Собрание сочинений В. Г. Тана. Томъ седьмой. Духоборы въ Канаде. — Белая Арапія. — Искатели

— Знаете ли, Петръ Васильевичъ, — сказалъ я, — исторія сложила это дѣло въ ваши руки и на ваши плечи. Отъ васъ будетъ зависѣть, какъ развернется и окончится эта проба…

— Я — песчинка! — живо возразилъ Веригинъ. — Даже вся наша община только капля въ морѣ. Но я вѣрю, что черезъ тысячу лѣтъ человѣчество будетъ жить по такому плану и небо надъ землею будетъ яснѣе…

Это былъ невольный порывъ, и онъ противорѣчилъ вчерашней теоріи Веригина о смѣнѣ земныхъ совершенствъ. Но мы не хотѣли думать о теоріяхъ. Мы подняли головы и посмотрѣли на ночное небо, которое въ свою очередь глядѣло на насъ своими безчисленными звѣздными очами.

Что увидятъ эти звѣзды на землѣ черезъ тысячу лѣтъ?

III. Макарскій

Въ предпослѣдній вечеръ моего пребыванія въ Виннипегѣ одинъ изъ моихъ англійскихъ знакомыхъ, мистеръ Гриффитъ, начальникъ желѣзнодорожной станціи, задалъ мнѣ вопросъ: «Видѣли ли вы своего соотечественника Макарскаго?» Я слышалъ это имя нѣсколько разъ, но не могъ выбрать свободнаго времени для визита. Гриффиту я сказалъ, что не знаю, гдѣ живетъ Макарскій.

— Это все равно, — сказалъ Гриффитъ, — идите до католической церкви, а потомъ спросите у перваго встрѣчнаго, гдѣ живетъ русскій ораторъ. Вамъ навѣрное укажутъ.

На другое утро я рѣшился воспользоваться указаніемъ Гриффита и, разыскавъ католическую церковь, обратился съ вопросомъ къ группѣ рабочихъ, стоявшихъ у ея воротъ. У меня были, признаться, нѣкоторыя сомнѣнія относительно возможныхъ результатовъ, но они оказались совершенно неосновательными.

— Русскій ораторъ, — тотчасъ же откликнулся одинъ изъ группы. — Мак-Ауски? — Въ этой передѣлкѣ имя соотечественника звучало совсѣмъ по-ирландски. — Пойдемте, я вамъ покажу.

Онъ отвелъ меня въ переулокъ и указалъ на рядъ деревянныхъ домовъ, очень похожихъ другъ на друга и занимавшихъ цѣлую сторону квартала. Одинъ домъ только теперь достраивался. Рядомъ у крылечка сидѣлъ молодой человѣкъ въ ситцевой рубахѣ и большихъ сапогахъ и читалъ библію.

— Я Мужовъ изъ Кіева, — отрекомендовался онъ. — Макарскій, къ вамъ гости! — обратился онъ куда-то вверхъ, по направленію къ строящемуся дому.

Изъ нутра недостроенной крыши вылѣзъ человѣкъ въ рабочемъ костюмѣ и спустился на улицу. Онъ держалъ въ рукѣ хитро изогнутый скобель, но услышавъ, что мы изъ Нью-Іорка и недавно пріѣхали изъ Россіи, быстро и искусно забросилъ его наверхъ и предложилъ намъ войти въ домъ. Моя жена выразила сожалѣніе, что мы отнимаемъ у него рабочее время. Макарскій весело разсмѣялся.

— У меня нѣтъ хозяина, — объяснилъ онъ, — всѣ эти дома мои собственные.

Это былъ человѣкъ высокій, костлявый, съ просѣдью въ бѣлокурыхъ волосахъ и веселыми голубыми глазами. Ему могло быть около 50-ти лѣтъ, но движенія его сохранили юношескую живость, и рѣчь его отличалась стремительностью и пылкостью, которыя пріобрѣли ему вышеприведенное прозвище.

Домъ Макарскаго былъ устроенъ на славу. Гостиная и зала были наполнены мягкою мебелью собственнаго издѣлія хозяина. У стѣны стояло фортепіано, и по столамъ были разбросаны прекрасные фотографическіе альбомы. Хозяйка, впрочемъ, не дала намъ разсматривать ихъ. Она увела насъ въ столовую и усадила за широкій деревянный столъ, который былъ такъ чисто оструганъ, что не нуждался въ скатерти, потомъ выставила передъ нами батарею закусокъ и вареній въ польскомъ, русскомъ и англійскомъ стилѣ, которыя сдѣлали бы честь даже Пульхеріи Ивановнѣ Товстогубовой. Госпожа Макарская была просторная и хорошо сохранившаяся женщина, но ея лѣвая щека была прорѣзана глубокимъ шрамомъ, который восходилъ къ виску и терялся въ русыхъ волосахъ, еще совершенно свободныхъ отъ сѣдинъ. Госпожа Макарская говорила по-польски. Мужъ ея одинаково свободно говорилъ по-польски и по-русски, по-англійски и по-нѣмецки, постоянно смѣшивалъ всѣ нарѣчія и перескакивалъ съ одного на другое. Иногда мнѣ казалось, что у него во рту не одинъ, а цѣлыхъ четыре языка.

Макарскій разсказалъ мнѣ цѣлую эпопею. Онъ былъ родомъ изъ русской Польши и хорошо изучилъ всѣ отрасли работы надъ деревомъ. Онъ умѣлъ дѣлать мебель и строить дома, вытачивать затѣйливыя баллюстрады и рѣзать по дереву цвѣты и ангеловъ. Работалъ онъ преимущественно при постройкѣ костеловъ, при чемъ бралъ подряды на всѣ деревянныя работы внутри и снаружи. Его приключенія на родинѣ тоже заслуживали бы описанія. Онъ имѣлъ нѣкоторое состояніе, но все основывалось на кредитѣ, и ему пришлось уѣхать такъ внезапно, что все пошло прахомъ.

