Волк в овчарне

Эти мечты развеялись на четвертый день нашего совместного путешествия в одном придорожном постоялом дворе, на вывеске которого имелся неумело намалеванный черный конь, который с одинаковым успехом мог быть черным котом, откуда Учитель вышел хмурый и достаточно сильно озабоченный.

- Тебя разыскивают, Альфредо Деросси, - очень серьезно сообщил он. – Твои розеттинские враги распространили сообщения среди доминиканцев, а те привлекают всяческих отбросов, дабы, поймав тебя, доставить в Розеттину с целью допроса по делу дьявольских оргий. Ничего доброго это не обещает. Так что скажи-ка мне лучше, как на святой исповеди, в чем там было дело, и даю тебе свое слово, что, в чем бы ты ни признался, инквизиторам я тебя не выдам.

Тогда я рассказал ему про свою ночную эскападу с молодым графом Мальфиканте в Монтана Росса, где мы стали свидетелями противоестественных игрищ, которые, при щепотке злой воли, а таковой fra Джузеппе, de facto правящему городом хватало даже с избытком, можно было бы признать за сатанинский шабаш. Не тая ничего, рассказал я и о собственном развратном упоении в объятиях сладостной Беатриче – на четверть светской дамы, на четверть – ведьмы, на четверть - проститутки и на одну четверть – чего уже тут скрывать – святой.

Учитель, не прерывая, выслушал меня, после чего заявил, что ради собственной безопасности я должен хотя бы год оставаться в укрытии, поскольку, даже если приказ о моей поимке будет отозван, никто, кто задумал схватить меня, этого и не заметит.

- С объявлениями о розыске точно так же, как и с клеветой, - заявил он. – Репутацию испортить легко, исправить сложно, и все это походит на художественную штопку утраченной девственной плевы. Даже в императорском лагере ты не будешь в безопасности, поскольку за твою голову назначили вполне приличные денежки, а нет такой крепости, которую бы не взял осел, лишь бы он был нагружен золотом.

- Что же мне тогда делать? – спросил я, с трудом пряча испуг.

- Оставайся со мной. Я же сделаю тебя невидимым.

Поначалу я подумал, что он применит какую-нибудь тайную микстуру, а в багаже у него было множество бутылок, коробочек и алембиков[3], которая либо сделает меня невидимым, либо придаст моему лицу вид отвратительного отверженного, к примеру, прокаженного, пораженного тяжелейшей лепрой, но он выбрал гораздо более простой метод. Il dottore приказал Магогу гладко выбрить мою физиономию, волосы уложить в прическу (что удалось просто превосходно – рука у великана была нежной, словно у греческой массажистки), затем кожу на лице слегка отбелить, губы сделать краснее, и под конец – облечь меня в женские одежды. Таким вот образом он превратил меня в женщину, если и привлекающую чьи-нибудь взгляды, то кавалеров, а никак не инквизиторов-доминиканцев.

Когда я спросил Учителя, откуда это у него взялись такие красивые дамские одежки, тот ответил, что до недавнего времени в путешествиях его сопровождала любимая дочка.

- И что с ней случилось? Умерла? – спросил я.

- Хуже, - тяжело вздохнул il dottore.

- Пошла в монастырь?

- Еще хуже. Вышла за какого-то богатого дурака, и теперь нянчит ему короедов, вместо того, чтобы, как я, посвятить себя науке и приключениям.

У меня была громадная охота спросить по ее мать, но как-то неловко себя чувствовал, а кроме того, узнавая ближе il dottore и его необычные возможности, я совершенно не удивился, если бы он родил ее сам, вполне возможно, в компании с Магогом.

Тогда, путешествуя с ними последующие месяцы, я внимательно слушал уроки Учителя и глубже знакомился с различными книгами, которые я знал, в основном, лишь с чужих слов: Аристотеля, Платона, но еще Парацельса, проклятые церковью работы Коперника, а для равновесия Malleus Maleficarum (то есть, по-нашему, Молот ведьм), произведение, написанное более ста лет назад двумя доминиканцами, Якобом Шпренгером и Генрихом Крамером, заставляющую покрываться холодным потом каждого, пытающегося продвинуться в своих исследованиях и размышлениях за границы наук, допускаемых Церковью.

