Автобиография Алессандро Дель Пьеро

Боль, включая ту боль, которая происходит от поражений, несет в себе и нечто позитивное. Она ранит, касается тела и души, и к ней нельзя оставаться равнодушным. Это некая встряска, умение задать себе вопросы и найти ответы. Нельзя убежать от боли. Этот отпуск был для меня бегством, я хотел вернуться к нормальной жизни и, возможно, начать снова выигрывать. Я спрашиваю себя, высокий, низкий или нормальный у меня болевой порог? По опыту я знаю, что не увиливаю от боли, а терплю ее, что умею ей сопротивляться. Я страдаю, но не раскисаю. В общем, мой болевой порог достаточно низок на входе, но я нахожу нужные ресурсы, чтобы не сдаваться. И в конце концов выигрываю. Так и было после долгого восстановления после Удины и после того сезона жесточайших разочарований. Я снова стал Дель Пьеро, это была новая и другая версия меня, более полная, чем предыдущая, хотя менее жесткая и менее «легкая»: легкость – это свойство молодых, которые никогда не страдали.

Самой большой болью моей жизни была потеря отца. Думаю, что я до сих пор с ней не справился. Я никогда не оплакивал его отсутствия, и, возможно, рано или поздно я должен это сделать. Боль – это тайна, примерно такая же, как творчество или талант. Когда я думаю о своем отце, я думаю о нем, как о живом, я вижу, как мы вместе молчали, как мы были близки в этом одиночестве, как мы понимали друг друга с одного взгляда. Мы часто молча обнимались, и этот жест многое для нас значил.

Он не умел поддаваться боли. Или можно сказать, он не давал понять близким, что ему больно. Думаю, он не хотел, чтобы мы страдали. Врачи советовали нам не говорить ему правду, они боялись психологических проблем. Мы сказали отцу, что он серьезно болен, что нужно масштабное лечение. Но, по-моему, он все понял.

Мне его очень не хватает. Он не смог наслаждаться последними годами жизни, после того, как сломал спину. Самая большая боль – то, что он не увидел своих внуков, потому что дети ему очень нравились, как и животные. Он был очень добрым человеком, и простые существа это чувствуют. Когда я был маленьким, в наших краях еще обитали одичавшие собаки, и время от времени они встречались нам на улице. Это были агрессивные, опасные, рычащие звери, возможно, больные. Но ни одна собака не оскалилась на моего отца. Я думаю, что он со своим добром и терпением мог бы приручить даже медведя, потому что и медведь понял бы его сердце.

Я никогда не оплакивал по-настоящему своего отца, но сегодня могу сказать, что наконец-то понял его как человека. Теперь, когда я сам стал отцом. Мне не хватает того двойного ощущения, когда ты одновременно и сын, и отец, думаю, так я бы больше дал своим детям. Хотя я и говорю, что уроки моего отца должны перейти через меня и моим детям, к тем внукам, которых он никогда не видел. Я понимал его и очень держусь за те уроки, которые он мне преподал. Надеюсь, что в том, какой я отец, есть много от моего отца. Я бы очень хотел, чтобы мои дети однажды сказали мне, что я похож на своего отца, – я желаю этого и для них, и для себя. Он был центральной фигурой нашей семьи, он всем управлял, не показывая этого. Он всегда знал правильное слово – может быть, поэтому он и использовал так мало слов. Он умел принимать правильное решение и в незначительных, и в самых важных случаях. Теперь я знаю, что все мы сыновья сыновей, что это цепь нашей жизни. И мы должны быть достойны тех, кто нам предшествовал.

Я не смог вылечить своего отца, несмотря на все мои знакомства и связи, и это показало мне хрупкость нашей жизни, ее постоянную шаткость. Иногда нам кажется, что мы можем все контролировать и всем управлять, но это не так. Я понял это несколько лет назад, в Южной Африке, во время сафари. Мы выехали на рассвете на джипах с открытым верхом, закутавшись в пледы, потому что утром было очень холодно. В определенный момент нам навстречу попался ягуар. С нами был вооруженный охотник, но думаю, что его ружье оказалось бы абсолютно бесполезным, если бы зверь решил нас атаковать – в несколько секунд его «охотничьим трофеем» стал бы я. Природа намного величавее и серьезнее нас – она выражает это через болезни или смерти, потому что и болезнь, и смерть кажутся нам непознаваемыми. Нам кажется, что это может случиться лишь с другими, но не с нами. В то утро в Африке помимо ягуара мы увидели семью маленьких львят. Природа – это не только угроза, это еще и красота и нежность. И это постоянный урок. Мне в голову не приходило, что гиппопотам – одно из самых опасных животных. Я представлял его себе безобидным, как в рекламе. Но он может раздробить тебя на куски одним ударом челюсти, потому что у него огромные зубы. Он намного опаснее крокодила, и слон тоже не шутит, если он злится. В те африканские дни я понял, какой человек слабый и маленький. Он постоянно должен охранять себя, осматриваться и прислушиваться. И сопротивляться.

В жизни, как и в спорте, способность сопротивляться связана не только с физическим или психологическим здоровьем. Необходимо учитывать непредвиденные внешние обстоятельства, связанные с тем, что мы не можем себе представить, но что в один ужасный день материализуется. Так было в те дни, когда шли разговоры о допинге. Тот период я пережил достаточно спокойно, так как спокойна была моя совесть; я знал, что никогда не употреблял запрещенные вещества, так что мне нечего было бояться. Мне было нечего скрывать. Но после того случая я стал злее и стал испытывать обостренное чувство справедливости. Я просто хотел взять реванш у того, кто посмел бросить на меня тень подозрения. Я говорю не о боли, а о злобе – время ее не уничтожило.

Наше желание соревноваться, наш азарт, который становится своего рода фирменным знаком, – это продукт нашего маниакального желания играть. Я помню, что каждый день заставлял себя заниматься в тренажерном зале еще час после тренировок, что я впитывал все рассуждения коллективного разума. В те времена нашим идеалом были бегуны стометровки: сильнейшие ноги, тело бодибилдера. Я тоже чувствовал себя таким – мощным и быстрым. Это были времена Роналдо, и никто не был быстрее и сокрушительнее его. Меня вдохновляла его игра. Но и в те времена я никогда не думал, что мозг и сердце менее важны, чем мышцы. Всем командует голова, она наша единственная хозяйка, только в ней можно найти такую энергию, которую мы даже и не ожидали найти в себе. Это естественный допинг, достояние человечества – сила воли. Может случиться и такое, что тело посылает мозгу недвусмысленное послание «Эй, я твоя мышца!», подвергая тело дополнительным рискам. Спортсмен каждый день живет этим постоянным диалогом между телом и мозгом, и от их баланса зависят его тело и форма.

Конечно, я устал, но не потому, что мне уже тридцать семь лет, проблема не в этом. Несколько сезонов назад я заметил, что мой мотор работает на малых оборотах – после десяти побед подряд, в прекрасный период, но я уже чувствовал, что устал. Я понял, что наше тело само умеет находить решения, которые человеку не так-то просто придумать. В течение этого периода «Юве» два раза встречался с мадридским «Реалом» после тяжелого поражения в Неаполе. Мы рисковали попасть в труднейшую ситуацию. Перед началом этих двух встреч мои физические параметры были нормальными, и против испанцев мы выдали два фантастических матча, особенно на «Сантьяго Бернабеу» – это было великолепное противостояние. Помимо этого нужны интуиция, прекрасное воображение, максимальная взволнованность – для меня это вылилось в то, что я сделал дубль, и стадион мне аплодировал стоя.

