Наш бронепоезд на нашем запасном...

И снова — цех, производство.

Он сидел в курилке, и все смотрели на него, как он курит и как рассказывает, и никто не курил.

— Весной все они с ума сходят: на волю хочется. А нам пригнали этап, и одна молодежь. Быть беде, значит. Молодые — психи, ничего не понимают, через неделю трое убежали. Одного на следующий день взя­ли, другой тоже нарвался, а третий, гад, исчез и нет его. Из Воронежа парень был. Неделю нет, в бараках поют, радуются, сволочи, значит. А еще через пару дней привезли его подстреленного. Морозно было, и он у нас два дня лежал для обозрения, чтоб все видели, когда на вахту и с вахты идут, и знали свое место, и помнили, что из лагеря никто не убежит, каждый должен свое получить по закону, трудом, прилежанием искупить свою вину перед обществом, народом.

И снова — цех, работа.

Опять в курилке сидел Кузнецов и опять поражал всех своими рассказами.

— ...И плакат несут "Мы — невиновные!". Это они: старосты, "роа", бендеры проклятые. Мы же зна­ем, что это за сор собрался со всей страны, как они радовались, сволочи, когда Сталин умер! Письма-то еще никакого не было, а они уже радовались, когда вся страна в трауре и горе! Мы же знаем, что завтра они выйдут опять в леса, опять убивать, воровать, де­тям в яслях яд подсыпать, урожаи травить, слухи распускать, мы знаем эту породу, волчью. У меня рука не дрогнет на таких, меня на горло не возьмешь, я пять лет на фронте... и всыпали им, чтоб уважали и знали свое собачье место...

Цех работал. Продукция собиралась высшего каче­ства, о чем свидетельствовали транспаранты и плака­ты, развешанные повсюду.

Кузнецов рассуждал:

— ...Пока здесь работали, электростанции строили, детей воспитывали, мы там ночей не спали, охраняли! Верно? Чтоб люди спокойно жили, работали! Чтоб никто их не мог оскорбить или обидеть! Мы ж для это­го там мерзли и жизнь тратили...

И он погладил щеку.

Смена кончилась. Выходили через проходную.

Он ехал в метро.

Шел по улице.

Дома никого не было: он заглянул в обе комна­ты — никого. В кухне на столе лежала записка, он прочел ее, сел на стул, встал, снова взял записку, перечитал, скомкал и бросил в угол.

Он пометался по пустой квартире, включил ненуж­ный свет, включил телевизор, радио, послушал радио и выдернул штепсель.

Телевизор нагрелся и заработал. Он крутанул одну программу, другую, третью, еще раз, остановился на праздничных кинорепортажах.

Он улегся на тахту, накрылся пледом и стал ждать. Глаза его были прикрыты, но он не спал.

Показывали празднование Первомая в городе-герое Ленинграде, в столице Узбекистана, в Киеве, в сол­нечной Грузии...

Потом пришла жена.

Кузнецов сел.

— Ты одна?

— Одна.

— А Лена где?

— За хлебом пошла.

Жена зашла в комнату, села рядом с мужем.

— Устала я, ноги гудят. Что это передают, празд­ники?

— Праздники. Видела его?

— Видела. У тети Нины. Хочет в Сибирь ехать. Я говорю, хоть школу закончи.

Муж молча слушал.

— Нельзя так, Коля. То по шерсти, то против.

Муж спросил:

— И что про школу?..

— Ничего, пока в горячке. Я поговорила с Ниной через недельку отойдет, домой вернется.

— Не отойдет.

Муж вскочил, заходил по комнате.

— Не отойдет, думаешь?

— Как это — отойдет? Дурацкое слово! Куда? Зачем? Пусть делает, как думает! Он взрослый человек!

— Да ты что? Думаешь что говоришь?! Или сов­сем спятил?!

— Ладно, ужинать давай, хватит об этом!

— Сейчас, — тихо сказала жена.