Все это время я задавал множество вопросов. Например, о вере моего наставника. Нигде в карете я не видел религиозных символов; с другой же стороны il dottore здоровался с людьми католическим приветствием, снимал головной убор перед храмом, не избегал священников, не любил он и особо гадких анекдотов на их тему. Он не ругался, как иные, охотно оскорбляющие честь Святейшей Девы или Божье Тело. Другое дело, что я не слышал, чтобы он вообще когда-либо ругался.

Бывали мгновения, когда, путешествуя в его карете, у меня появлялось чувство, будто я сопровождаю самого дьявола, тем не менее, никогда не случалось такого, чтобы кого-либо, включая и меня, он вводил в искушение. Сегодня мне кажется, что была у него громадная обида на земную Церковь и ее официальные власти, тем более, после тех интенсивных контактах, в результате которых на его теле остались следы бича, растяжений и вырванных ногтей. В Испании его даже сжигали на костре, что – если бы не то, что из этого нелегкого положения он вышел целым – особой сенсацией и не было бы, потому что там сжигают гораздо больше фальшивых прозелитов и еретиков, чем дров. И тут нечему удивляться – зимы, если не считать Астурии, на полуострове мягкие, зато факт того, что он выжил, перешел в историю иберийских народных развлечений. По ходу проводившегося в городе Памплона auto da fé, украшением которого должно было сожжение il dottore, сорвалась гроза с молниями, вода залила костер, а молния ударила в почетную трибуну, убив епископа, по происхождению, как говаривали, как и Торквемада – иудей; а под конец порыв ветра перебросил огонь на помещения для быков располагавшейся рядом Plaza de Toros, освободив 50 приученных к корриде животных, которые рванули в толпу, вызывая всеобщее замешательство и настолько громадную панику, что никто не помешал смешавшемуся с толпой Гогу перерезать веревки своего хозяина, занести его, потерявшего сознание, в повозку и галопом покинуть город.

Тем временем мы спустились с апеннинских высот, и сделалось ясно, что мы направляемся в Венецию; но, прежде чем добраться до Серениссимы, нас ожидала переправа через реку По. Учитывая награду, назначенную за мою голову – по мнению Учителя, излишне вздутую, словно бы я был святым Варфоломеем, и усиленные проверки на мосту, мне грозила опасность разоблачения.

Так что я предложил, что удалюсь от кареты il dottore и преодолею реку вплавь, поскольку плаваю как рыба, ни водоворотом, ни предательских течений не боюсь. В общем, меня подвезли в довольно укромное местечко, где, переждав какое-то время, пока экипаж удалится, я начал уже раздеваться, как вдруг услышал громкий голос:

- Оп-па, дорогая синьорина! Если собираешься выкупаться, то предупреждаю: место это весьма опасное, и кучу смельчаков из гола в год оно заглатывает, словно ненасытная Сцилла вместе с Харибдой.

Можно было бы сказать, что везет мне на мужчин у реки, если бы их намерения всегда оставались столь же чистыми, как у моего Учителя. На сей раз появился человек молодой, всего на пару-тройку лет старше меня, с решительным настроением, резким взглядом и несколько двузначной усмешечкой, таившейся в усах.

В этот момент мне следовало бы сгореть румянцем, только я не очень-то знал, как это делается, потому лишь вежливо поклонился и поспешно накинул едва снятую накидку.

- Тысяча чертей, - продолжал незнакомый кавалер, - мне казалось, будто бы я знаю всех красивых дам по соседству, но, синьора, удовольствия познакомиться с тобой не имел. Меня зовут Ахилле Петаччи делия Ревере, а как зовут тебя?

- Альфреда… - выдавил я из себя как можно более тонким голоском, напрягая все остроумие, чтобы выдумать имя; но единственное, что пришло мне в голову, это воспоминание о беспородном псе, встреченном минут пять назад. - …Il Cane. Ну да! Альфреда Иль Кане.

- И как же это случилось, синьора, что ты оказалась так далеко от тракта? – продолжал допрос молодой человек.

- Я поспорила со своими сестрами на золотой дукат, что сама переплыву реку.

- Честное слово, синьорина весьма решительна и любит рисковать. Вот только советую тебе судьбу не искушать, но воспользоваться моим предложением.