Онъ явился въ Виннипегъ пятнадцать лѣтъ тому назадъ и безъ гроша въ карманѣ, но плата за трудъ тогда была еще выше, чѣмъ теперь. Черезъ полгода онъ выписалъ жену и дѣтей, купилъ дешевый участокъ на тогдашней окраинѣ города и сталъ строить свой первый домъ. Въ то время въ городѣ никто не имѣлъ понятія о рабочихъ организаціяхъ. Макарскій первый произнесъ роковое слово и принялся обрабатывать своихъ сосѣдей и товарищей по ремеслу. Отъ постройки костеловъ онъ, очевидно, сохранилъ вкусъ къ духовнымъ предметамъ, и полемика его имѣла вольтеріанскій характеръ. До настоящаго времени онъ велъ ожесточенные дебаты съ начетчиками изъ русскихъ сектантовъ, которые считали его нечестивцемъ и охотнѣе всего уклонялись отъ его вызова. Вся ихъ премудрость заключаюсь въ цитатахъ, но Макарскій не признавалъ таких аргументовъ.

— Премудрость твоя — бумажная, — упрекалъ онъ ихъ, — сафьяномъ обшита. Ты носишь ее подмышкой. Вынеси ее въ другую комнату, что отъ тебя останется.

Начетчики дѣйствительно являлись на диспутъ съ библіей подмышкой. Макарскій усердно старался отбивать у нихъ души, — особенно изъ новыхъ переселенцевъ. Въ домѣ его постоянно находился какой-нибудь юный пришелецъ изъ Кіева или Полтавщины. Макарскій призрѣвалъ и кормилъ его и все время усиленно няньчился съ нимъ, стараясь изгнать изъ его ума «цитаты» и замѣстить ихъ «измами». Но почва, воздѣланная начетчиками, туго поддавалась на «измы». Во концѣ концовъ Макарскій разочаровывался въ своемъ питомцѣ и отпускалъ его на всѣ четыре стороны. Мужовъ, котораго мы встрѣтили у крыльца, былъ именно изъ числа такихъ свѣжеуловленныхъ, но негодныхъ рыбъ, и, судя по нѣкоторымъ словамъ, брошеннымъ хозяиномъ, долженъ былъ скоро оставить его гостепріимную кровлю.

Съ русскими евреями, которыхъ въ Виннипегѣ довольно много, русско-польскій столяръ разговаривалъ еще безцеремоннѣе.

— Ты что цѣлуешь, дуракъ, въ «школѣ» своей? — спрашивалъ онъ ихъ. — Исписанный пергаментъ? Но пергаментъ сдѣланъ изъ телячьей кожи. Ты, значитъ, цѣлуешь теленка въ спину…

Однако съ польскими католиками аргументація Макарскаго едва не привела къ трагической развязкѣ въ самомъ началѣ его карьеры. Въ одинъ воскресный вечеръ нѣсколько польскихъ землекоповъ, предварительно нагрузившись въ кабакѣ, отправились расправляться съ недовѣркомъ. Они пришли къ жилищу Макарскаго и, не долго думая, достали револьверы и открыли пальбу по окнамъ. Осажденный вольтерьянецъ выскочилъ съ ружьемъ въ рукахъ, но выстрѣлъ его въ темнотѣ пропалъ даромъ. Зато онъ разбилъ прикладомъ голову самому смѣлому изъ нападавшихъ.

Поборники «телячьей кожи» дали съ своей стороны новый залпъ, и одна пуля ранила въ лицо госпожу Макарскую, которая тоже выскочила на выстрѣлы, и раздробила ей скуловую кость. Въ это время сосѣди сбѣжались на шумъ, и оппоненты вольтерьянца обратились въ бѣгство. Двое изъ нихъ, впрочемъ, были задержаны и отправлены въ тюрьму.

На другой день общественное мнѣніе Виннипега, до того времени довольно враждебное «русскому оратору», сразу обратилось на его сторону. Правовѣрные «оппоненты» напали ночью на сонное жилище и ранили женщину, которая была увезена въ больницу въ безсознательномъ состояніи. Двое арестованныхъ поляковъ были преданы суду. Другіе участники нападенія исчезли изъ города. Надо отдать справедливость Макарскому, что онъ сдѣлалъ все возможное для того, чтобы смягчить участь своихъ враговъ, и въ результатѣ одинъ изъ нихъ былъ приговоренъ къ годичному заключенію, а другой, контуженный прикладомъ вольтерьянца, просто отпущенъ съ совѣтомъ убираться по-добру, по-здорову изъ Виннипега.

Черезъ четыре дня Макарскій публично объявилъ удивленнымъ жителямъ, что вызываетъ католическихъ ксендзовъ на открытый диспутъ. Въ это время онъ уже хорошо говорилъ на простонародномъ англійскомъ языкѣ и положилъ начало своей ораторской славѣ. Рѣчь его была коротка и выразительна.

— Вы, богатые и жирные ксендзы, — сказалъ онъ, — почему вы называетесь христіане? Нашъ Панъ, Іезусъ Христъ, былъ бѣдный плотникъ, такъ само, какъ я. Но только Онъ работалъ долотомъ и сѣкирой, а я таскаю на спинѣ мѣшокъ съ инструментами на 25 долларовъ, и спина моя болитъ…

Черезъ нѣсколько времени Макарскій основалъ свое общество, которое скоро пріобрѣло съ полсотни членовъ самаго пестраго національнаго состава. Я видѣлъ протоколы засѣданій, — они напоминаютъ вавилонское столпотвореніе. Нѣкоторые листы написаны по-польски, другіе по-русински польскими буквами и по-русински же кириллицей; иные составлены даже по-исландски, ибо, къ слову сказать, въ западной Канадѣ много переселенцевъ изъ Исландіи. Наконецъ, одно имя читается Мустафа-Бей Шишмановскій.