— Отойдет, не отойдет! Не такой парень!

Следующим утром он опять шел на работу.

Ехал в метро.

Проходил проходную.

Поднимался в лифте.

Здоровался он рассеянно. Да и люди тоже не то кивали ему, не то не замечали. Почувствовал он это в раздевалке.

Он прошел к своему шкафчику, сказал одному: "Здорово". Но что-то не расслышал ответа, второй тоже не ответил. И тогда он сбавил шаг и громко сказал за спиной своего соседа: "Здорово, Иван Васильевич!"

Иван Васильевич нагнулся над ботинками, закаш­лялся. Кузнецов положил ему руку на плечо:

— Здорово, Иван Васильевич!

— Чего?

— Здорово, говорю.

— Привет.

— Ну, дай петушка подержать.

— На, подержись, если хочется.

Не отпуская руки и улыбаясь, он заглянул в лицо:

— Ты на меня не обижаешься?

— А чего мне на тебя?

В проходе уже несколько человек наблюдали за ними.

— Как дела?

— Чего?

— Как дела, семья как? Чего невеселый?

— Ладно, пусти, чего ухватился? — Иван Василье­вич дернул руку.— Приятно пожать руку честному человеку.

— Пожал и хватит.

-— Что ж, здороваться не хочешь, а руку подаешь? Знаешь, кто так делает?

— Кто?

— Дешевки.

Иван Васильевич был трусоват, но его тоже задело,

— Лучше уж так... чем таким.

— Каким?

— Таким, сам знаешь.

Кузнецов шагнул за ним.

— Скажи, каким, каким, чего боишься! Скажи! — И уже брал за грудки.

— Убери руки, убери руки! Не трогай!

И уже набежало много народа, и был полный крик, и не было видно и слышно, что творится... Но все вдруг качнулись, зашумели, закричали.

Появился Андреев, мастер-механик, самый большой и толстый человек в цеху. Он толкнул сразу нескольких и прошел в середину.

У Ивана Васильевича из носа текла кровь. Кузне­цова держали.

— Сволочь! — кричал Иван Васильевич. — Гад ре­жимный, ты свои старые замашки брось, здесь тебе не старая работа.

Андреев положил ему руку на голову, и тот сразу успокоился, заглянул ему в лицо, дал платок.

Кузнецов стоял один среди всех, и вокруг смотрели одни чужие глаза.

— Отпусти, — тихо сказал Андреев. — Ты его?

— Я, — сказал Кузнецов, собираясь в пружину.

— Что с тобой, Коля? — Андреев положил свою большую руку и погладил Кузнецова по голове, как ребенка. — Плохо тебе?

И Кузнецов поник.

— Плохо, — сказал он и опустил голову. — Очень плохо.

Все боялись, что он расплачется. Все же он был хо­роший мужик, вот только последнее время на него что-то нашло.

— Пошли работать, — сказал Андреев, и все стали расходиться.

Он взял за плечи Кузнецова:

— Что ж ты на людей кидаешься, Коля? Не надо. Иван Васильевич — заслуженный человек. Две дочериу него взрослые, замуж отдавать надо, а ты дерешься. Что ж ты, что ж ты так?

— Прости, Иван Васильевич, — сказал глухо Кузнецов, — прости.

И вдруг все закипело в нем снова.

— Но я — честный человек, понял?!.. Честный!

Парторг завода вышел навстречу. Они знали друг друга давно по парткому, но главное — оба были из перебитого поколения, это соединяло их больше, чем могло что-то разъединить или объединить.

— Проходи, Кузнецов, садись. Ну, что у вас происходит?

— Ничего не происходит.

— Как это — ничего? А то, что ты две драки учинил, разговоры ведешь безумные, и где — в секретном цехе?! Коммунист, офицер запаса, член партбюро цеха, ты думаешь, что ты делаешь? Ты знаешь, чем это пахнет?

— Ты чего орешь-то?

— Что?..