- И что это за предложение?

- В паре сотен шагов вверх по течению у меня имеется лодка, на которой я легко переправлю синьорину на другой берег.

- И сколько это будет стоить?

- Самое большее – чмокнуть в щечку.

На это я согласился, совершенно не предполагая, что термин "чмокнуть" может быть таким же растяжимым, как панталоны, что носят султанские наложницы. Едва лишь мы отбились от берега, Ахилле, вместо того, чтобы плыть на другую сторону, направил лодку к покрытому лесом острову, в то же самое время пожирая меня взглядом и расписывая комплименты. До меня мигом дошло, к чему это он клонит.

- А синьор ведь обещал меня на другой берег доставить… - плачущим тоном начал я, только тот насильник, не обращая внимания на мои протесты, весла бросил и ко мне придвинулся, одной рукой облапав в поясе, вторую же пытаясь сунуть мне между ног, чего, ясное дело, я позволить ему не мог, и не только из чувства приличия.

В общем, заехал я синьору Петаччи делия Ревере в рожу так, что тот свалился в воду и, пока, фыркая и кашляя, он не выплыл на поверхность, я быстро удалился вместе с течением По, пропуская мимо ушей мольбы и просьбы, чтобы я остался и не стал виновником физической и духовной смерти такого замечательного молодого человека, ибо, только лишь увидев меня, он воспылал любовью.

На другом берегу я быстро дождался карету il dottore, который заявил о моей правоте, когда я выбрал дорогу вплавь, поскольку на мосту их тщательно проверяли, разыскивая, в особенности, людей, в чем стражникам помогали громадные псы, привезенные герцогом Феррары с севера.

Я надеялся, что это событие останется в моей биографии только лишь забавным эпизлдом, хотя – как утверждал мой Учитель – синьоры делиа Ревере были из тех людей, с которыми задираться не стоило. Старый Галеаццо Петаччи был кондотьером, ответственным за смерть множества невинных людей, сам он от обычного siccarо, через должность capitano группы наемников, служивших самым различным хозяевам, добрался до титула барона с должностью камергера папского двора. Сын его, если хотя бы отчасти унаследовал характер отца, должен был быть тем еще бандитом, и уж наверняка – что он как раз и доказал – распутником.

* * *

Венеция. В последующие годы я неоднократно посещал этот необыкновенный город среди лагун, но первое впечатление всегда остается самым сильным. До конца своих дней я буду помнить момент, когда с борта нашей лодки, обогнувшей купу растительности и плывущей со стороны Кьоджи, я неожиданно увидал это чудо, дерзко вырастающее из глинистого основания над поверхностью воды – лес, башни и колокольни, с толкучкой домов, напирающих один на другой в многовековом сражении, с тысячами лодок, галер и судов, шастающих по лагуне словно работящие пчелы вокруг гигантского улья.

Жилище мы сняли возле церкви Сан Паоло, возведенной, как говорят, еще в VIII столетии, когда Венеция, последний refugium (убежище – лат.) обитателей близлежащей суши, убегавших от варваров на болотистые островки, только лишь начинала свой марш к величию. Лишь краткая прогулка отделала нас от возведенного недавно, но уже знаменитого моста Риальто, необычной епменной конструкции, заменившей предыдущий деревянный мост со средней подъемной частью. Тому мосту было уже много лет, когда во время карнавального парада, который венецианцы так любят, он завалился под тяжестью собравшейся на нем толпы. Я даже сделал углем эскиз той трагедии. Образ того же события написал и темперой, но уже через пару лет. Черпая вдохновение и "Пожара Борджо" Рафаэля, я пытался передать мгновение, в котором ломается не только мост, но и замечательное настроение сановников, наблюдающих из окон дворца шествие лодок на Канале Гранде. Эскизно изобразил я и панику среди дам и кавалеров, плывущих в гондолах, когда вся конструкция валилась им на головы, те отчаянные действия зевак и перекупщиков, чтобы не рухнуть в воду, ну и последние судороги тонущих. И хотя я напрягал все свое воображение и естественный дар умелой руки, разве мог я полностью передать движение, крики, не говоря уже про запахи пыли, рыбы, соли и смерти?

