Сто семьдесят ураганов

Он ослабевает. Планета миновала перигелий, и сильнейшие ветра уже отбушевали. Температура, всё ещё невыносимая, снижается до просто обжигающей, такой, которую она хоть и с трудом, но выдерживает.

− Кузина! − Голос кузины Луа далёк, полон тревоги и страха. − Снаружи никого нет, и... и, похоже, всю станцию разрывает на части...

− Держись. − Она пытается говорить, но слова застревают, горькие и обугленные. − Надо держаться...

Пять минут. Полчаса. Час. Она потеряла счёт времени. Думать по-прежнему тяжело, когда всё соединилось, каждая саднящая часть тела, объятый пламенем корпус, заполненные раскалённым воздухом коридоры, расплавившиеся от жара стены...

Вот. Вот почему её забирают на станцию, почему во время ураганов держат под анестезией.  Вот.

− Кузина! Оставайся на месте. Держись, держись, это пройдёт.

Кузина Луа кладет на неё руку.

− Я никуда не ухожу, − медленно и ожесточенно произносит она. −  Никто из нас никуда не уходит.

И она говорит не только о настоящем, об урагане.

− Я... Я знаю, − шепчет Танцующая Снежинка.

И какое-то время нет ничего, кроме долгого пиканья мониторов, ветра и жара, рвущих её на части, и медленно, невыносимо медленно угасающей боли.

Держись.

Они могут это пережить. Должны.

Становясь все реже и реже, сигналы замирают. Боль отступает, словно волна от берега. Стены опять темнеют, и наконец − наконец − связь с телом, со всеми его привычными болями становится обыкновенной, далеким ощущением, о котором можно не думать.

Кузина Луа не убирает с неё руку, пока свет не загорается снова, пока не восстанавливается сеть станции, показывающая слабеющие ветра в атмосфере. Затем она двигается и останавливается на расстоянии ладони от Танцующей Снежинки.

− Что ж, это было страшно, − произносит она.

Её голос легкомыслен и беспечен, но тело дрожит.

Танцующая Снежинка, слишком слабая, чтобы говорить, молчит. Снаружи дневную сторону Ву Кон Бао освещает солнце, на поверхности планеты всё ещё отпечатаны узоры после облучения, но атмосфера опять спокойна, лишь дуют остаточные ветра.

Жива. Она жива, и кузина Луа тоже. В коммах возникает далекий шум: метеоцентр и Третья тётушка с мастерами Ветра и Воды проводят диагностику повреждений на станции, направляют инженеров на Внешние кольца для срочного ремонта. Жива. Побитая, но живая.

Она бы заплакала, если бы у неё были слёзные протоки.

− Кузина... − наконец произносит она.

Кузина Луа поправляет коричневое кресло, собирает свои вещи и не оборачивается.

− Ты должна ехать. В столицу.

− Я уже говорила... − начинает кузина Луа, но Танцующая Снежинка обрывает её.

− По крайней мере подумай. Убедись, что остаешься не из-за меня.

Молчание.

− Со мной всё будет хорошо, − говорит Танцующая Снежинка, и это почти правда. − Я выживу.

Она не станет вынуждать кузину Луи отказываться от собственных желаний.

Кажется, что кузина Луа вот-вот начнет возражать, но она качает головой.

− Ты несносна. И ты без меня пропадешь.

− Я повидала сто семьдесят ураганов, − мягко говорит Танцующая Снежинка. − Не делай того, чего не хочешь. Я... − Она опять вызывает аватар, лицо, так похожее на мамино. − Меня создали не для того, чтобы я могла отсюда улететь. А я бы хотела.

Кузина Луа не отвечает целую вечность. Она отворачивается от Танцующей Снежинки на карту планеты, где эпицентр урагана всё ещё горит красным.

− Наверное, и я бы хотела. − Её голос тих. − Я подумаю и только потом дам ответ.

В следующем году кузины Луа здесь не будет, Танцующая Снежинка в этом абсолютно уверена. Она ухватится за этот шанс изменить жизнь, почти без оглядки покинуть планету, с которой больше не связана. Так и надо.

В этой комнате Танцующая Снежинка умирает год за годом, часть за частью.

Белые стены, запах пожара и застарелых страхов, воспоминания о боли и над всем этим − размеренное пиканье следящих приборов, упорное биение сердца наперекор всему.