И я спрашиваю себя: что такое форма? Что помогает нам выкладываться по максимуму? Что позволяет нам сопротивляться боли, быть терпеливыми и мудрыми, не поддаваться чувству дискомфорта и сохранить себя? Ответ прост: это опыт, сила воли и терпение. В молодости хочется всего и сразу, хочется вернуться на поле сразу после поражения, даже самого обидного в истории, чтобы реабилитироваться за него и забыть о нем. Но это ошибка. И реваншу тоже нужно свое время, как показал наш триумф на чемпионате мира-2006 против тех самых французов, которые оставили нас в дураках на чемпионате Европы.

Мое тело и моя голова говорят со мной. Много лет я пытаюсь прислушиваться к ним и слушаю их с уважением. В этот период моей карьеры они говорят мне, что они хотят только играть. Мое тело и моя голова нуждаются в стимуле.

5. Честность

Когда я говорю, что ошибки должны учить нас чему-либо, я говорю о честности

Мне было лет девять. В те времена существовали только видеоигры. В баре «Акли» в моей деревне можно было поиграть в футбол, в неизменный флиппер и в игру с космонавтами: одна игра стоила сто лир. Все мечтали побить рекорд, но для этого надо было сыграть много игр подряд, каждый раз вставляя новую монету. Чтобы побить рекорд, нужен был неразменный пятак из сказки. Деньги для игры.

Было так – чтобы оплатить много игр подряд после мессы, субботним вечером я стащил тысячу лир из кошелька своего отца. Украл. Я и раньше так делал, никто ничего не замечал, и я считал себя настоящим хитрецом. Но это был последний раз в моей жизни, и я никогда его не забуду.

Каждый вечер после работы папа переодевался в гараже и поднимался домой. Я отлично знал, где у него кошелек. Я взял тысячу лир, надписи на которой были выполнены красным цветом – попадались иногда такие старые банкноты, – и положил купюру в свой кошелек-мешочек. Абсолютно спокойно, я даже ее не спрятал. Я мечтал дойти до десятого или двенадцатого уровня, перед глазами у меня маячил экран видеоигры, только для меня, я рассчитывал попасть в бар самым первым. Я весь день прокручивал в голове эту картину.

Потом, не знаю как, за ужином вышло, что я взял свой кошелек и вытащил ту самую тысячу лир – у меня, кстати, уже была тысяча до этого, так что я собирался играть на космическом корабле до рекорда. В этот момент отец посмотрел на купюру со странным выражением лица и сказал: «Какая интересная тысяча! Какой странный красный рисунок!». И больше ничего. Этого было достаточно.

Прежде чем пойти спать, я вернулся в гараж и вернул деньги в кошелек отца. Прошло много лет, но я до сих пор помню чувство обезоруживающей вины. В тот раз я понял смысл фразы «стыдиться, как вор», и мне этого хватило, чтобы больше никогда не попытаться.

Когда я говорю, что ошибки должны учить нас чему-либо, я говорю о честности. Потому что никто не обладает ею всегда, никто из нас не святой Боско и не святой Франциск – и это хорошо. Мы все должны пытаться быть честными. Честность – не только в спорте – это долгосрочная инвестиция, а хитрость недолговечна. Но между хитростью и смекалкой есть разница – первое нечестно, а второе – это скорость мысли, способность думать, и в спорте это позитивное качество. Спортсмен должен быть смекалистым, но честным. Ничто не достается без жертвы, и уважение к правилам означает выиграть благодаря своим качествам, судьбе или удаче, но не благодаря нечестности. На этом месте заканчивается спорт и своеобразный неписаный рыцарский кодекс. Кодекс, существующий и в футболе. Честный человек со временем получит проценты капитала своей честности, а лжецу их выплатят фальшивой монетой. Некоторые успехи ничего не стоят и не длятся долго.

Когда я думаю о высшем воплощении честности, которое я видел в спорте за много лет, я вспоминаю поражение в Перудже в мае 2000 года, когда обстоятельства – а может, и не только обстоятельства – вырвали у нас из рук уже выигранный скудетто. До конца оставалось десять минут, мы проигрывали с разностью в один мяч. Ничего не получалось сделать, ошибались в половине всех своих действий, было понятно, что мы проигрываем. Мы были опустошены.

В общем, до конца оставалось десять минут, и арбитр на линии дал аут в пользу «Ювентуса». Джанлука Пессотто должен был вбросить этот мяч, но он отдал его «Перудже». Потому что он отлично знал, что мяч вышел за пределы поля от кого-то из нас, и так было правильно. Правильно, но, конечно, нелегко. Это был широкий жест. Нужно понимать драматизм момента в спортивном смысле – это очевидно. Никто из нас не удивился тому, что Джанлука поступил именно так. Любое его решение не обсуждалось, потому что его принял он. Поэтому никто в раздевалке ничего не сказал об этом мяче, отданном сопернику. Мяч на поле – мой или твой. И обычно все хорошо знают, чей он. Величие его жеста зависело и от верно выбранного момента, потому что одно дело счет 3:0 или не самый важный матч, а другое дело – игра за скудетто и такая ситуация. Думаю, что разница между хорошим игроком и великим игроком в способности принимать правильные решения в важные моменты. В общем, не только в спорте. Великий человек открывается именно в такие решающие моменты. Пример Пессотто в Перудже – идеал для меня, к которому я стремлюсь, но которого вряд ли достигну, но я пытаюсь. Это мой путь, моя мечта. Прекрасно было бы хотя бы сократить количество ошибок: честность слишком важна, чтобы думать, что ее можно достичь раз и навсегда, это было бы слишком самонадеянно.

Я больше ни у кого никогда не крал тысячу лир, и я больше не крал пенальти. Мне случалось пару раз забивать спорные пенальти, неправильные, и в глубине души я чувствовал, что совершаю ошибку, что что-то во мне сопротивляется. Я помню матч «Ювентус» – «Удинезе», очень спорный пенальти в нашу пользу. И я бью в перекладину… Или матч с «Ромой», когда я думал о продлении контракта, волновался – и снова ошибся.

Говоря о честности, нужно сказать и о симуляции. Я до сих пор ее вижу, хотя сейчас уже и реже, глаз телекамеры следит за нами повсюду. Я знаю, что нападающий хочет забивать, а не погружаться в игру. Скорость футбола сегодня приводит к тому, что малейшее прикосновение или легкий толчок заставляют тебя упасть, но с годами мы понимаем, кто хитрил, а кто нет. Потом, как я и говорил, существуют смекалка, опыт, умение использовать ошибки соперника – и все это составляет часть спорта.

Случается и подсаживать соперников на карточки в центре поля – кто без греха, пусть первый бросит в меня камень. Но я не думаю, что это серьезные обвинения в нечестности. Я помню давний матч «Рома» – «Ювентус», когда меня ударили в лицо. Я так удивился, что даже не среагировал. Если бы я упал на землю, моего противника удалили бы. То есть иногда можно пользоваться ситуацией, а ты этого не делаешь. Но это было бы неправильно, и мне это не пришло в голову. Корректность может быть инстинктивной – как и хитрость.

Во время матча ты, бывает, падаешь, чтобы избежать удара и не травмироваться – это часть игры, ты не можешь рисковать своими ногами. И это бы я не назвал нечестностью. Чтобы знать, как вести себя, не нужны правила. Важен этический кодекс. Сейчас, если игрок лежит на газоне, принято выбивать мяч с поля, но мы пытаемся вернуться к старым правилам поведения, ждать свисток арбитра. Если не задумываться об этом – иногда стоит на минуту остановиться.

Этический кодекс говорит нам, что нужно делать и чего нужно избегать, и вы не найдете этого в правилах. Но когда ты выигрываешь 4:0 или 5:0 и до конца остается четверть часа, не нужно громить соперника еще больше, достаточно лишь протянуть это время, даже если соперник об этом не просит. Так делают в Италии. Существует так называемый «европейский вариант» этического кодекса – когда после 5:0 ты должен пытаться добиться 6:0 или 7:0, тем самым ты показываешь, что уважаешь соперника, а не проявляешь к нему жалость. Это вопрос вкуса.