- Думаю, что ты родился слишком рано, Альфредо, - сказал Учитель, когда со вздохом, выдающим чувство неудовлетворенности, я показал ему свои рисунки. – Когда-нибудь твои мечты о фиксации текущего мгновения с возможностью его повторного осмотра станут возможными и несложными.

Я посчитал эти его слова шуткой, забывая о том, что если il dottore провозглашает какое-то предсказание, он никогда не шутит.

Я понятия не имел, сколько еще времени мы будем забавляться в Венеции. Каждый день мой Учитель приклеивал себе седую бороду и пейсы, переодевался в одеяния ученого-еврея, после чего отправлялся на серверную окраину города, где располагались местные иудеи, иногда эту окраину называли Гетто от стоявшего там когда-то кирпичного завода. Не желая тратить время понапрасну, после пары дней, когда я бегал в дамском платье и в компании Магога (чтобы тот гонял настырных ухажеров) по церквям, переполненным шедеврами изобразительного искусства, и осматривая дворцы с улицы, решил я усовершенствоваться в живописном умении и найти работу в мастерской кого-нибудь из венецианских художников. Там, впрочем, я у не собирался переодеваться.

Нахождение подходящего учителя оказалось делом более трудным, чем я предполагал, ибо времена великих художников этого города уде минули; Веронезе и Тинторетто умерли, а новые еще не родились, как будто бы творческая энергия покинула город святого Марка, а гений кисти и грифеля перебрался за Альпы, в основном, в прохладные Нидерланды. Местные художники )хотя следовало бы сказать: ремесленники) занимались, в основном, копированием старых мастеров по заказу богатых приезжих или же концентрировались на написании портрета за один день, чего нельзя определить иначе, как халтура. Но были ли они хуже Маркуса ваг Тарна из Розеттины, которого, если не считать меня, maestro называла только его слепая модель? Как художник, Маркус, прежде всего, был теоретиком, всякие мелочи его не интересовали. Ему случалось нарисовать лошадь с пятью ногами или флажки, трепещущие совсем в ином направлении, чем дул ветер. Но рассказывал он красиво, так что его уроки я слушал в охотку, прежде всего, поглощая атмосферу мастерской. – в которой было множество гусиных перьев, кистей, привозимых с севера карандашей их кумберлендского графита, беличьих шкурок, необходимых для изготовления кисточек, которыми пишут миниатюры. А запах мастерской творца – та фантастическая взвесь льняного масла, белка, эссенции из грецких орехов, различных клеев, гипса для моделей, скипидара, лаванды, сажи и мела, смолы и олифы… В Венеции же эта смесь дополнялась незабываемой вонью каналов и рыбы. Разве что если дул ветер с моря, тогда в букете преобладала сырость и соль. Думаю, что именно по причине тех впечатлений я ровно две недели терпеливо учился у одного местного художника с Джуидекки, совершенствуясь в искусстве смешивания красок, а так же в композиции и перспективе, в чем maestro Бернардо был весьма умелым. Но наиболее умелым он оказался в написании непристойных миниатюр, служащих, чтобы вызвать плотское возбуждение. Вот их с огромной охотой покупали ослабленные возрастом нотабли, а особенно часто – священнослужители высших рангов. Мне самому поручили копировать такую прелестную пакость, на которой Венера орально ласкала маленького Амурчика, не обращая внимание на то, что со стороны пятой точки мальцом пользовался мускулистый Марс. Признаюсь честно, что вся эта соблазняющая тематика плохо на меня повлияла, потому что сразу захотелось прикосновения теплого женского тела, несмотря на то, что до сих пор пользование платной любовью вызывало во мне отвращение. Меня начали мучить непристойные сны, и я уже почти что готов был отправиться на поиски какой-нибудь куртизанки, как вдруг на нашу квартиру возвратился il dottore, необычайно чем-то взволнованный.

- Пора в дорогу, потому что каждая минута дорога! – воскликнул он. – Собирайся, Альфредо.

- Но куда нам нужно ехать? – спросил я.

- На северо-запад, за Альпы, - ответил он мне и побежал подогнать своих слуг.