Новооснованное общество впрочемъ ни разу не могло достигнуть сотни членовъ, — перейти три цифры, какъ говорятъ американцы. Заработки въ Виннипегѣ слишкомъ высоки, чтобы разношерстные пришельцы хотѣли посвящать свои досуги на завиральныя идеи. Вдобавокъ, новое общество, какъ слишкомъ часто бываетъ, скоро раскололось на-двое, и обѣ половины открыто враждовали другъ съ другомъ. Личное вліяніе Макарскаго все-таки продолжало возрастать. Этому много способствовало увеличеніе его матеріальнаго благосостоянія, ибо онъ покупалъ участокъ за участкомъ и строилъ свои дома. Всѣ они, конечно, были заложены въ банкахъ, ибо Макарскій былъ бѣденъ оборотнымъ капиталомъ, зато большую часть работы онъ сдѣлалъ собственными руками при помощи своего «мѣшка съ инструментами на 25 долларовъ». Въ Виннипегѣ и теперь довольно трудно нанять хорошаго столяра или слесаря на долгій срокъ, а десять лѣтъ тому назадъ это было еще труднѣе. Макарскій нанималъ нѣсколько русиновъ или поляковъ для болѣе грубой работы, а всю отдѣлку исполнялъ самъ, и его рабочій день приносилъ ему 15–20 долларовъ. Въ послѣдніе годы онъ постепенно сталъ заниматься спекуляціями на недвижимость, которыя въ Америкѣ чрезвычайно доходны при извѣстной ловкости и подвижности темперамента. На выборахъ общихъ и городскихъ Макарскій постоянно проявлялъ усиленную дѣятельность и произносилъ рѣчи на разныхъ языкахъ и примѣнительно къ различной аудиторіи. На послѣднихъ выборахъ въ парламентъ вліяніе, исходившее изъ его круга, было настолько замѣтно, что баллотировавшійся депутатъ либеральной партіи счелъ необходимымъ принять радикальную платформу и потомъ выступилъ въ оттавскомъ парламентѣ какъ представитель labour party, конечно, въ очень ограниченномъ, спеціально канадскомъ смыслѣ, т. е. главнымъ образомъ въ оппозиціи усиленію олигархическихъ желѣзнодорожныхъ компаній.

Такимъ образомъ, русско-польскій столяръ сыгралъ роль перваго зерна, изъ котораго выросло новое направленіе въ дальнемъ городѣ западной Канады. Аналогичные примѣры встрѣчаются во многихъ захолустныхъ городкахъ въ глубинѣ Соединенныхъ Штатовъ. Русско-еврейскіе портные и слесаря, американизированные въ Нью-Іоркѣ и перекочевавшіе внутрь страны, принесли туда на-ряду съ нѣмцами новое отношеніе къ окружающей дѣйствительности.

За нѣсколько мѣсяцевъ до нашей встрѣчи, Макарскаго постигло несчастье. Его единственный сынъ, механикъ по ремеслу, соблазнившись высокимъ жалованьемъ желѣзнодорожныхъ кондукторовъ, поступилъ на поѣздъ и черезъ шесть недѣль погибъ при крушеніи. Это произошло въ 50-ти миляхъ отъ Виннипега, и, по словамъ отца, молодой Макарскій, потерявшій правую ногу подъ колесомъ, могъ бы быть спасенъ, если бы его немедленно привезли въ городъ. Вмѣсто того, его оставили на 24 часа въ пустомъ вагонѣ на самомъ мѣстѣ крушенія. Нога его была перевязана простымъ кушакомъ, и на другой день къ вечеру онъ умеръ отъ кровоистеченія. Бѣдный вольтерьянецъ приписывалъ эту непростительную небрежность ненависти своихъ враговъ-желѣзнодорожниковъ, хотя жалобамъ его трудно придать полное вѣроятіе. По американскому обычаю, онъ немедленно затѣялъ процессъ, требуя отъ желѣзной дороги 20,000 долларовъ, но, разумѣется, никакія деньги не вернутъ жизни молодому человѣку.

Кромѣ погибшаго сына, у Макарскаго есть двѣ дочери. Одна служитъ ученою кухаркой въ большомъ ресторанѣ и зарабатываетъ 100 долларовъ въ мѣсяцъ. Другая, совсѣмъ молодая дѣвушка, живетъ дома. Время-отъ-времени, когда ей не хватаетъ денегъ на новые наряды, она поступаетъ на двѣ недѣли кельнершей въ тотъ же ресторанъ и, заработавъ 25 или 30 долларовъ, покупаетъ шелковую накидку или шляпу со страусовыми перьями и снова возвращается домой. Американскій Западъ не видитъ въ этомъ ничего унизительнаго, скорѣе наоборотъ. Во всякомъ случаѣ интересы дочерей, очевидно, вышли изъ орбиты вольтерьянца, который, несмотря на свои семь домовъ, надѣваетъ по праздникамъ сюртукъ, привезенный еще изъ Ломжи. Впрочемъ, на будущихъ муниципальныхъ выборахъ сосѣди думаютъ поставить кандидатуру Макарскаго въ альдермены. Тогда ему придется, бытъ можетъ, заказать себѣ черный фракъ и окончательно войти въ нѣдра англійской порядочности. По всей вѣроятности, онъ внесетъ вмѣстѣ съ тѣмъ свою полемику и всѣ «измы» въ нѣдра городского совѣта.

IV. Отъѣздъ

На другой день, рано утромъ, мы выѣхали изъ Виннипега въ Іорктонъ.

