- Так я и думал. – Голос il dottore прозвучал тускло и разочарованно. – Знаешь, кем были казненные?

- Двое – это местные, ростовщичеством занимались, а третий – бродяга, которого месяц назад они в гости приняли, хотя некоторые утверждают, будто то был медик и маг. Во всяком случае, из всех схваченных – самая отчаянная душа. Ни в чем не признался. Только его все равно отослали в преисподнюю.

Ничего больше il dottore не сказал, только завернул коня, оставляя нищего в тойц самой дыре, в которой он перед тем торчал; и точно так же, как никем не задерживаемые мы въехали, так и покинули этот прелестный городок.

- Снова пустой номер, - услышал я тихие слова моего наставника.

- Не понял, Учитель?

- Вся дорога коту под хвост! Еврей, которого сегодня сожгли на костре к вящей славе Господней, не был тем, кого я разыскиваю. Тот наверняка не дал бы себя схватить, тем более – убить. - Затем он замолчал, но когда мы остановились на берегу ручья отдохнуть, я вновь услышал, как он повторяет сам себе: - Везде то же самое. Повсюду одно и то же.

Я осмелился спросить:

- Учитель, почему вы не пожелали поглядеть на казнь?

Я то спросил у него тихо, очень спокойно, а он в ответ почти что выкрикнул:

- Потому что брезгую я всем этим! Потому что стыжусь принадлежности к роду людскому, когда он допускает подобные ужасы.

- Но ведь, если обвиняемые совершили приписываемые им преступления, их же следовало наказать.

- Если совершили. В том-то все и дело.

- Но ведь они признались.

- Дорогой мой Альфредо, уверяю, что если бы тебя взяли на пытки, ты признался бы даже в том, что являешься верблюдом, - импульсивно ответил наставник. – А подобные обвинения в отношении наших старших братьев по вере я слышу постоянно, куда бы в Европе не попал. Достаточно случиться неурожаю, моровому поветрию или проигранной войне, сразу же возникает потребность в виновном. И виновные находятся.

- Ну а пропавший мальчишка, он что, совсем не считается?

- Нам не известно, что с ним случилось на самом деле. Быть может, он попросту сбежал из дома, или, если он был достаточно упитанным, торговцы живым товаром с Балкан купили его, чтобы сделать янычаром или евнухом. Имеются и другие гораздо более отвратительные возможности, но я предпочитаю о них не вспоминать.

Я не уступал:

- А вот дон Филиппо рассказывал мне, что сто лет назад в Италии действовала секта иудеев, которая и вправду совершала ритуальные убийства.

- Этого, как раз, отрицать не стану, потому что подобные рассказы я тоже слышал. Помимо того, я считаю, что даже в самой большой бредне должна скрываться щепоть истины, так что, как правдой является то, что останки осужденный на смерть добавляли в строительный раствор, благодаря которому возводили соборы, так, возможно, когда-то какие-то иудеи запятнали себя преступлением детоубийства. Только ведь каждый случай следует рассматривать индивидуально, не растягивая массовой ответственности на все племя или на народ.

Мы бы дискутировали и дальше, но тут на тракте поднялась пыль, из которой появилась куча вооруженных мужиков, которые окружили нас со всех сторон.

- Это они, - услышал я голос нищего, притороченного к седлу одного из стражников.

- Взять их! – завопил командующий отрядом светловолосый молодой человек, которого его подчиненные называли capittano, ненамного старший, чем я, но уже жирный, с громадным пузом, с трудом помещавшимся под паршивым панцирем.

Тут меня схватила пара лапищ. Но, прежде чем меня бросили на землю, чтобы хорошенько связать, я услышал спокойный голос il dottore.

- Хорошенько подумайте, братья. Неужто вы желаете поднять руку на приятеля его Святейшества и слугу архикатолического короля Испании?

Лапы нападающих тут же освободили меня.

- Так это что – вы? – из голоса молодого человека испарилась звучавшая в нем ранее спесь.

- Да, я! А если вы расступитесь, чтобы я мог взять свой мешок, то покажу вам письмо от епископа Рима и гарантийное письмо короля Филиппа, которого я излечил от бледной немочи.

- Так вы медик, господин?

Неуверенность молодого господинчика тут же переменилась в уважение, которое через мгновение еще более возросло при виде перстня и письма с печатями Петровой Столицы.

- Меня зовут il dottore.

- Мне тут сообщили о людях, которые въехали в город и спешно завернули, услыхав о казни. Таким образом, как ответственный за спокойствие в этой рубежной твердыне, мне следовало проверить, а не сообщники это казненных подлецов.