Этический кодекс предполагает, что бьют по мячу, а не по ногам, чтобы не травмировать. Но существуют и игроки, которые бьют на упреждение, ты это знаешь и ждешь этого. Наша слава в каком-то смысле идет впереди нас, положительная или отрицательная. В Серии А мы все это знаем. Есть и плохие, и вредные игроки – те, кто хочет любым способом травмировать тебя, касаются тебя, даже сами того не желая, потому что их тело состоит из углов и колючек. И есть соперники, к которым у тебя всегда возникают какие-то претензии. Как и в жизни, когда высвобождается позитивная или негативная энергия, когда люди тебе симпатичны или нет, и ты это не выбираешь – это просто чувствуешь.

Когда я начинал играть, действовало правило «бить сразу», чтобы напугать. Это был некий общий принцип, привычка. Форварды и диспетчеры – это самые популярные жертвы. Иногда я мечтаю быть ростом метр девяносто, хотя бы на пару недель, чтобы посмотреть, как это. Жить в ожидании удара. Потому что таких нападающих, как я, мало, они обычно все большие и крупные. Маленькие или среднего роста, конечно, тоже дерутся, чтобы защитить себя, и со мной такое бывало. И локти я использую, если надо. Иногда при подаче верхом думаешь: «Буду твердым, как скала, не буду думать об этом мяче». И получается удар соперника, а потом, бывает, и стычка. Думая об этом, я стараюсь делать вид, что я ничего не понимаю, иначе меня начинают затягивать нервы и я теряю ресурсы и энергию, которые мог бы потратить иначе. Впадая в эмоции, ты не можешь ничего решать, и это полностью твоя собственная вина. Не реагировать на провокации – это мудрость, а не порок. На поле мы все не святые, среди нас есть постоянные провокаторы, и я считаю, что было бы правильно использовать повторы с телекамер не только для исключения насилия в игре, но и для честного поведения. Симулянты никому не нравятся, потому что они обманывают не только арбитра, но и коллег, и мы все что-то теряем от этой игры.

Есть и другой вид нечестности, рожденный не на поле, но на улице – я имею в виду провокации по отношению к игрокам: не только расистские выкрики, самые неприятные из всего, но и совершенно невыносимые оскорбления в адрес семьи.

Расскажу недавний эпизод. Я осматривал поле перед матчем, и человек из команды обслуживающего персонала соперника попросил у меня автограф. Я попросил его подождать секунду, потому что мне нужно было кое-кого поприветствовать, а он сказал мне неприятную фразу на диалекте. Получилось так, что я понял его, обернувшись, со злобой на лице сказал ему, чтобы он больше никогда ко мне не обращался. Он стал извиняться еще до того, как я закончил фразу. Плохо, что известный человек как бы принадлежит всем, и все считают, что могут говорить ему все что угодно. В англосаксонских странах это выглядит иначе, но эта публичность – бензин нашей популярности, и мы сами ее поощряем, она нам приятна. Словом, в наличии у твоих ярых фанатов есть как преимущества, так и недостатки.

Каждый игрок защищает свою майку и свои цвета, что может и не понравиться болельщикам противника. Меня несколько раз освистывали из-за того, что я из «Ювентуса», из-за подозрений в употреблении допинга, из-за «Кальчополи», из-за того, что я выиграл все, что можно, из-за того, что я капитан самой любимой и самой ненавидимой в Италии команды – я знал, на что шел. Но я переживал и колоссальные удовлетворения. Я помню два замечательных дня – в Вероне против «Кьево» и в Генуе против «Сампы», и в последнем случае я забил два мяча. Оба стадиона дали мне чувство теплоты, даже не болельщицкой, а просто человеческой. Бывает, что чувствуешь себя футболистом для всех, не только для своих болельщиков, и это тебя электризует. Я надеюсь, что эти аплодисменты относились и к моей истории игрока, к моему поведению в течение долгих лет, а не только к тем двум мячам, которые я забил в этой игре. Некоторые жесты высокой оценки, честности и спортивности касаются тебя как человека, не только как спортсмена.

Но существует также и «боление против», своего рода злонамеренность. Верность своим цветам всегда важна, но она не должна превращаться в войну. Когда ты играешь за команду, ты должен давать ей все, должен самоидентифицироваться.

Как капитан «Ювентуса», я никогда не забуду вылет в Серию В в связи с честностью. Я должен постоянно считаться с тем, что это было, что это не был ужасный сон. В будущем, если меня спросят, где я был эти два сезона, я скажу, что был в «Юве» и что выиграл все, что должен был выиграть, с полным правом. Пятно «Кальчополи» превратилось в прекрасный и интересный опыт в Серии В и стало нашей гордостью. Но ни в чем не следует лукавить.

В течение нескольких месяцев, как в фильме абсурда, я перешел от чемпионата мира к дебюту в Серии В в Римини, в атмосферу запаха пиадин (традиционное региональное блюдо), который я до сих пор чувствую. Но наше сознание всегда было ясным, потому что ни одного матча мы не выиграли благодаря чьей-то помощи извне. Более того, в чемпионате 2005/06 мы шли «ноздря в ноздрю» с «Миланом» и выиграли эту гонку на «Сан Сиро»: прием мяча Дель Пьеро, передача на Трезеге, гол.

Это была судьба, это было нечто, чего я до сих пор не понимаю. Однако одна вещь не обсуждается: эти два скудетто были заслуженными и полностью нашими. И когда я вспоминаю эпилог, тот вечер в Бари, мне кажется, что это нереальный фильм абсурда.

Предыдущим вечером мы чувствовали себя ужасно, играли, как в трансе, выиграли 2:0, и я даже забил гол. Я, как капитан «Юве», поднял над головой кубок, который вручается чемпионам Италии.

За столько лет в спорте я не заметил никакой хитрости, ничего нечестного. При этом я вроде бы достаточно приметливый.

Мне никогда не казалось, что матч продает вратарь, даже если все кричат об этом, или нападающий, который специально ошибается в голе из-за каких-то ставок. Ошибка – это часть игры, и я уверен, что речь идет об игре по правилам. Случаются серьезные, необъяснимые ошибки, которых ты сам не замечаешь и не желаешь.

В своей карьере я сталкивался с честными противниками и партнерами, настоящими спортсменами: положительных примеров гораздо больше, чем отрицательных. Я с удовольствием вспоминаю игру в Англии, где уважают «fair play», и с начала и до конца все бьют по мячу, а не по тебе – вот что называется спортивной культурой. Все это связано с искренностью, в том числе и проявляющей себя через слова – например, в заявлениях для прессы, в интервью. Я считаю, что нужно быть честными, но не всегда все рассказывать, иногда достаточно и полуправды. Я научился тому, что надо говорить просто и ясно, чтобы не быть неверно понятым и не давать множество объяснений. Баланс необходим, но в сомнительной ситуации лучше и мудрее будет помолчать.

Искренность поведения и нервных реакций – это трудное достижение. Я думаю, как трудно контролировать себя после замены, ведь мы все хотим играть. В эти моменты мы все становимся как бы детьми, и у нас как будто кто-то отбирает игрушку.

В критический момент, когда ты видишь, как поднимается табло резервного арбитра с твоим номером, ты рискуешь потерять лицо. Кто-то может спросить: «Самоконтроль – это самообман?». Да, мы можем назвать его «ложью» в коллективных интересах. Если тренер убирает меня с поля и я принимаю его выбор безропотно, я посылаю важное сообщение своим коллегам, объясняя им своим поведением, что нужно уйти с поля, не превращая это в историю. В этот момент я выражаю уважение и к тому игроку, который придет на мое место, сообщая ему, что команда многого ждет от него. Это не значит, что я не переживаю, но я должен оставить это при себе.