Он сказал, что за Альпы, но поначалу мы направились прямиком на запад, через Виченцу и Верону, город, знаменитый своими влюбленными, Ромео и Джульеттой, о которых уже давно у нас ходили печальные рассказы, но только англичанин Шекспир придал им форму сценической трагедии. Правда, местные утверждали, что все в той истории было иначе, поскольку молодые люди сыграли свадьбу, ссорившиеся до сих пор семьи заключили вечный мир, после чего все жили долго и скучно. Юлия дождалась десятка детишек, а бравый Ромео трахал в округе все, что передвигалось на двух ногах, за исключением – разве что – аистов (так вот почему они предпочитают стоять на одной ноге?), так что его дружки требовали, чтобы находящуюся за межой Ломбардию переименовали в "Ромбардию", столько незаконнорожденных от корешка Монтекки там родилось. А может все это только лишь клевета.

Долгое время мы ехали быстро и без трудностей, но сразу же за Миланом сделалось неспокойно; по округе шастали ни с кем не связанные группы мародеров, и путники, с целью безопасности, сбивались в караваны, стараясь, по мере возможности, ночевать в городах или монастырях, а не в чистом поле. Иное дело, что мой il dottore простых разбойников не опасался – двое его слуг в сражении могли сравниться с дружиной вооруженных воинов, кроме того, он располагал удивительнейшими средствами, способными разогнать нападающих.. Как-то раз, когда возле Вероны нас окружили нищие, он прыснул в них какую-то микстуру из спрятанного в рукаве мешочка, после чего одни сразу свалились на землю, другие стали чихать и тереть глаза, тут же потеряв всякое желание к нападению. Не опасался он и кражи – с собой возил металлический ящик, в котором прятал самые секретные принадлежности, и как-то раз, когда речь зашла о ворах, а я как раз вернулся с реки босиком, он предложил мне прикоснуться к крышке этой шкатулки. Я протянул руку, прикоснулся к ящику – и словно бы живой огонь меня ударил, дрожь пошла по всем конечностям, и я грохнул на землю, словно пораженный громом.

- Что это было, Учитель? – выдавил я из себя, как только ко мне вернулось сознание.

- Стихия грома, - ответил тот и пояснил, что обрел умение накапливать энергию, свойственную молниям, но она же кроется в кошачьей шерсти и в янтаре с севера, который древние греки называли электрон. – Я полагаю, что подобную силу применяли древние иудеи для защиты Ковчега Завета.

Когда я выразил изумление искусным устройством, Учитель заявил с удивительно сильной уверенностью, что придут времена, когда люди укротят силы природы, применяя накопленную ею мощь для собственной пользы.

- Если бы был найден способ пленить молнии и притормозить их разряд, - мечтал он, - ночи в городах могли бы стать светлыми, будто днем.

- Так это же было бы деяние, подобное краже огня Прометеем у богов! – воскликнул я. – Вот только не думаю, чтобы это понравилось Наивысшему.

Il dottore снисходительно улыбнулся.

- Раз уж Наивысший решил одарить нас разумом, он должен был предположить, что со временем мы пожелаем познать некоторые из его тайн. Благодаря китайцам, мы научились пользоваться порохом, а ведь еще от древних греков нам известно про изобретение, которое, если бы умело удалось привлечь к работе, могло бы изменить мир.

- О чем вы говорите?

- О водном паре. Уже египетские жрецы могли применять его, чтобы тот открывал двери храмов. Если бы можно было производить его в больших количествах и вместе с тем предотвратить разовый напрасный расход, мне кажется, мы могли бы производить повозки без лошадей, движущиеся по суше, по воде и в воздухе.

- Не может быть!

- Гляди далее, Альфредо! Всегда гляди дальше тех, считавших, будто бы линия горизонта – это окончательная граница небес. Не уклоняйся перед отвагой мышления! Погляди на Солнце, которое дает нам тепло и свет. Никто не знает, откуда берет оно свое неисчерпаемое топливо. Но я уверен, что когда-нибудь мы узнаем и эту тайну. Хотя иногда меня охватывает ужас: что злые люди могли бы наделать с такой силищей.

В голове у меня все мутилось от подобных рассказов, излагаемых, тем не менее, так логично, так убедительно, что перед ними было трудно устоять.

Одного долгое время не мог понять: откуда il dottore обо всем этом знал? Сам рассказывать о своем обучении он не торопился, мне же выпытывать его было как-то не по чину.