- Я, что, на иудея похож? – засмеялся Учитель. – Или платье закатать, чтобы показать вам целехонькое достоинство…?

- Не надо, не надо, - поспешно заявил capitano.

Скулящего нищего командир бросил в придорожные кусты на корм волкам, после чего предложил нам совместно поужинать в его неподалеку расположенном замке.

Я, со своей недоверчивостью, обязательно попытался бы отвертеться, но dottore принял предложение с благодарной радостью. Он подозревал, и не без причины, что жирный молодой человек руководствуется не только чувством гостеприимства.

Предчувствия Учителя не обманули – под конец трапезы хозяин начал жаловаться на различные недомогания, которые, несмотря на небольшой возраст, доставляли ему ужасные страдания. Il dottore обследовал его в спальне, после чего прописал травы и ограничение в потреблении некоторых блюд, в особенности – жирных, ну а закончил свое обследование он заявлением, что если Гиацинтус не будет выполнять его указаний и не станет принимать прописанных ему лекарств, то быстро умрет от печенки, как и год назад его достойный отец.

- Но, возможно, я и ошибаюсь… - милостиво завершил он, видя, как на жирные щеки капитана наползает бледность.

Я не мог заснуть, и когда Учитель спросил о причине, я ответил, что не могу выйти от изумления в отношении диагноза. Неужто учитель поставил его вслепую?

- Никогда я такого не делаю, - ответил на это il dottore, - но в его случае у меня имелось достаточно много оснований.

И указал мне на смрадное дыхание Гиацинтуса, на газы, который тот ежеминутно попускал, что же касается смерти отца, он отметил его отсутствие среди обитателей замка и попросту спросил у управляющего, от чего и когда умер старый господин.

Мы разговаривали шепотом в полнейшей темноте. То, что здесь царил мрак, позволило мне больше осмелиться. Я спросил у Учителя, с какой целью пожелал он встретиться с тем осужденным к сожжению человеком, и откуда вдруг стало ему известно, что казненный – это не тот человек, которого он искал?

- Слыхал ли ты когда-нибудь про Вечного Жида Скитальца? – спросил тот после короткого молчания.

Я подтвердил, и тут же в моей памяти ожили вечерние рассказы тетки Джованнины.

- И что тебе о нем известно? – продолжил спрашивать Учитель.

- То был негодяй, который оскорблял Господа нашего, Иисуса, когда тот с крестом на плечах направлялся на Голгофу. А Христос сказал ему: "Я-то пойду, а ты подождешь моего возвращения…".

- Да, это одна из множества версий, - согласился il dottore, - точно так же, у него много имен. В твоей стране его называют Иоганнес Буттадеус, в Германии – Агасферус, в Англии его назыают Картафилосом, а в венецианском гетто я встречал раввина, утверждавшего, что еще несколько десятков лет назад этот человек жил там под именем Салатиель бен Сади. У меня даже имеются счета с его подписями. Якобы, он возрождается каждые тридцать три года, всякий раз в ином месте, и что ходит он по свету, предупреждая людей о несчастьях. Рассказывают, что в 1347 году был он в Генуе перед самым приходом Черной Смерти, которую занесли туда моряки из черноморской Каффы, и в 1454 году, в Константинополе, когда басурман Мехмет готовил окончательный штурм города. Видели его так же и в эмирате Гренады незадолго перед наступлением Фердинанда с Изабеллой, когда предвещал он упадок эмирата и страшные преследования иудеев. Еще рассказывают, будто там же встречал он Колумба и отсоветовал тому плыть через океан, моряк же его не послушал, ну а про результаты того все знают.

- Результаты, похоже, хорошие.

- Ну да, особенно для индейцев, - фыркнул Учитель. – Ну а про испанскую болезнь, привезенную тоже из Нового Света, ты тоже наверняка слышал?

- Слыхал, но сам ею никогда не хворал.

- Ладно, тогда пошли дальше. В Париже он появился в 1572 году, перед самой Варфоломеевской ночью, впоследствии известия о нем доходили из чешской Праги, ну и как раз отсюда…

- Может ли это быть правдой?

- Как раз это я и хочу установить. Хотя многих элементов дела не понимаю. К примеру, меня удивляет то, почему никто не замечает непоследовательности легенды. Почему Скиталец, если он так желает скрываться, всегда принимает форму иудея, по причине своего отличия в особенной степени подверженного преследованиям?