Недавно отстроенная желѣзная дорога еще имѣла довольно растрепанный видъ. Вагоны были сборные, нѣкоторые изъ нихъ съ изломанными скамейками. Публика не довѣряла больше попеченію багажныхъ агентовъ и вваливалась въ вагоны вмѣстѣ съ чемоданами и мѣшками. Всѣ проходы были завалены вещами. Обстановка поѣзда и даже лица пассажировъ странно напоминали Западную Сибирь. Я, впрочемъ, по восточно-американской привычкѣ, сдалъ свои вещи на багажный ярлыкъ и зато получилъ ихъ въ Іорктонѣ только недѣлю спустя. Наплывъ пассажировъ въ Виннипегѣ былъ слишкомъ великъ, и недостаточный желѣзнодорожный персоналъ не успѣвалъ справляться съ дѣломъ. Помимо того я ничего не выигралъ и въ смыслѣ свободы въ поѣздѣ. Христина Ильпинская, имя которой было упоминаемо въ первой главѣ, выразила желаніе ѣхать съ нами до Іорктона. Братья ея заняли фермы именно въ Іорктонскомъ округѣ, и она была рада сдѣлать новую «путину» въ обществѣ знакомыхъ людей. Христина принесла съ собою сундукъ и огромный узелъ, и мнѣ пришлось, разумѣется, таскаться съ ними на пересадкахъ. Христина, впрочемъ, относилась весьма ревниво къ своему багажу. На станціи Минедоза поѣздъ остановился на полчаса, чтобы дать пассажирамъ возможность пообѣдать. Всѣ пассажиры вышли вонъ и разсыпались по окрестнымъ трактирамъ, только полтавская «фармистка» осталась твердо сидѣть на своемъ сундукѣ изъ опасенія, чтобы его не украли. Она напоминала мнѣ старинный анекдотъ о хохлѣ, который продавалъ цыгану масло изъ плотно завязанной кадки, служившей ему сидѣньемъ. Прочныя національныя черты, очевидно, передаются изъ поколѣнія въ поколѣніе.

Вагоны стали маневрировать. Христину Ильпинскую перевели на другой путь, потомъ увезли куда-то въ лѣсъ, но она съ твердостью прошла сквозь всѣ испытанія и черезъ часъ уже катила дальше вмѣстѣ съ нами и, сидя на томъ же сундукѣ, глядѣла въ окно своими выцвѣтшими глазами. За окномъ тянулась пшеница, пшеница, пшеница. Даже телеграфные столбы пріобрѣли утомительно однообразный характеръ. Иные изъ нихъ, впрочемъ, степная буря выдернула съ корнемъ вонъ, какъ больные зубы, и только синія стеклянныя чашечки одиноко висѣли на проводахъ, оттягивая ихъ внизъ до самой земли.

Станціи становились все проще и примитивнѣе. Одинъ полустанокъ состоялъ изъ деревянной будки, на которой было написано черной краской: «Keloe, до Виннипега — 000 миль, до Іорктона — 000 миль». Немного поодаль стояла такая же будка, на которой чья-то досужая рука вывела мѣломъ: «Keloe, этапъ для бродягъ, до смерти — близко, до пекла — два дня ходьбы».

Христина Ильпинская, впрочемъ, не обращала вниманія на эти подробности. Глаза ея не отрывались отъ полевого простора.

— У, земля! — повторяла она въ экстазѣ. — Чернина! Этую землю зубами бы грызла. Она мягкая, какъ сало.

Это была чисто стихійная, даже зоологическая жадность.

Въ избыткѣ радости Христина стала уговаривать меня отправиться къ ея братьямъ, за 50 миль въ сторону отъ Іорктона, и посмотрѣть на ихъ житье.

— Можетъ, и самъ фарму возьмешь, — соблазняла она меня. — Будетъ тебѣ по свѣту шататься, чужой хлѣбъ истъ. По крайней мѣрѣ имѣлъ бы свой уголъ подъ старость.

На станціяхъ повсюду слышалась славянская рѣчь, и встрѣчались группы русиновъ, буковинцевъ, хохловъ, духоборовъ. Они занимались по линіи земляными и каменными работами, постройкой домовъ, плотничествомъ. По временамъ мнѣ казалось, что мы въ Австріи и подъѣзжаемъ къ русской границѣ, къ Волочиску или Бродамъ.

На станціи Сентри, уже недалеко отъ Іорктона, двое каменщиковъ-духоборовъ, стоявшихъ на платформѣ, заглянули въ окно вагона и оба разомъ воскликнули: «Митя! Зыбинъ! Назадъ ѣдешь?».

Поѣздъ тронулся такъ быстро, что молодой человѣкъ, сидѣвшій на скамейкѣ въ углу, къ кому относилось привѣтствіе, едва успѣлъ отвѣтить своимъ знакомымъ. Онъ былъ одѣтъ очень чисто въ платье изъ рубчатаго плиса, и голова его была покрыта сѣрою пухового шляпой, но теперь мнѣ было странно, что я не призналъ раньше это круглое чисто русское лицо со вздернутымъ носомъ и простодушными сѣрыми глазами.

Митя Зыбинъ былъ однимъ изъ первыхъ грѣшниковъ, отпущенныхъ изъ реджайнскаго плѣна. У него не было ни усовъ, ни бороды, и ему не могло быть больше 24 лѣтъ. Онъ держался застѣнчиво, быть можетъ, благодаря деликатности своего положенія. Впрочемъ, мало-по-малу мы разговорились. Митя Зыбинъ былъ очень пріятенъ въ обращеніи. Какъ-то чувствовалось, что этотъ простодушный человѣкъ невнимателенъ къ матеріальнымъ интересамъ и направляетъ свои поступки исключительно по теченію своихъ мыслей.

— Отъ думы это пошло все, — разсказывалъ онъ мнѣ. — Стали мы думать сперва, что не обижай людей, живи по правдѣ. Потомъ, значитъ, и тварь, она тоже живая, ей больно, ее тоже не надо принуждать или обижать. Хотя бы и самая маленькая, муха или тамъ комаръ, ихъ тоже грѣхъ убивать.

— Ого! — сказала съ удивленіемъ Христина, внимательно прислушиваясь къ его рѣчи. — Что тамъ за грѣхъ? Комари — оно гадъ, нечисть.

— А ты почемъ знаешь? — живо возразилъ Митя. — Кто тебя нанялъ судить живую тварь? Комару вѣдь тоже больно, даромъ онъ маленькій. Ну-ка, у тебя бы ногу оторвать или руку свихнуть? Небось, ты не хочешь? А какъ онъ поменьше, то у него можно, значитъ? Ну, кабы тебя этакъ-то схватилъ кто-нибудь большой, какъ китъ Іону во чревѣ?..