Иногда ты ждешь замену и боишься ее, потому что знаешь, что играешь плохо. Почти никогда ты ее не просишь сам, ты переживаешь ее как несправедливость. Когда ты уходишь с поля, все телекамеры направлены на тебя, и каждый твой жест и каждая гримаса видны всем – вот почему ты должен побить мировой рекорд по самоконтролю. Это не всегда достижимый результат, иногда трудно сдержать нервную реакцию. Но время и опыт – два лучших союзника.

6. Красота

Большой талант генерирует красоту – талант неопределим, а красота дарит сильные эмоции

Я считаю, что красота – это синтез многих качеств, выраженных на максимальном уровне. В футболе существует красота на эстетическом уровне, красота совершенного движения, округлого и текучего. Существует красота движения и красота элегантности – красота стиля. Конечно, существует и красота гола. Гола, прекрасного самого по себе, и гола, который становится прекрасным, потому что он нужен, необходим. В этом смысле можно сказать, что все голы прекрасны, но некоторые из них – особенно.

Красота результата – это двусмысленное понятие, потому что существуют прекрасные победы после отвратительной игры, как и бывают красивые голы, которые не спасают от поражения: я вспоминаю свой гол пяткой в проигранном нами финале Лиги чемпионов против дортмундской «Боруссии». Аномальный удар, необычный, у меня даже на тренировке такой практически никогда не получался. От подобных историй не остается ничего, кроме горечи. Красота может быть жестокой.

Существует красота эмоций, когда ты чувствуешь, что оказываешься в идеальной позиции. Это своего рода физическое наслаждение. Красота часто является неожиданной и испаряется в тот миг, когда достигает абсолютного совершенства – в этот момент она почти невоспринимаема.

Красота футбола также и в том, что каждое движение неповторимо. Существуют похожие игры, похожие матчи, похожие действия, похожие голы, похожие игроки: но никогда нет ничего идентичного. Каждый момент уникален, и это придает красоте больший смысл. Я забил множество внешне одинаковых голов: но даже в знаменитом ударе «а-ля Дель Пьеро», крученым ударом под дальнюю штангу, никогда нет повторений. Каждый раз есть какое-то отличие – сила удара, траектория, точка, в которую войдет мяч. То же самое со штрафными ударами – иногда похожи, но не одинаковые.

Моменты красоты остаются в памяти, они живут в сердце и в глазах: иногда случается пережить их заново, как при просмотре фотографий в альбоме. Понятно, что красота – это также сила, физическое движение, спортивная злость. Неправильно было бы ограничивать ее только забитыми мячами. Подкат Паоло Мальдини, сделанный вовремя и эффективно, – это сама красота. Я бы сказал, что у всех топ-игроков есть свои физические и технические движения, которые входят в их спортивный репертуар и которые можно назвать красотой. То есть это лучшее из того, что мы умеем делать, среди различных вариаций жестов и интерпретаций.

Нападающий обращает внимание в первую очередь на свои голы. Важно движение, важно, как мяч влетает в сетку, и нельзя отменять и эстетическую ценность голевой передачи, которую ты себе представляешь. Дать другим забить – это тоже радость. Когда Маркизио забил «Фиорентине» свой первый гол в Серии А, последний пас сделал я, чудесное движение, перпендикулярно движению соперника и перпендикулярно защите, почти не глядя. Я смог удивить всех, кроме Маркизио, который спокойно забил этот удобный мяч. Этот момент останется в памяти как пример красоты, потому что важен и контекст: Клаудио всегда говорил, что с детства был моим фанатом, так что сделать на него голевую передачу было особенно важно.

Красота в спорте – это умение смотреть шире, видеть ту красоту, которой еще не существует, пытаться придать ей форму. И это всегда нечто конкретное, нечто производящее эффект. Но существуют разные типы красоты, и они по-разному нас притягивают, в то же время бывает и такая красота, которую мы не обсуждаем. Например, очень красивая женщина, хотя тебе может нравиться и другой тип.

Большой талант генерирует красоту – талант неопределим, а красота дарит сильные эмоции. Два или три проявления красоты – награда, которую зритель уносит со стадиона, и они останутся в его памяти. Но их определяет результат. Самые прекрасные моменты в чемпионате имеют отпечаток судьбы, и со временем мы все чаще их переживаем.

Красота – видеть, как ребенок имитирует тебя, когда играет, бегает, забивает мячик, пытается повторить твой удар. Это фантастика. Но девятилетний мальчик, этот суперболельщик Дель Пьеро, играя на поле с друзьями, не будет думать о голе пяткой в том проигранном финале, и, думаю, повторить его он не захочет. Потому что это не только воспоминание о красоте, но и о поражении, хотя гол был действительно прекрасен.

Некоторые мои голы обсуждались часто, другие меньше. В своей личной классификации я больше привязан к другому голу пяткой, на сей раз в ворота «Торино», когда мы разгромно победили в дерби. Это было тяжелейшее движение, я всего лишь чуть-чуть коснулся мяча. И я никогда не забуду гол «Пьяченце», в первом матче после смерти адвоката Аньелли: кросс Дзамбротты из центральной зоны, я вхожу в штрафную слева и переправляю мяч под дальнюю штангу. Но очевидно, что в моем репертуаре предпочтений нельзя пропустить тот гол с лета против «Фиорентины» – практически билет в мир большого футбола. Однако ничто не может приблизиться к голу в полуфинале чемпионата мира против Германии или тот, который дал нам возможность выиграть финал Межконтинентального кубка в Токио. Потому что красота зависит и от важности момента, от контекста. Гол пяткой в дерби принес нам легкую победу со счетом 5:0[2], а гол в дополнительное время матча против Германии завершил ужасную череду неудач и принес нам звание чемпионов мира.

В этот момент как не вспомнить снова о Роналдо, бразильце с его фантастической мощью? Будучи игроком «Ювентуса», я имел счастье играть в чемпионатах и пережить победы с великими футболистами: Зизу Зидан и его недостижимая элегантность, великий и неподражаемый голеадор Виалли, уникальная техника Роберто Баджо, тончайшая в мире. Не похожие друг на друга, но все они объясняют, что такое красота, не используя ни единого слова.

Я думаю, что красота как таковая не нуждается в подтверждениях. Чемпион прекрасен, когда он играет. Я не могу построить градацию голов, забитых мной в течение моей карьеры, это будет неправильно, да это и не так легко. Но тот гол в матче с немцами, на чемпионате мира-2006, был действительно особенным, потому что в нем воплотилось несколько разных видов красоты: действия, мое движение из одной части поля в другую, скорость и точность передачи, совершенное взаимопонимание, элегантность и, наконец, гол точно в «девятку». Это было великолепно. Мы при этом играли против хозяев поля – лучшего момента для совершенства просто нельзя найти.

Выиграть Кубок мира в Берлине было словно получить высший приз. Когда ты поднимаешь трофей, у тебя есть четкое ощущение, что в этом жесте заключаются все твои шаги, сделанные на пути к титулу. Вот почему этот ритуал так важен. Это всегда магический момент. Поднять золотой кубок для меня значило многое: в разгар «Кальчополи», в окруженной со всех сторон национальной сборной, ни секунды уверенности ни в ком – в первую очередь в нас, игроках «Ювентуса» – и в моих руках был трофей, соединявший прекрасное и безобразное моей истории в национальной сборной. В нем был мой первый гол на чемпионате мира, забитый в Азии в 2002 году. И огромное желание дойти до этого момента. Мне было восемь лет, когда Италия выиграла в Мадриде, я помню день финала, нас было тридцать или сорок человек перед телевизором, мама, папа, все мои друзья. В такой день каждый мальчик, который играет в мяч, чувствует, как в нем зажигается факел мечты. Ты смотришь, думаешь и мечтаешь однажды дойти до финала.