- Быть может, он ищет смерти? – шепнул я.

- А это еще один нонсенс во всей истории. С чего бы это Иисусу Христу делать его бессмертным и каждые тридцать три года позволять ему возрождаться заново? Говорят, будто бы это в наказание, но, как я считаю, это же гораздо большая награда, чем немедленный поход в небеса. Я бы отдал все, что у меня имеется, за такое покаяние. Боже мой, жить полторы тысячи лет и наблюдать, как меняется лицо этого мира, как же это увлекательно… - Он замолчал ненадолго и потер ладонью, словно человек, только что вышедший из воды после купания. – Возможных выводов два: либо отбросим весь рассказ как обычную чушь, либо же отключим от него Иисуса Христа, и тогда Вечный Скиталец окажется человеком, который каким-то образом обрел тайну бессмертия. Единственную тайну, которая по-настоящему интересна для человека.

- И вы, Учитель, хотите отыскать его и склонить, чтобы он вам ее открыл?!!!

- Для начала я хотел бы его обследовать.

- Ну а если мещане из Вале именно сейчас прервали его долгую жизнь, высылая его в небытие в виде дыма?

- Не думаю, - огромной уверенностью в голосе ответил il dottore. – После тысячи шестисот лет существования в тайне так легко не попадаются. Но, извини, сейчас будем спать, потому что как можно скорее отправляемся в Чехию. Предчувствие мне говорит, что на сей раз след с не обманет.

* * *

Вроде как, никогда не спится так хорошо, как в молодости. Il dottore пришлось весьма крепко трясти меня за плечо, чтобы разбудить, при чем, он тут же прикрыл мне рот своей ладонью, чтобя я не мог выдать себя вскриком.

- Слышишь? – спросил он.

- Что я должен слышать?

- Напряги слух!

Я попытался, но долгое время слышал только стук собственного сердца. Затем ко мне пришли шум ветра в дымовой трубе, барабанящие по крыше капли дождя, а потом… Откуда-то из-за толстых стен до меня донесся крик ребенка. Интересно. Гиацинтус не хвалился перед нами своим потомством. Или это заболел кто-то из детей прислуги?

Вот только, почему сдавленный крик доносится как будто бы из-под земли…? Я опустил босые ноги на каменный пол, желая направиться к двери, но Учитель меня удержал.

- Ты куда это?

- Проверить…

- Если мои подозрения верны, мы бы подверглись излишнему риску.

- Нет, нет, пожалуйста, не…

Отчаянный детский голосок пробивался сквозь стены и своды. Но всего лишь на мгновение. Хлопнула какая-то дверь, и все замолкло. Мы прислушивались добрые полчаса, но крик не повторился.

Утром, когда я был занят своими физиологическими потребностями, il dottore упал с пары ведущих в альков ступенек и вывихнул ногу.

Я застал его вьющимся от боли и зовущим на помощь. Тут же появился Гиацинтус и его слуги. Но Учитель отверг их помощь, утверждая, что я прекрасно выставлю ему конечность, но он просит хотя бы еще денек воспользоваться гостеприимством il capitano, поскольку сам не в состоянии сесть на лошадь.

- Да хотя бы и неделю! – воскликнул толстяк. – Я счастлив, что могу принимать вас в гостях. Тем более, что по причине храмового праздника св. Гиацинтуса ко мне должны будут приехать сюда кузены и друзья, а ваше присутствие сделает пир еще более знаменательным.

Я занялся ногой моего наставника, уже через мгновение с изумлением констатируя, что не вижу ни опухоли, ни смещения.

- Со мной все в порядке, - шепнул мне Учитель и значаще подмигнул. – Мне нужна была причина остаться здесь на подольше.

Позднее, когда его, перевязанного, слуги вынесли в сад и оставили нас одних в укромном уголке, он пояснил, что не мог уехать, не выяснив тайны плачущего ребенка.

- Интуиция мне подсказывает, что это может быть тот самый сын пекаря, главная причина казни в городке, а сейчас – весьма неудобный свидетель удачной провокации.

- Но зачем его держат под замком, вместо того, чтобы убить?

- Поскольку еще нужен, - уверенно заявил il dottore. – Уже с самого начала до меня дошло, что господин Гиацинтус проявляет чрезвычайно гадкие склонности.

- И это дитя…

- Многое указывает на то, что удовлетворяет его дегенеративные желания.

Меня потрясло это открытие, и тогда я спросил, почему же мы ночью не освободили несчастное дитя?