— А нашто комаръ кусается? — защищалась нѣсколько опѣшившая Христина. — Я его не трогаю…

— Кусается, такъ возьми да отгони… — степенно отвѣтилъ Митя. — То есть, этакъ я думалъ раньше! — прибавилъ онъ вдругъ.

— А теперь, стало быть, покорился? — сказала Христина, уже оправившись и съ полемическою нотой въ голосѣ.

— Не покорился, — возразилъ Миги, — а по мыслямъ моимъ иначе вышло. Къ примѣру, мы мудрствовали такъ: Богъ создалъ міръ въ кротости и красотѣ, а человѣкъ переуродовалъ его и все перепортилъ.

Онъ формулировалъ свою основную мысль очень близко къ извѣстнымъ словамъ Руссо.

— Богъ создалъ такое множество вещей, цвѣты, травы, плоды и все отдалъ людямъ даромъ, а люди все расхватали и разобрали, и теперь, то есть, даже бумажки кусочекъ не дадутъ даромъ, а все говорятъ: купи. А съ природой человѣкъ поступаетъ какъ разбойникъ: цвѣтокъ увидитъ — сорветъ, дерево увидитъ — срубитъ, а они вѣдь тоже живутъ и растутъ… Для жизни человѣческой, говорятъ, надо трудиться. Но какой у человѣка трудъ, самый разбойницкій! Плугъ вѣдь все равно — ножъ, острое желѣзо. Разворочай землѣ утробу — силомъ, напихай туда зерна — силомъ, что вырастетъ, подрѣжь подъ корешокъ, желѣзомъ. Все силомъ, отъемомъ… Къ чему это? Земля вѣдь тоже живая?..

— А то якъ: къ чему? — возразила Христина. — Хлѣба иста…

— А мы пробовали безъ хлѣба, — простодушно сказалъ Зыбинъ; — на травку перешли.

— Тю! — сказала Христина. — Хиба жъ вы овцы?..

Зыбинъ улыбнулся и утвердительно кивнулъ головой.

— Когда заперли нашихъ въ Іорктонѣ въ эмигрантскій домъ, — сказалъ онъ, — тамъ ограда большая, наши упадутъ на траву, да и пасутся. И еще приговариваютъ: «Вотъ пасутся мирныя овечки, которыхъ скоро будутъ терзать хищные волки»…

— А можно травой наистись? — недовѣрчиво спросила Христина.

Быть можетъ, она уже соображала, нельзя ли ввести травоѣденіе въ домашній оборотъ въ качествѣ новаго рессурса.

Митя покачалъ головой.

— Нѣтъ, плохо, — признался онъ, — она сильно горькая. Брюхо набьешь, а толку настоящаго нѣтъ. Неспривычно, видится…

— Голодно, значитъ? — протянула Христина нѣсколько разочарованнымъ тономъ.

— Что нашъ голодъ? — возразилъ Митя. — Вонъ Проня Погожевъ 43 дня безъ пищи былъ. Спрашивали: для чего? «Больше сорока дней, — говоритъ, — никто не постился. А я хочу испытать, сколь долго тѣло мое можетъ быть безъ пищи». И даже будто воду не пилъ. А только когда тѣло очень томится, то купался въ водѣ. Говоритъ, тѣло кожей принимаетъ въ себя воду.

— Все это никчемница! — изрекла Христина безапелляціонный приговоръ надъ опытами духоборскаго мудрствованія.

— А развѣ трава не живая? — возразилъ я съ своей стороны.

— Вотъ, — радостно подхватилъ Митя, — я теперь тоже такъ думаю. У Бога все живое, — вода живая, и травка, и земля. И я тоже живой. Стало быть, я могу исполнить надъ ними свой законъ. Этакъ-то правильно и просто, а если мудрствовать по-нашему, то ѣсть нельзя, и жить нельзя, чтобы продолжить родъ.

— Я теперь на все согласенъ, — прибавилъ Митя, — даже мясо ѣсть могу. Что же, живой живое ѣстъ. То же и о работѣ, — продолжалъ Митя. — Какъ можно говорить: работа — ярмо? Каждая травка и козявка работае у Бога и Богъ Самъ работае. А ты какъ хочешь отслониться?.. Тоже и объ одежѣ. Какъ мы говорили, будто одежа противъ природы? Что зачѣмъ всякій звѣрь ходитъ безъ одежды, корова, напримѣръ, или лошадь? А у человѣка непремѣнно какая-то покрышка. Или что лилія полевая цвѣтетъ и красуется, а одежду не ткетъ? А навстрѣчу всего этого я скажу: не бываетъ орѣхъ безъ шкурки и луковка безъ шелухи, картошка безъ кожи, а человѣкъ безъ одежи.

Исходя изъ однихъ и тѣхъ же принциповъ, онъ успѣлъ прійти къ выводамъ, совершенно противоположнымъ мудрствованію «искателей пути».

— Пріѣду на село, — началъ опять Митя, — всѣмъ стану говорить, такой и такой я былъ дуракъ… Жена, пожалуй, разсердится за мясо, — прибавилъ онъ съ минутнымъ опасеніемъ, но лицо его тотчасъ же опять расплылось широкой улыбкой. — Молодая у меня женка, — сказалъ онъ, — и дѣточекъ двое, мальчикъ и дѣвочка. Два мѣсяца не видалъ, не чаялъ уже, что и придется свидѣться.

Радость предстоящаго свиданія вытѣснила изъ его души опасеніе возможныхъ разногласій.