Нет сомнений, что он много путешествовал. Мне известно, что он добрался даже до Китая, по дороге пребывал в наполненной тайнами Индии, вскарабкался на крышу мира, где в монастырях культивируют, якобы, непрерывно, знания древнейших времен…

Только вот что было окончательной целью его поисков? Я согласился с мыслью, что, сохраняя терпение, со временем узнаю все, соберу ресурсы его мудрости, словно морские сокровища, оставляемые отливом на пляже, поначалу полностью покрытыми водой, затем все меньше и меньше…

Тем временем, однажды вечером мы остановились в местности, названия которой не помню, где, разделенные глубоким оврагом, соседствовали два монастыря, мужской и женский. Я мечтал побыстрее возвратиться к мужскому воплощению, к сожалению, монашек, которого мы забрали с тракта, уперся, что лично представит "милую синьорину" матери-настоятельнице, так как он был уверен в том, что та обязательно примет меня погостить. Я сопротивлялся, но, совершенно неожиданно, il dottore заявил, что ночь у монашенок подрастающей девушке никак не помешает. Следует учесть и то, что никаких постоялых дворов в округе не было, а банды мародеров, шастающие по округе, ночевать под открытым небом никак не вдохновляли.

Так что отправился я в компанию служанок господних, переполненный опасениями, что меня демаскируют. Аббатиса просверлила меня столь внимательным взглядом, словно бы желала выяснить, а что я ел на завтрак. Потом же, не догадавшись о мистификации, предложила совместную келью с недавно принятой для послушания девушкой по имени Кларетта, на вид ей было не больше шестнадцати лет, потом я узнал, что она встретила уже двадцать две весны, была она настолько некрасивой, что с моей стороны никакая опасность угрожать ей не могла.

Если кто-нибудь посчитает, будто бы я переборчив, скажу только то, что лицо юной монашки было покрыто оспинами, к тому же у нее была заячья губа и мохнатая бородавка на носу. Все эти обстоятельства я принял с радостью, поскольку к грешным развлечениям не стремился. Возвращающийся в снах образ Беатриче и так достаточным образом пятнал мою ипотеку нехороших поступков, не говоря уже о постели.

Ночь упала смолистая, благодаря сквознякам в монастырских галереях – довольно-таки прохладная. Пользуясь привилегией, полагающейся путнице, сразу же после ужина меня освободили от обязательных молитв, бдений и песнопений. В связи с этим, я мог спокойно умыться и устроиться в кровати, даже погрузиться в сон. Только он был недолгим.

Топ, топ, топ, паць, паць, шасть, шасть… Да что это творится?

А ничего особенного и не творилось, это всего лишь с заутрени вернулась Кларетта, оживленно кружа по келье и сбрасывая с себя верхнюю одежку. Я ожидал, когда же она отправится спать, потому что нет ничего хуже, когда тебя вырывают из первого сна; девица же вскочила не в свою, выстывшую, а в мою, нагретую постель и, все время повторяя с придыханием: "Сестренка, сестренка…", пыталась прижаться ко мне. Я отвернулся к ней спиной, полагая, будто бы слова послушницы следуют только лишь из правильно понятых обязанностей хозяйки. Только я ошибался. Кларетта ведь на прижиманиях не остановилась, а только мою ночнушку задрала и всем своим несколько полноватым тельцем прижалась к моей спине, так что я почувствовал и камушки затвердевших сосков и кустик лона, мохнатого словно дворцовые собачки, называемые мальтийцами. Ай как нехорошо! Бежать, не бежать…? А вдруг крику наделает? Из двоих зол я решил подчиниться свободному ходу событий.

Вскоре я почувствовал дыхание Кларетты у себя на шее, затем поцелуи в уши, которые у меня весьма чувствительны, наподобие листочков осины, после этого случилась завершившаяся удачей попытка перевернуть меня на другой бок. Все это сопровождалось текстом, ну из тебя, сестренка, и доска. После того похотливая девица добралась до Деросси-младшего, и если эта находка ее в чем-то и удивила, то никак этого по себе не показала. Всего лишь раз повторив слова "сестренка, сестренка", Кларетта умело ухватилась за горемыку, выполняя при этом движения, подобные лущению бобов.