Иногда я смотрю фото награждения в Берлине. Я стою на постаменте и собираюсь взять кубок у партнера. Мне хочется кричать. Я думаю о своей семье, обо всех тех, кто разделил со мной этот путь, о папе, которого больше нет, о маме, которая где-то там, на стадионе, с моими братом и женой. Я помню, как переживал этот момент, потому что я его уже переварил, я его уже ощутил, прошло уже минут десять или двенадцать с момента окончания матча, мы уже поваляли дурака, пообнимались, сбегали к тому концу стадиона, где сидели итальянские болельщики и наши родственники. Я искал Соню, но не смог ее найти. Но каким-то чудесным образом ее взгляд пересекся с моим после гола немцам в полуфинале.

Я дал билеты своим родственникам перед матчем с Германией, зная, что они устроятся в первом ряду стадиона. Но Соня и ее брат спустились вниз, пока шел матч, практически к перилам, не из хитрости, а потому что надеялись, что в определенный момент я пройду по полю мимо них. Так и было. После гола я пошел к этим местам, посмотрел вверх и никого не увидел. Потом я опустил взгляд и встретил взгляд своей жены – магия, знак судьбы. На телевизионной трансляции я заново увидел всю эту сцену, телекамера снизу сняла меня, трибуны и Соню, плачущую от счастья в объятиях своего брата. А в Берлине я не смог ее найти, хотя знал, что она где-то там сходит с ума от радости. Я помню поле после награждения, все покрытое белыми конфетти. Я лег на землю, раскинув руки, в уже известной вам позе, которую принимал еще ребенком, и стал смотреть в небо. Я не очень верю в такие вещи, как «самый прекрасный момент в моей карьере», но это примерно так и было. Я чувствовал глубокое удовлетворение самим собой.

Носить майку сборной Италии – это прекрасно не только в символическом смысле: ты представляешь свою страну и не только своих болельщиков, что само по себе прекрасно, – и не менее прекрасно ощущать себя в этом цвете, даже если ты играешь в России при минус пятнадцати. Часто все это портят наши привычки – и я говорю, конечно, не только о футболе. Переживать матч национальной сборной как нечто обычное, обыденное – не лучший способ, однако мы все люди, нашу жизнь определяют различные мысли, мы можем быть рассеянными. Но эта футболка остается пределом мечты любого спортсмена.

Красота – это завоевание и постоянное открытие. Когда я начал снова ходить без костылей после травмы колена, я понял, что ходить – это замечательно. Но сначала, когда я нормально себя чувствовал, я, как и все, этого не ценил. Нам время от времени надо останавливаться, чтобы понять это. И тогда мы понимаем, что красота повсюду, даже в самых банальных вещах. Сегодня я смотрю на крыши и на окна и думаю, что более прекрасного зрелища не существует.

Меня волнует красота природы, я считаю, что она представляет собой максимум красоты на этой земле. Животные, пейзажи, особенно в Африке. Там я нашел гостиницу на вершине холма, где можно было завтракать, глядя на полное озеро гиппопотамов – в глубине были жирафы, слоны, и казалось, что вот-вот откуда-нибудь выскочит лев. Однажды утром пришли розовые обезьянки, которые собирали остатки с наших столов. Это были замечательные эмоции. Если по телевизору показывают документальные фильмы о животных, я обязательно смотрю и не переключаю каналы.

Существует красота объектов – вещей, сделанных человеком. Иногда они дорого стоят, потому что они особые – было бы лицемерием сказать, что у них нет своего очарования. «Феррари» красива сама по себе, она гармонична, эксклюзивна, и как можно ей сопротивляться? Я понимаю, что она не является предметом первой необходимости, но она прекрасна. Можно не становиться ее рабом, но и демонизировать ее тоже не следует. Очевидно, что красота человека намного прекраснее – и она является не только эстетическим фактором, как в спорте, сумма различных качеств, выраженных на максимальном уровне. Конечно, любой хороший человек строил себя самого со временем, и эта работа воплощается в нечто конкретное. Красота людей – это не только красота, на которую смотрят, это характер и чувства.

Праздновать гол, высвобождая самые глубокие инстинкты, – это нечто, идущее из детства. В определенный момент своей карьеры, приблизительно десять лет назад, у меня появилось спонтанное желание праздновать гол, показывая язык – это не невежливость, а просто гримаса счастья. Выражение лица счастливого ребенка. Этот высунутый язык означает «вот, я это сделал, вот он я!». Я думаю, что спорт – огромное и потрясающее вместилище красоты, и я люблю весь спорт. Я обожаю баскетбол, я видел величайших теннисистов, я знаю Надаля и Федерера. Мне нравится регби и бейсбол, хотя кое-что в правилах этих игр от меня ускользает. В крикете я понимаю еще меньше… А гольф просто прекрасен, в особенности красотой своих движений. Мне нравится волейбол, я вырос под впечатлением национальной сборной Веласко, они все еще у меня перед глазами.

Спорт прекрасен и своей ритуальностью. Мне приходилось смотреть вживую финалы НБА с моим другом Кобе, я ездил на американские стадионы, стоял в очереди, хотя иногда какой-нибудь итальянец или мексиканец из публики узнавал, кто я. Все в этом ожидании было прекрасно: занять место, смотреть на освещенную арену, которая постепенно наполнялась, сходить за хот-догом, зайти в магазин и купить какую-нибудь футболку. Все это становится частью наших воспоминаний – вместе с самой игрой и ее результатом, то есть вместе с эмоциональной и технической красотой игры. Вот почему люди любят спорт, все виды спорта: в них есть страсть. Эта любовь рождается, когда переживаешь все от первого лица, это соединение сильных чувств. У меня была возможность переживать это не только в качестве зрителя, но и в качестве главного действующего лица. Однажды один болельщик сказал мне: «Але, как прекрасно наблюдать за твоей игрой – а насколько прекраснее было бы стать тобой!». Я не ответил ему ничего, но внутри себя счастливо засмеялся.

7. Командный дух

Коллективу нужен признанный лидер, и таким лидером должен быть тренер

Это может показаться абсурдным, но командный дух имеет много общего с эгоизмом. Я бы сказал, он им питается. Чтобы дать другим лучшее, ты должен найти лучшее в себе, ты должен прежде подумать о себе. Иногда игрок старается реализовать свою конкретную роль на поле и больше ничего. Поверхностное понимание сказало бы, что он эгоист, но он думает о лучшем для себя и, значит, лучшем для своих товарищей. Дух команды – это не просто обычное «дать возможность использовать себя» – слишком удобно, слишком мало. Нет, команде всегда нужен совершенный синтез индивидуальностей.

Выбор способа мышления – в единственном или во множественном числе – актуален не только в футболе. Это особый взгляд на мир. Это позиция; возможно, даже философия. Играть в мяч – не то же самое, что играть в теннис, где ты один против соперника. На поле нас одиннадцать против одиннадцати. Нас двадцать два разных человека, иногда – двадцать два одиноких. Я понял, что, если я чувствую себя слишком отстраненно на поле, это значит, что я мало играю для других. Если я чувствую одиночество, это значит, что я бросил свою команду. Речь идет о деликатнейшем равновесии между мной и другими. Достигнув этого равновесия, мы можем говорить о настоящей команде. Если она не превращается в сумму, это будет несколько индивидуальных единиц, идущих разными путями. Так быстро впадаешь в хаос. А от него обычно не так просто избавиться.

Чувствовать себя частью коллектива означает постоянно себя спрашивать. В конце каждого матча и каждой тренировки необходимо задаваться вопросом, все ли ты сделал для команды. Не сразу, не сгоряча. Ты даешь напряжению выйти, адреналин падает, и, наконец, ты можешь рассуждать. В такие моменты бывает, что я недоволен собой. «Ты не выложился по максимуму, и это нехорошо», – я часто повторяю себе это, потому что я перфекционист. Хотя я и не помню много матчей, в которых мне не хватало чувства коллектива – это нечто тонкое, есть отдельные моменты, в которые это замечаешь только ты. И это почти всегда психологические проблемы.