— Чудное дѣло я вамъ скажу, братцы, — заговорилъ Митя снова, — всѣ мои думы отъ жены пошли. Славная у меня жена, пѣвунья, хохотунья. Обое мы молоденькіе, а когда оженили насъ, мы совсѣмъ были ребятишки: мнѣ было шестнадцать, а ей пятнадцать лѣтъ. Такъ что мы даже играли по-ребячьи. Первая дѣвочка у насъ только черезъ три года нашлась. Потомъ мы выросли, стали жить. Когда здѣсь стали люди отыскивать слободу, изъ нашего села, изъ Надежды, почитай-что никто не сдался на это; Павлуша Планидинъ всѣхъ разговорилъ, собственная жена у него хотѣла идти, тоже не пустилъ. И я тоже не сдавался, чтобы скотъ отпускать, да жена моя меня сговорила: «Грѣхъ, — говорить, — на насъ и на нашихъ дѣтяхъ; откачнемся грѣха!» Съ тѣмъ мы сходили въ Іорктонъ и назадъ пришли. Сталъ я думать, какъ же это ничего наше не сошлось… А жена говорить: «Все это глупство, взяли, говоритъ, мы свой душевный компасъ и повернули его на кривой бокъ. Теперь надо работать покрѣпче»… А я не могу отстать и все думаю о слободѣ. Что со мной сталось, самъ не знаю. Даже ѣсть и пить пересталъ, все хожу по комнатѣ и думаю. Ногти и волосы отростилъ, — думаю, все живое, натуральное. Грѣхъ стричь… Жена зоветъ меня работать, а я думаю: нельзя мнѣ работать, я долженъ идти проповѣдывать. Сколько она плакала, просила, даже на колѣни становилась, а я все думаю одно: нельзя мнѣ сдаться. Она плачетъ, и я плачу съ ней. «У тебя, — говоритъ, — есть жена и сынъ». А я ей говорю: «Всѣ жены и всѣ дѣти». А какъ стали мы уходить, сколько плачу было! Вышли онѣ съ нами за село. Она меня ухватила и говоритъ: «Я тебя не пустю». А я ее обнялъ и поцѣловалъ. А потомъ все-таки говорю: «Мнѣ нужно идти». А она говоритъ: «Ты бросилъ меня съ дѣтьми». А я говорю: «Я васъ никогда не бросю. А когда увезутъ насъ въ теплую землю, я тебѣ напишу оттуда, и ты могешь пріѣхать съ дѣтьми»…

Митя откровенно всхлипнулъ. Онъ, видимо, снова переживалъ эти тяжелыя минуты. Христина съ шумомъ высморкалась, вытерла себѣ носъ, но не сказала ничего. Разсказъ бывшаго «искателя» затронулъ самыя нѣжныя струны ея голоднаго вдовьяго сердца, и у нея больше не хватило словъ для полемики.

V. Іорктонъ

Мы пріѣхали въ Іоркгонъ поздно вечеромъ. На дворѣ накрапывалъ дождикъ. Митя Зыбинъ вмѣстѣ съ Христиной и моею женой ушли въ одну изъ духоборскихъ хатъ и усѣлись пить чай. Я разыскалъ англичанина, къ которому имѣлъ письмо, и вмѣстѣ съ нимъ отправился отыскивать себѣ пристанище на ночь. Къ моему великому изумленію, нигдѣ не было свободнаго мѣста. Конечно, это былъ маленькій, совсѣмъ новый городокъ. Первые дома его были построены четырнадцать лѣтъ тому назадъ, и даже въ 1900 г. въ немъ было только 200 жителей. Ростъ его начался вмѣстѣ съ переселеніемъ духоборовъ. Теперь въ немъ было больше 1,000 жителей, четыре хлѣбныхъ элеватора, три банка, больше десятка лавокъ. Въ минувшемъ году его хлѣбный отпускъ равнялся 800,000 бушелей, а въ текущемъ долженъ былъ достигнуть 11/₂ милліоновъ. Въ городѣ было три гостиницы, пять-шесть харчевенъ, около десятка частныхъ квартиръ для проѣзжающихъ. Теперь все это было набито постояльцами, даже всѣ чуланы и проходные коридоры были заняты. Въ гостиницахъ люди спали на билліардныхъ столахъ.

— Что у васъ за наплывъ? — спросилъ я англичанина. — Не нашли ли у васъ золота на степи?

— Это — охотники за землей, — отвѣтилъ мой спутникъ. — Пшеница не хуже золота, если участки раздаютъ на даровщину.

Все это были авантюристы съ различныхъ концовъ англо-саксонскаго міра, съ сѣвера Соединенныхъ Штатовъ, съ востока Канады, изъ Англіи и даже изъ Австраліи. Они носили пиджаки и бѣлые воротнички и тратили ежедневно 2–3 доллара. Это были не столько колонисты, сколько спекуляторы на землю. Цѣны на землю росли не по днямъ, а по часамъ, и они хотѣли записать за собою участокъ, пока фондъ для раздачи еще не былъ исчерпанъ. Иные соглашались принимать надѣлъ въ безлюдной степи, за 100 миль отъ города. Другіе перекупали у фермеровъ уже разработанные участки, разсчитывая черезъ нѣсколько лѣтъ перепродать ихъ съ огромною выгодой. Рядовые переселенцы, конечно, не могли останавливаться въ гостиницахъ. Они ютились у земляковъ: славяне — у славянъ, нѣмцы — у нѣмцевъ, исландцы — у исландцевъ. Нѣкоторые жили просто въ палаткахъ, раскинутыхъ на площади.

Спутникъ мой былъ земельный чиновникъ, уроженецъ Восточной Канады, но пламенный патріотъ Западной Преріи. Несмотря на дождикъ, поливавшій насъ сверху, ему, видимо, нравилось это многолюдство и самая неудача нашихъ поисковъ.

— Пусть ѣдутъ, пусть! — повторялъ онъ. — Это страна не хуже «Штатовъ»; степь тянется до Клондайка, и на ней есть мѣсто милліоновъ на тридцать.

Мы проходили мимо табора русинскихъ фермеровъ. Они расположились на одномъ изъ городскихъ пустырей, сдвинули вмѣстѣ свои возы и усѣлись у огонька, растянувъ противъ дождика сѣрый полотняный навѣсъ. Надъ огонькомъ висѣлъ котелъ, въ которомъ варилась каша. Можно было подумать, что это — привалъ чумаковъ въ степи, а не ночлегъ американскихъ фермеровъ въ бойко растущемъ городкѣ на станціи желѣзной дороги.