Поскольку пахла она довольно приятно, и, благодаря темноте, о ее уродстве я мог только догадываться, тело мое начало поддаваться ее процедурам. Мой журавлик поднялся вверх словно подснежник с первым дыханием весны.

Все так же повторяя: "сестренка, сестренка", словно бы полностью игнорируя все доказательства моего мужского положения, девица опустилась ниже под простыней, чмокая губами словно медведь, добравшийся до медовых сотов, но, поскольку уж больно была нетерпелива, быстро покончила со смакованием, и, будто варварский всадник, оседлала меня охляпкой и галопом рванула в сумасшедшее путешествие, стуча своими босыми ступнями меня по бокам, с целью увеличения скорости и придания большей плавности скачке.

Из ее пузырящегося слюной рта исходили странные звуки: не то песни, не то плач, когда же я начал внимательнее в них вслушиваться, меня охватил ужас, так как я узнал в них набожные псалмы и литании, что – принимая во внимание обстоятельства, в которых они исполнялись – отдавало тяжкой профанацией. Другое дело, что, вполне возможно, юная монашка не знала иных текстов, более подходящих моменту. Но, она ведь могла и помолчать!...

Все более запыхавшиеся мы вышли – словно лошади на ипподроме – на последнюю прямую, и вместе с возгласом: в ее случае – Salve Regina!, в моем: всего лишь – уфф!, мы вместе пересекли линию финиша, после чего Кларетта погрузилась в мечтательное состояние, а я тут же и заснул.

Утром от монашки не осталось и следа. На простыне тоже не обнаружилось каких-либо известных признаков борьбы, что доказывало: либо все это мне всего лишь приснилось, либо же я не был первым скакуном, которого объезжала похотливая сестренка христова.

Встретились мы на завтраке в трапезной. Только она ничего по себе не дала узнать. Глазки были опущены книзу, ручки сложены, а легкий румянец на щечках можно было приписать утреннему свежему зефиру, дующему со стороны Альп. А потом она исчезла так быстро, что мы даже и не попрощались. Это я принял с облегчением. Дорога перед нами была еще долгая, il dottore спешил настолько сильно, что на отдых мы остановились лишь вечером, и тут оказалось, что в наших коврах оказался некий избыточный груз. Прибежали Магог с Гогом и, живо жестикулируя, разыграли для нас истинную пантомиму, в особенности же, карлик начал изображать движения, как будто бы желал кого-то кольнуть кинжалом.

Учитель приказал развернуть ковры, и вот тут, словно Клеопатра из драмы уже упомянутого ранее Шекспира, их них выпала Кларетта, уставшая, зато с усмешкой на лице.

- Господи, Боже мой, что синьорина здесь делает? – воскликнул я.

- С вами еду, - решительно заявила та. – Поскольку желаю, чтобы ты на мне женился.

У меня кровь от лица отлила, поскольку от мысли о женитьбе (тем более, с такой, как эта) я был весьма далек. Хуже всего, что я не знал, что и сказать. Минуту мы находились в этой неудобной ситуации, словно куклы-марионетки, у которых спутались шнурки. И тут отозвался il dottore:

- Должен опечалить вас, достойная синьорина, только Альфредо не может жениться…

- Так ведь он же не женщина!

- …а не может на тебе жениться, потому что он уже женат, и в родной Розеттине оставил законную супругу с ребенком на руках.

Благословенна будь, ложь моего Учителя!

Понятное дело, были и слезы, и вопли: "Ах, и что мне теперь делать, соблазненной и опозоренной!". Но самое худшее прошло. Учитель в рамках компенсации за весьма проблематичное осрамление дал Кларетте кошелек и запасную лошадку, на которой она могла вернуться домой, о чем впоследствии не промедлил мне упомнить, забирая долг по частям из моих скромных карманных денег, которые сам же и давал.

Уже в Пьемонте, в небольшой церковке у тракта, по которому мы мчались так быстро, словно за нами гнался целый табун ненасытных монашенок, я нашел священника, готового меня исповедать, что тот сделал с охотой, а про некоторые грешные подробности расспрашивал весьма тщательно, страшно при том дивясь.

- Да не может быть, чтобы монашка и такое вытворяла. Причем, у нас…

- Да не у вас, а в Ломбардии.