Молодой спортсмен переживает все как взрыв, он всегда внутри момента. Он не замечает, насколько он может быть полезен другим и себе. Каждое действие, каждое соревнование – это вклад в будущее, не стоит ждать легкого и мгновенного результата. Со временем спортсмен становится более рассудительным и понимает, что его способность к анализу и его самоотдача дадут свои плоды со временем – скоро или не скоро, и это будет надежный вклад.

Хорошая тренировка – это тоже часть командного духа, потому что игрок встраивает себя самого в группу, в большой проект. Чувство класса – это животный инстинкт, тренировка – это научная программа, и вторая нужна, чтобы помочь первому. И все это не случайно и имеет свое объяснение. Есть известный афоризм: «Гений – это один процент вдохновения и девяносто девять процентов пота». То есть в успехе больше труда, чем инстинкта, – я не могу нормально это объяснить, но спортсмен должен постоянно спрашивать себя: что я могу сделать еще лучше?

Командный дух предполагает разделение трудностей, каждый берет на себя кризисы других. Это значит, что мы не боимся напряжений – иногда в раздевалке мы ругаемся или делаем вид, что ругаемся, повышаем голос и смотрим друг на друга с выражением злобы на лице, потому что выпускаем свои эмоции на волю. Великие тренеры хорошо умеют использовать это напряжение. Коллективу нужен признанный лидер, и таким лидером должен быть тренер. Но чтобы его послания доходили по назначению, нужно, чтобы другие харизматичные личности также играли свою роль в раздевалке, принимая на себя ответственность. Я всегда считал, что у настоящей команды должен быть не один капитан, и говорю это именно после того, как я столько лет был капитаном «Ювентуса». Несколько капитанов – это несколько человек, которых слушают, несколько лидеров, которые ведут команду к успеху. Игроки с большей харизмой, более возрастные, с большим опытом становятся теми, кто ведет за собой других. Их важность – это основа.

Все то время, которое я нахожусь на поле, я хотел бы проводить на высшем уровне, делать все для своих партнеров. Я бы хотел быть для них лучшим капитаном. В первые мои пять лет в «Ювентусе», когда я выиграл все, я, может быть, слишком много думал о себе, не создавал коллектив, как должно. Может быть, необходимый баланс между эгоизмом и командным духом был немного склонен в пользу Дель Пьеро: с молодыми это бывает. Сегодня я считаю, что стал и в этом гораздо лучше. Я понял, что для коллектива необходимо хорошо питаться, больше спать, пристально следить за своим здоровьем: я делаю это для себя, для моей жизни, но это связано и с интересами команды.

Команда – это не собрание. Лидером не становятся за столом поднятием руки: твоя роль должна быть признана другими. А другие признают тебя на основании того, как ты ведешь себя, включая твой личный стиль, а не только твои качества футболиста. В своей карьере я встречался с настоящими лидерами, и они не были игроками высшего класса, они не были самыми прославленными футболистами – но они были людьми до мозга костей. Как несущие колонны. Командный дух не возникает автоматически, его нелегко создать. Это как в школе – есть такие предметы, которые у тебя хорошо получаются, но учить нужно все равно все, так что лучше заставить себя полюбить и другие предметы. Я хочу сказать, что нужды коллектива стоят выше нужд отдельного человека, необходимо сделать над собой усилие, чтобы понять это, хотя команда не может быть сильной, если отдельные ее члены не чувствуют максимального удовлетворения.

Командные виды спорта труднее, потому что они основаны на сложной динамике. Они воспитывают и формируют человека. Развивают или должны развивать его поведение в обществе. Моя мечта – попробовать себя в индивидуальном виде спорта, не знаю, правда, будет ли у меня время и возможность это сделать. Это увеличило бы мое чувство игры, мое желание всегда лидировать. Мне хотелось бы побыть теннисистом – присутствие мяча для меня очень важно, а мяч в теннисе есть. Потом есть сетка, соперник. Ужасный спорт: думаю, что невероятные напряжения психики в конце концов делают теннисистов по-настоящему особенными – например, как гольфистов. В теннисе колоссальная эмоциональная отдача. В нем нет тренера, который тебя заменит, который тебя поддержит. Нет скамейки запасных. Есть только ты. Более того, ты один. Конечно, преимущество командных видов спорта – в том, что ты можешь выиграть, даже если ты находишься не в лучшей форме. В индивидуальных видах спорта это невозможно.

Возможно, как футболист, я усовершенствовал пенальти и штрафные удары – потому что существуют моменты, в которых все зависит от внутренней дисциплины в команде, если это необходимо. Когда ты стоишь у одиннадцатиметровой отметки, например, во время финала чемпионата мира, ты похож на теннисиста – перед тобой только твой соперник и твой долг, что в сущности одно и то же. Настоящее удовлетворение – каждый день тренировать один технический прием, каждый день совершать тысячи попыток, чтобы в итоге это все показалось чудом, хотя на самом деле это не так.

На чемпионате мира 1990 года в Италии меня потряс гол Скиллачи в матче против Уругвая, тот странный удар, когда мяч сначала поднимается, а потом падает и влетает в ворота, почти касаясь травы. Достаточно тяжело повторить его из стоячего положения, так как штрафной удар не предполагает, что мяч перехватывают на лету. Спустя шесть лет после того мундиаля я играл в «Юве» у Липпи. Я помню, что после каждой тренировки на «Стадио Комунале» я попытался забить штрафной, повторить этот удар, этот гол Скиллачи. Тренер иногда спрашивал меня, что я делаю на поле, и прогонял меня, так как я слишком уставал. Но я снова шел на поле. Я ставил мяч, утаптывал бутсой место около него, работал над положением опорной ноги. В общем, я хотел воспроизвести те условия, в которых был забит тот знаменитый гол, и наконец этот удар у меня получился. Это был матч «Болонья – Ювентус», мы выиграли 3:1, и мне удалось забить этот благословенный мяч этим благословенным способом. Думая о нем, я понимаю, что это очень связано с индивидуальным спортом, а не с командным, хотя в итоге выигрывает команда.

Я искренне верю, быть индивидуалистом – это, может быть, неизбежно для чемпиона, но со временем я научился ценить полностью те успехи, в которых я не был абсолютным главным героем. И я перестал, как минимум частично, считать удаление с поля несправедливостью. Конечно, пребывание вне состава раздражает меня до смерти, но команда – это нечто большее, она требует от тебя также умения страдать молча, и ничто не должно вредить коллективу, никакие святые индивидуальные потребности.

Каждый момент этого странного последнего сезона в «Ювентусе» был моим. Даже когда я просто смотрел на других. Я заплатил за это дорого, я отдал и получил. Иногда я прикусывал себе язык, чтобы не сказать то, что думал. В идеале надо всегда ставить потребности команды выше твоих собственных – но мы все люди и, следовательно, несовершенны.

Умение выживать – это дар животных, но и люди им обладают. С того момента, как у меня появились дети, я заставляю себя каждое Рождество ходить в больницу и навещать тяжело больных детей, но это очень трудно, это сильнее меня. Три года я не ходил в это место страдания, но в декабре я сделал над собой усилие и вернулся: это был грустный, но очень важный день, я понял, что даже наш малейший жест может быть важным, хотя было бы лицемерием отрицать, как тяжело мне это далось. Видеть смерть вблизи, в глазах других – это очень страшно, внутри тебя словно открывается черная дыра.