Но канадскій патріотъ одобрительно кивнулъ головой.

— И эти пусть ѣдутъ, — сказалъ онъ. — Намъ нужны массы, количества. Когда янки создавали свою націю, они распахнули ворота для всякихъ племенъ. — Онъ развелъ руками, какъ будто широко открывая невидимыя ворота. — Мы сдѣлали то же, и въ 20 лѣтъ мы создадимъ великій народъ…

Канадское правительство, какъ я уже говорилъ, дѣйствительно очень предупредительно къ переселенцамъ, облегчаетъ проѣздъ, даже платитъ имъ премію въ 5 долларовъ съ души мужского пола. Многіе изъ эмигрантовъ, направляющихся въ Соединенные Штаты, все-таки выбираютъ путь на Квебекъ, потому что тамъ высадка на берегъ не сопровождается столь унизительною и стѣснительною процедурой, какъ въ Нью-Іоркѣ или Филадельфіи.

Мнѣ крѣпко не хотѣлось злоупотреблять гостепріимствомъ духоборовъ, тѣмъ болѣе, что о вознагражденіи, конечно, не могло быть рѣчи; но послѣ того, какъ мы обошли весь городъ, мнѣ ничего не оставалось болѣе, какъ послѣдовать примѣру моихъ спутниковъ по желѣзной дорогѣ. Духоборская община имѣла въ городѣ цѣлый поселокъ, застроенный теплыми бараками, равно пригодными для лошадей и для ямщиковъ. Здѣсь останавливались возчики, пріѣзжавшіе изъ селеній за продуктами и кладью съ желѣзной дороги. Кромѣ того, въ городѣ постоянно жили три семьи, отказавшіяся отъ земледѣлія и почти не принадлежавшія къ общинѣ. Одна изъ нихъ, впрочемъ, принадлежала Алдошѣ Попову, человѣку очень уважаемому среди духоборовъ и англичанъ. Вмѣстѣ съ нимъ жилъ Ваня Подовинниковъ, повѣренный общины по пріему и отпуску клади и по разнымъ городскимъ дѣламъ.

Мы пріютились у Алдоши и вообще съ тѣхъ поръ жили все время съ духоборами. Это наполовину невольное рѣшеніе имѣло прекрасные результаты. Правда, мы спали на старыхъ сѣнникахъ, брошенныхъ на полъ, питались квасомъ и овощами, выдернутыми прямо изъ гряды, зато наше сближеніе съ духоборами произошло немедленно, почти непроизвольно. Въ домѣ Алдоши была постоянная толчея. Родственники и пріятели и вообще всѣ пожилые и болѣе уважаемые сельчане заѣзжали къ Алдошѣ, какъ на въѣзжую квартиру, проводили ночь и на утро, справившись съ дѣлами, уѣзжали во-свояси, уступая мѣсто другимъ. Я составлялъ для всѣхъ этихъ людей предметъ особаго любопытства, но вмѣсто личныхъ разспросовъ они съ перваго слова спрашивали: «А какая ваша вѣра?» и старались выяснить мой взглядъ на самые разнообразные вопросы философіи и этики. Я, разумѣется, платилъ тѣмъ же, и мы просиживали въ разговорахъ далеко за полночь, не обращая вниманія на то, что по крайней мѣрѣ одной изъ спорящихъ сторонъ придется встать до зари, чтобы пуститься въ путь.

Нѣсколько человѣкъ работали въ городѣ, копали колодцы, выдѣлывали кирпичъ, строили дома. Окончивъ девятичасовой рабочій день, они приходили къ намъ и чуть не съ порога принимались за споръ. Пренія иногда затягивались до двухъ часовъ ночи, пока обѣ стороны совсѣмъ «остеклѣютъ» отъ утомленія и кто-нибудь замретъ на полусловѣ, побѣжденный сномъ. Съ самаго начала собесѣдники мои оказались искушенными діалектиками, и часто мнѣ нужна была вся моя осмотрительность, чтобы отстаивать свои позиціи отъ разностороннихъ нападеній. Конечно, мы говорили не однимъ и тѣмъ же языкомъ и употребляли различные термины.

За этими полуграмотными мужиками чувствовалась привычка къ самостоятельному мышленію и прочный навыкъ къ изложенію своихъ взглядовъ. Они пріобрѣли ихъ въ обстоятельныхъ бесѣдахъ, которыя изъ года въ годъ ведутся въ каждомъ селѣ, чуть не въ каждомъ домѣ, преимущественно по зимамъ, когда досуга больше. Я замѣтилъ, однако, что, благодаря значительному сходству своихъ взглядовъ, духоборческіе спорщики нѣсколько пріѣлись другъ другу и что участіе свѣжаго человѣка было для нихъ пріятною новинкой.

Ваня и Алдоша были какъ Марѳа и Марія духоборства. Ваня былъ человѣкъ хорошо грамотный. Въ прошломъ онъ долго состоялъ волостнымъ писаремъ и теперь попалъ въ городскіе уполномоченные именно изъ-за своей привычки справляться съ сложными расчетами. Ваня былъ весельчакъ и балагуръ, но то же не безъ наклонности къ философскимъ спорамъ. По вечерамъ, когда мы вели цѣлымъ кругомъ безконечныя пренія, онъ обыкновенно сидѣлъ у стола надъ своей записной книжкой и подводилъ итоги. Однако время отъ времени онъ поднималъ голову и вставлялъ короткое замѣчаніе, освѣщавшее вопросъ съ неожиданной стороны. Какъ-то, помню, разговоръ коснулся медицины. Я сталъ отстаивать культурную необходимость врачебной помощи для широкихъ слоевъ населенія. Алдоша приводилъ разнообразные случаи изъ практики, какъ будто выхваченные изъ извѣстной книги Вересаева, и доказывалъ, что докторъ не можетъ ничего. Въ заключеніе, опираясь на духоборскую доктрину о всемогуществѣ человѣческаго духа, Алдоша категорически заявилъ, что если человѣкъ захворалъ, то ему не трудно вылѣчиться, — стоитъ только хорошенько захотѣть…

— А позвольте спросить васъ, — вдругъ сказалъ Ваня, — для чего человѣку хворать?