- А-а-а, ну разве что в Ломбардии, - ответил он на мои признания, приказав в рамках покаяния хлестать себя плеткой по утрам и вечерам, чтобы больше подобным искушениям не поддаваться.

Мне казалось, что на этом история и кончится, потому что мандавошек, которых я нахватался во время развлечений в закрытом для других монастыре, il dottore изгнал какой-то знаменитой "египетской мазью". Но в этом я ужасно ошибался.

Тем временем, мы забрались в по-настоящему высокие горы, достигавшие неба, на вершинах покрытые снегом, и очень много можно было бы рассказывать про наши усилия, прилагаемые, чтобы пересечь их в кратчайший срок, что, с божьей помощью нам удалось без потерь. Наши лошади оказались более стойкими, чем слоны Ганнибала, из которых – как говорят – почти что все во время мучительного перехода пали, так что, когда пришло время вступить в бой, остался всего лишь один. Время от времени, и наши клячи доходили до границы своих возможностей, останавливались на месте, ржали, и только пену со своих морд роняли. Тогда уже нам приходилось из кареты выходить, повозку подталкивать, а упряжку тянуть дальше.

Всякую свободную минуту мой Учитель использовал, чтобы поить меня все новыми и новыми порциями из колодца знаний, которым был он сам. Я же все время ломал голову, откуда же черпал он сам? Было бы невозможным, чтобы до всего он дошел своим умом. Он и вправду никогда не вспоминал о своих непосредственных менторах, но мне известно, что il dottore переписывался с величайшими умами эпохи, в городах все время его ожидала почта – а среди тех, от которых он получал письма, был и астроном Кеплер, и некий Галилео Галилей, и родившийся в полуночных странах Тихо де Браге, и англичанин Бэкон, про которого говаривали, будто бы именно он и является истинным автором пьес Шекспира, а тот – всего лишь aktorus, который всего лишь представляет эти драмы на сцене. Разные люди писали Учителю – одни уже признанные, другие – лишь находящиеся на пороге славы, еще кто-то – кто славы еще не добыл, зато часто подвергался издевательским насмешкам, но всякий раз мой Учитель мог извлечь из их трудов что-то чрезвычайно важное. Долгое время я считал, будто бы он занимается алхимией, потому что всегда у него имелось достаточное количество золота, только оно было порождено не в процессах трансмутации, в которую лично я никогда и не верил.

- А известно ли тебе, сколько драгоценного металла прячет земля, - пояснял il dottore, - и сейчас я не говорю о золотоносных песках королевства Мали, но о том, что перед лицом войн и катастроф люди поверяли матери-земле, о всех тех полных монетами горшках, о свертках с семейным серебром, о чашах и диадемах, замурованных в стены подвалов. А гробницы? Меня всегда удивляло, почему сильные мира сего столь сильно желают забирать богатства мира сего в царство духов… Только не думай, Альфредо, будто бы ты имеешь дело с банальным грабителем. Этими средствами я пользуюсь лишь тогда, когда у меня возникает настоятельная потребность. – Тут он показал мне металлическое устройство, позволявшее ему, хотя я и не знаю, на каком принципе, выявлять всяческие предметы, спрятанные под землей, понятное дело, если они не лежали слишком глубоко. – Так мне удалось открыть этрусские захоронения в Тоскане, а еще множество сокровищ, зарытых во время нашествий варваров в V веке. А вот если бы еще найти легендарную могилу Аттилы – я бы исполнил мечту всей моей жизни.

Тут я насторожил уши.

- И что же это за мечта?

- Я выкупил бы у падишаха красивый остров в теплом море и собрал на нем самых великих ученых со всего мира, чтобы в настроении покоя и достатка они могли бы проводить эксперименты, анализировать древние книги и рассуждать о лучшем порядке в мире.

Этого его видения я не оспаривал, хотя оно и не казалось мне особенно разумным. Несмотря на свои юные годы, я помнил рассказы капитана Массимо, что собранные в кучу, все умники делаются сварливыми и завистливыми, а всю энергию охотнее всего тратят на драки между собой, но не на сотрудничество.

- Нет больших глупцов, чем профессиональные умники, - повторял и отец Филиппо, и не думаю, чтобы эти слова были всего лишь забавно звучащим парадоксом.