После такого опыта достаточно глупо волноваться, входишь ли ты в основной состав футбольной команды, или переживать по поводу того, что тебя меняют. Но инстинкт выживания проявляет себя еще и в том, что мы привязываемся к мелочам и не углубляемся. Я всегда хотел бы быть главным героем, я именно тот, кто жутко злится, когда мы проигрываем, я не могу это выносить, начинаю превращаться в монстра. Я понимаю, что в такие моменты я крайне далек от того представления, которое есть у людей обо мне. С детства я получил традиционное, серьезное воспитание, и мои родители научили меня уважению. Я помню, что в своих первых интервью я пытался показаться хорошим парнем еще и потому, что надеялся, что действительно им являюсь. Это постоянное усилие, и не нужно все время делать вид, что ты тот, кем не являешься, иначе негативные состояния души возьмут над тобой верх, потому что мы часто очень одиноки. Мы в одиночестве засыпаем по вечерам, и только компания наших мыслей говорит нам о том, хороший или плохой день мы провели, в мире ли с самим собой. Сильная, слаженная команда ослабляет это чувство одиночества. У меня есть много примеров на эту тему. В мои первые годы в «Ювентусе» мы не всегда были лучшими, но однозначно более сплоченными. Так и выигрывают, когда сердце и голова впереди всего остального.

Иногда меня спрашивают, что такое «Ювентус» для меня, и я считаю, что речь идет не только о футбольной команде, но об идее. Командный дух предполагает, что ты соотносишь себя с цветами команды, а мне пришлось пережить опыт, необычный для современного футбола – побыть игроком-знаменем. И из чувства командного духа я, как и многие мои партнеры, принял этот долг выступления с командой в Серии В. Это был вопрос гордости, это был долг – как помочь раненому животному. Когда мы говорим, что «Юве» – самая обожаемая и самая ненавидимая в Италии команда, мы открываем истинную правду. На этой правде построены более чем сто лет успеха, потому что быть одновременно ненавидимыми и любимыми – это непростая задача. Это знаменитая «тяжесть футболки» – мы играем так, потому что мы принадлежим к «Юве». Это важно и для соперников, которые понимают, что они играют против черно-белых, и для них это матч всей жизни.

В общем, быть игроком «Ювентуса» очень трудно, ты чувствуешь постоянное давление, это одновременно трудно и волнующе. Это касается и других великих клубов. Когда я первый раз встретился с «Миланом», в матче молодежного чемпионата, я играл в «Падове», маленькой команде. Я помню, как приехали красно-черные ребята на фирменном автобусе, помню их великолепные футболки. Они уже казались профессионалами. В раздевалке мы говорили между собой: «Они еще не знают, как нам проиграют!». Они, сами того не зная, спровоцировали нас, и вышло так: «Падова» – «Милан», 2:0, дубль Дель Пьеро. В тот день я сказал себе: «Вспомни этот матч, если тебе когда-нибудь придется играть в великой команде. Помни, как соперники хотят, чтобы ты проиграл, как они тебе завидуют, как они на тебя злятся, как они готовятся к этой самой важной игре сезона. Помни, как сильно они хотят скинуть тебя с пьедестала».

8. Жертва

В пятнадцать лет я уже тренировался каждый день, как профессионал

Иногда вечером мои родители садились считать. Им нужно было организовать расходы на месяц: часть на оплату счетов за дом, часть на зубного врача, на еду и на самые необходимые покупки. Бывало, что на все не хватало, и решить, без чего придется обойтись, было нелегко. Я смотрел на них и понимал, как тяжело содержать семью всего на одну зарплату. Из-за этого мама ходила убираться в Конельяно и работала няней на дому.

Жертвы, принесенные моими родителями, были самой серьезной силой для меня и моего брата. Хотя иногда и чувствовалось напряжение в деньгах, они не страдали от комплекса жертвы, никогда не жаловались. Трудности были нашим стимулом двигаться вперед. Если они не могли купить мне новый мяч, я ждал до следующего дня рождения. Если мои товарищи носили «Тимберлэнд», то я удовлетворялся «Фимберман», более экономичной версией – уже тогда изобретательность и фантазия были важнее. Я довольно долго носил поношенные вещи своего брата Стефано, который был старше меня на девять лет, так что при одном взгляде на эти вещи было понятно, что они практически завершили свою карьеру. В те времена я не заботился о моде, я был всего лишь ребенком. Я смотрел на своих друзей по школе и думал: «О’кей, у вас новые ботинки по последнему крику моды, у вашего папы машина больше, чем у моего, возможно, вы знаете то, чего я не знаю, но если мы играем в мяч, я выгляжу лучше». Хотя я никогда никому этого не говорил, я был в этом уверен на сто процентов. Убеждение, которое позже привело меня к мысли, что работа игрока оградит мою семью от бедности, чтобы мама и папа перестали так вкалывать.

По утрам мама садилась на велосипед и ехала в Конельяно, примерно пять километров от дома. Когда я был маленьким, она иногда возвращалась приготовить обед, иногда оставляла меня тете и дяде. Слово «жертва» обозначает многое: это не только усилия моих родителей, но и те вещи, которых был лишен я. Но это я не считаю настоящей жертвой, потому что я переживал их как необходимое зло перед той мечтой, к которой я стремился. Ясно, что мальчик тринадцати лет в колледже, с новыми одноклассниками, не знающий никого в этом городе, мальчик, который у себя в деревне был самым маленьким и застенчивым, тоже чем-то жертвует. Или как минимум отказывается от той части жизни, которую будет уже невозможно вернуть – взамен наступит другая прекрасная жизнь, но он еще этого не знает, он в этом не уверен. Хотя у меня и получалось хорошо играть в футбол, я не мог быть уверен по теории вероятности, что моя мечта воплотится. Я в нее верил, я был в этом убежден, но будущее – это тайна для всех.

Чтобы стать чемпионом, я потерял годы взаимопонимания с друзьями, выходов на дискотеки, прогулок. В пятнадцать лет я уже тренировался каждый день, как профессионал. Я приезжал домой на полдня раз в две недели – в субботу после обеда, а воскресным утром, в восемь часов, мне уже нужно было куда-то ехать. Меня почти всегда отвозил папа на своем желто-кремовом «Фиате-127», потом на «Уно» цвета серый металлик – нас пленил шик этой красивой эмали. Когда я заканчивал играть, если мы были в окрестностях Падуи, мне нужно было возвращаться в колледж либо я мог провести еще несколько часов дома. Это были жертвы? Да. В своей голове я считал их пропорциональными тем, которые переживали мои родители.

Папа каждый день работал до шести, потом часа два как минимум еще работал дома, где всегда было что сделать – доделать электрику, достроить стену. Тем временем мама садилась на велосипед и ехала в Конельяно. Я отлично знал, что все это нужно, чтобы поддержать нашу семью финансово, и что иногда свести баланс на месяц было чудом. Были желания, о которых я даже не решался заговорить – абсурдом было даже задуматься о них. Моей детской мечтой был «Коммодор 64», один из первых компьютеров для видеоигр – нечто невероятное, можно играть дома бесплатно, когда захочешь, а не в тех автоматах в баре, где одна игра стоила тысячу лир. Для такого, как я – того, кто украл у отца тысячу лир, чтобы поставить рекорд в игре с космонавтами, – «Коммодор 64» был чем-то мифическим, недостижимой галактикой.

После эпохи «Коммодор 64» пришла эпоха роботов. Это были игрушки с заменяемыми частями. Приближался мой тринадцатый день рождения, и мама спросила, что бы я хотел в подарок. Поскольку мой брат уже перестал водить мопед и пересел на автомобиль, и я знал, что смогу ездить на его мопеде с четырнадцати лет, я хотел попросить в подарок шлем. В то же время я очень хотел робота и не знал, что выбрать. Мы ехали на машине в Конельяно. «Але, ты решил, что хочешь на день рождения?». В конце концов, я выбрал робота. Ради него я отказался от мопеда. Я до сих пор храню его, эту игрушку от GiG, она стоит у меня дома на полке. Его звали Эмперор, он был императором всех микронавтов. У него был длинный черный плащ, его руки обладали силой притяжения магнита и могли стрелять! Желание значит гораздо больше, чем желанный объект. Я поиграл с роботом несколько недель, потом убрал его в сторону. Мне в общем-то хватило бы и тряпочного мяча, теннисного или футбольного. Помимо солдатиков и машинок моего брата, который в них больше не играл.