Даже Алдоша со своей категорической доктриной затруднился отвѣтомъ.

— Развѣ Богъ создалъ человѣка для того, чтобы ему хворать?.. — побѣдоносно продолжалъ Ваня. — Богъ создалъ человѣка, чтобы быть здоровому…

Въ обычное время, около полуночи, Ваня незамѣтно удалялся отъ стола и укладывался на покой въ углу комнаты. Его уравновѣшенная натура не выносила неумѣренныхъ бдѣній. Это былъ человѣкъ здоровый и крѣпкій, и, несмотря на строгое вегетаріанство, полы его кафтана прикрывали солидное кругленькое брюшко, что въ Духоборіи едва ли не единственный примѣръ. Впрочемъ, съ ранняго утра Ванѣ приходилось вскакивать и пускаться «въ хожденіе по дѣламъ», и часто до самаго вечера ему не удавалось даже поѣсть, какъ слѣдуетъ. Обязанности, лежавшія на немъ, были весьма многосложны. Онъ снабжалъ запасами духоборскихъ рабочихъ, проходившихъ черезъ Іорктонъ, принималъ и отправлялъ подводы, пріѣзжавшія изъ селеній за товарами и матеріалами, получалъ разнообразную кладь, прибывавшую изъ Виннипега почти ежедневно цѣлыми вагонами. Между прочимъ онъ запасалъ для всей духоборской общины топленое масло на зиму, скупая его у окрестныхъ фермеровъ по 10 центовъ за фунтъ. Жены обоихъ пріятелей цѣлые дни занимались очисткой и перетапливаніемъ масла и постоянно ходили съ головною болью отъ угара. По мѣрѣ накопленія, масло отсылалось въ село Отрадное и складывалось въ общественный погребъ. Но болѣе всего хлопотъ у Вани было съ машинами, только что присланными изъ Чикаго, которыя нужно было спѣшно переправить въ села для предстоящей страды. Онѣ были сложены на площади передъ желѣзнодорожной станціей. Когда я въ первый разъ подошелъ къ нимъ, партія духоборовъ съ Громовой Горы припрягала длинную вереницу лошадей къ красной молотилкѣ, огромной, какъ домъ, и поднимавшей къ небу систему странныхъ, четвероугольныхъ трубъ. Два локомобиля стояли рядышкомъ въ сторонкѣ, какъ будто собираясь пуститься взапуски. Сѣялки, косилки, жнеи стояли и лежали на землѣ, сверкая стальными зубьями и перекрещивая по всѣмъ направленіямъ свои длинныя рукоятки, похожія на колодезный очепъ. Группы русинскихъ фермеровъ ходили вокругъ машинъ, спрашивали о цѣнахъ и удивлялись дешевизнѣ.

— Ахъ, кабы намъ завести, — говорили они, — покупать гуртомъ! Но только мы купимъ, а придется дѣлить, то мы всѣ перерѣжемся.

Очевидно, духоборскія затѣи производили впечатлѣніе по крайней мѣрѣ на этихъ соплеменниковъ.

Свободныя минуты Ваня посвящалъ душеспасительнымъ разговорамъ съ миссіонерами, проживавшими въ Іорктонѣ въ цѣляхъ уловленія духоборскихъ душъ въ свои словесныя мрежи. Ихъ было двое — баптистъ и евангелистъ. Оба говорили по-русски и были нѣкоторымъ образомъ не чужды русской культуры. Очевидно, ревнительные комитеты отыскивали ихъ по всему англо-саксонскому міру для предстоявшей задачи. Впрочемъ, русская культура у обоихъ была, такъ сказать, со щербинкой. Баптистъ былъ Геліеръ, еврей изъ Витебска, очень молодой и тщедушный тѣломъ. Родители привезли его въ Лондонъ десятилѣтнимъ мальчикомъ, но на слѣдующій годъ онъ сталъ сиротой и очутился буквально на мостовой. Баптистская конгрегація подобрала его, воспитала въ одной изъ своихъ школъ, потомъ провела сквозь семинарію и послала на дальній западъ Канады пробовать свои духовныя крылья. Евангелистъ былъ Стефаніанцъ, армянинъ изъ Тифлиса. Онъ былъ нѣсколько постарше и почти вдвое выше Геліера. Отчасти въ пику своему сопернику, онъ охотно разсказывалъ, что принадлежитъ къ зажиточной семьѣ.

— Мой папаша — конный человѣкъ, — повторялъ онъ. — Мы хорошо знаемъ, что такое лошадь…

Въ дѣтствѣ Стефаніанцъ прошелъ сквозь три класса одной изъ кавказскихъ гимназій, потомъ поступилъ въ евангелическую семинарію въ турецкой Арменіи, наконецъ, оттуда перевелся въ Нью-Іоркъ, въ соотвѣтственную духовную академію. Въ академіи впрочемъ онъ пробылъ всего около года и теперь пытался перейти на практическую почву.

Я не знаю, на какомъ языкѣ думали гг. миссіонеры, но говорили они по-англійски и по-русски одинаково скверно, съ нескладными выраженіями и характернымъ акцентомъ. Въ особенности каждый разговоръ ихъ по-русски напоминалъ сцены изъ народнаго быта въ извѣстномъ стилѣ. Разумѣется, ихъ дѣятельность среди такого закоснѣлаго народа, какъ духоборы, не могла имѣть никакого успѣха. Геліеръ все-таки былъ попроворнѣе. Онъ былъ полонъ благодарности къ своей конгрегаціи, воспитавшей его и сдѣлавшей изъ него человѣка, и по-своему былъ очень преданъ своей идеѣ. Зато онъ горько жаловался на нераскаянность русскихъ диссидентовъ.