Желто-оранжевый велосипед тоже был семейным достоянием. Он принадлежал Стефано, потом перешел ко мне. Конечно, я прикрепил к спицам игральную карту, это была восьмерка пик, чтобы при езде велосипед создавал звук мопеда. Я помню, что я называл его «Орел», у него был тормоз на педалях – в нашей деревне он такой был один, и я им очень гордился. С Орлом мы попали под машину – после аварии нас обоих немножко починили, и мы продолжили кататься.

Вырасти в деревне означает от чего-то отказаться в обмен на настоящие сокровища. Можно придумывать тысячи игр, можно построить дом на дереве, можно лазить на самый верх вишен, чтобы собирать самые красные и спелые ягоды. Можно пойти ловить лягушек, можно проводить целые часы на свежем воздухе. Когда я об этом думаю, я чувствую себя счастливым от того, что провел детство в деревне. Было замечательно расти среди животных, даже несмотря на присутствие индюка, постоянно идущего в атаку и пугающего меня. Я все время был среди собак, кошек, куриц. Нет ничего прекраснее растущих цыплят или крольчат. Однажды Стефано принес домой черепаху, нашел на улице. Вместе с папой они построили загончик в саду, чтобы она не убежала. Если у тебя есть сад, черепаха полезна, потому что она ест червей и держит почву в чистоте. Потом черепаха куда-то исчезла.

Будучи маленьким я думал, что теми деньгами, которые мне принесет футбол, я смогу поддержать свою семью. Естественно, деньги пришли вместе с «Ювентусом», но далеко не сразу. В первый год доходы сыграли с расходами вничью: после трат на жизнь, жилье и бензин не осталось ничего. В те времена игроки «Ювентуса» имели право купить две машины концерна «Фиат» со скидкой 50 %, одну большую и одну маленькую. Я взял «Фиат Пунто GT» и замечательную «Ланча Дельта», для меня самый прекрасный автомобиль в мире, она до сих пор со мной, как и Эмперор. Тогда речь шла о трате почти всех денег со счета, немыслимая вещь для моей семьи и для меня. Но мне удалось убедить своего отца, что это еще и инвестиция, потому что мы сможем перепродать машину и на этом заработать. Тогда началась следующая цепочка: мне – «Дельта», «Пунто» – моему брату, он передал «Типо» моему отцу, а тот продал «Уно». Примерно то же самое, что было с одеждой, но наоборот: теперь я уже кому-то что-то передавал, я, самый маленький.

Мой отец настаивал, что не будет просить денег у детей. «Мы всегда справлялись своими средствами, – повторял он, – и нам больше ничего не нужно». Единственными его расходами были карточки «Тотокальчо» и, увы, сигареты – он ходил за ними в субботу после обеда в деревню, тратя эти два часа только на себя – в них входил и бар с друзьями. Мы с братом знали, что папа попросил пенсию вперед, чтобы купить нам брекеты. И мне бы хотелось, чтобы он пошел на пенсию после трудной жизни. Но ему нравилось работать, он с удовольствием общался со своими коллегами и не смог бы жить без этого.

Другим еженедельным семейным ритуалом была мойка автомобиля. Мы все делали это дома сами, чтобы сэкономить. В те времена полный бак бензина уже был серьезным расходом, но его хватало надолго, потому что машину мы использовали редко. Те годы научили меня ценности денег. Я всегда был внимателен к тому, что покупаю, но до смерти своего отца я, может быть, в чем-то даже преувеличивал, слишком беспокоился о будущем, пытался быть слишком предусмотрительным. И это событие напомнило мне в очередной раз, что все за деньги не купишь – и здоровье в первую очередь. Я думаю, что мои отношения с деньгами улучшились, я понял, что, казалось бы, ненужная покупка время от времени тоже бывает нужна, она нас ласкает.

Жертвы тоже составляют часть нашей судьбы, и мы никогда не знаем – влияем ли на нее своим выбором, или она сама всем управляет. Я думаю, что верный ответ – где-то посередине. Отказаться от чего-то и пожертвовать собой – это всегда та цена, которую вы платите. После первого года в «Падове» я едва не вернулся домой, я играл и не играл, все шло труднее, чем мне представлялось. Потом я подумал, что почти дошел до реализации своей мечты и сдаться было бы неправильно. Я помню, как мама переживала, что я опоздаю на поезд, потеряюсь на вокзале, и повторяла мне все время, чтобы я был внимательным и не забыл сделать пересадку в Местре. Но мне все-таки было уже тринадцать лет, и я мог с этим справляться. И уже я просил ее быть внимательнее, и через год я наконец-то уговорил ее не провожать меня на поезде – это были двойные расходы, и я уже мог ездить сам. Жертвы и отказы от чего-то помогают нам расти быстрее. И мне нравилось так ездить – я садился у окна и смотрел на пейзаж, на деревню. Я знал наизусть все станции и, если мне удавалось сесть на скоростной поезд, был очень рад – этот поезд останавливался только в Тревизо и в Местре, без целой череды станций. В определенный момент поезд проезжал мимо стадиона «Тенни» в Тревизо, и я начинал мечтать о нем, потому что это была огромная арена, как «Аппиани» в Падуе, а не просто поле. Так возрастало мое желание стать игроком, это был еще один стимул.

Иногда я спрашиваю себя, должны ли мои дети в чем-то себе отказывать, правильно ли это, будут ли они от этого расти лучше. Я чувствую внутренний конфликт – с одной стороны, я понимаю, что иногда необходимо говорить «нет» в воспитательных целях, а с другой стороны, я вспоминаю, как в детстве мечтал о чем-то, что не мог себе позволить, и если у моих детей ломается игрушка, я немедленно хочу купить им новую. Трудно найти равновесие, иногда инстинкт не помогает, но я и сам знаю, что, если у тебя слишком много вещей, их ценность теряется. Я бы хотел, чтобы мои дети понимали смысл «да» и «нет», и подарки я им делаю не для того, чтобы их побаловать, а потому, что я их люблю. Конечно, граница между этими двумя явлениями очень тонка, и простота – это всегда самое большое завоевание. Я обожаю смотреть, как мой маленький сын Тобиас играет с машинками: он берет их, возит, паркует, запускает. Мне тоже нравилось играть в одиночестве с машинками моего брата. Это то самое одиночество, которое я тщательно взрастил в течение своей жизни: я обожаю тратить время на себя, на фильм или на чтение или просто на мысли и медитацию. Потом мне нравится делать мелкую работу по дому, я вспоминаю своего отца, который в таких делах был профессионалом. Некоторые вещи я могу делать сам, и они мне нравятся. Я достаточно домашний человек, несмотря на мою любовь к путешествиям, и это желание быть дома только увеличилось, когда появились дети.

Чемпион вынужден отказываться от какой-то части своей личной жизни. Но я всего этого и хотел, и неверно было бы сказать, что мне неприятно, когда меня узнают на улице. Однако время от времени необходимо отрываться от этого, искать какое-то тихое убежище, и это нелегко. Вот уже несколько лет я и жена ездим на венецианский карнавал, где с маской на лице мы перестаем быть семьей Дель Пьеро на несколько часов. Мы можем гулять вдоль каналов с лицами, скрытыми под масками, мы можем сидеть в кафе на площади Сан Марко перед двумя тысячами человек, двое неузнанных, прекрасное чувство… Но несколько лет назад случилась удивительная вещь.