Теология. Введение в богословские дисциплины. Учебно-методическое пособие

Уникальная глубинная антиномичность христианской теономной духовности. Бессмысленность для человека стремления стать как Бог (человек как созданный из праха земного «мыслящий тростник» — Блез Паскаль) и реальная возможность уподобления Богу («Он стал человеком, чтобы обóжить нас в Себе Самом» — свт. Афанасий Великий). Отсутствие для человека хотя бы малейшего шанса даже положить начало своему спасению собственными силами (вследствие вселенского масштаба грехопадения и пораженности им самого «центра» человеческого существа) и невозможность его спасения без участия всех его сил (вследствие того, что человек создан «по образу и подобию Божиему» свободным, а потому не может быть спасен без свободных усилий). Призванность к поэтапному восхождения по лествице добродетелей и достижению «прогрессирующих» результатов и гарантия потери всех результатов от одной мысли об их достижении и превосходстве себя над теми, кто их не достиг. «Антиномический» как следствие этого критерий духовной истины: достижения подвижнической жизни обратно пропорциональны самооценке «подвизающегося». Отсутствие соответствий этой антиномичности в менее многомерной духовности нехристианских религий[141].

«Субъективный» фактор спасения и обóжения — специфическая область исследований нравственного богословия/теотетики («объективный» — сфера догматического богословия). Исполнение воли Божией — единое на потребу (Лука 10:42) средство реализации конечных целей человеческого существования. Заповеди как общие ориентиры и неисчислимое многообразие конкретных ситуаций.

Заповеди как меры исцеления больной грехом души через выполнение конкретных предписаний воли Божией. Десять заповедей (декалог) Моисеева закона (Исх. 20:1-17) как средства победы над греховными действиями: 1) Я Господь, Бог твой — …да не будет у тебя других богов пред лицем Моим; 2) Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им… 3) Не произноси имени Господа твоего напрасно… 4) Помни день субботний, чтобы святить его… 5) Почитай отца твоего и мать твою, [чтобы тебе было хорошо и] чтобы продлились дни твои на земле… 6) Не убивай; 7) Не прелюбодействуй; 8) Не кради; 9) Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего; 10) Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, [ни поля его], ни раба его… ничего, что у ближнего твоего. Заповеди нагорной проповеди Иисуса Христа (Матфей 5:20-7:12) — превосхождения ветхозаветной праведности, в которых раскрываются средства победы над греховными страстями (как корням и греховных действий, против которых был обращен Моисеев закон)[142]. Невозможность разделения этики и аскетики в духовной жизни — тождественность «насаждения» положительных добродетелей «искоренению» противоположных страстей вследствие глубины человеческого грехопадения.

Заповедь о любви как единственная христианская заповедь в абсолютном смысле, объемлющая все прочие: И один из них, законник, искушая Его, спросил, говоря: Учитель! Какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим [Втор 6:5]: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего своего как самого себя [Лев 19:18]; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки (Матфей 22:35–40). Триединая заповедь о любви при приоритете любви к Богу (любовь к Богу как корень истинной любви к себе и к ближнему; невозможность истинной любви к себе без любви к Богу и ближнему и к ближнему без любви к Богу и истинной любви к себе). Онтологическая укорененность заповеди о любви в самом учении о Св. Троице, по которому Бог есть любовь (1 Ин. 4:8)[143]. Некоторые выражения «невыразимой» любви к Богу во внутреннем бого-служении (благоговение, благодарение, неотступная память о Боге, боязнь лишиться милости Божией, полная преданность в волю Божию) и внешнем (участие в богослужении общественном и «частном»[144]). Интенции истинной любви к самому себе в последовательности: попечение о воспитании добродетелей, о своей душе и ее способностях (разум, воля, совесть и другие), о теле, о внешних благах (собственность, общественное положение, честь и достоинство)[145]. Интенции любви к ближнему как полная «симметрия» интенциям истинной любви к себе (возлюби ближнего своего как самого себя). Любовь и долг: обязанности семейные (в отношениях супругов, родителей и детей), церковные (в отношениях пастырей и пасомых), общественные (в отношениях гражданских).

«Конечные» перспективы бесконечного духовного совершенства в обóжении в контексте триадологии [Лекция 5]. Уподобление Богу-Отцу: Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Матфей 5:48). Вос-приятие Бога-Сына: И уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал 2:20). Стяжание Св. Духа: и общение Святаго Духа со всеми вами (2 Кор 13:13).

8.2.

Некоторые проблемы для обсуждения. Правомерно ли продолжать считать основными категориями этой дисциплины «нравственный закон» или «обязанности» и прочие привычные нормативистские понятия (учитывая проблематичность таких их применений, как «закон спасения» или «обязанность обóжения»)[146] или эти категории правомернее отнести к области практической, «социальной» теологии? Правомерно ли, учитывая неотделимость в религиозной жизни этического от аскетического (см. выше), считать аскетику отдельным подразделением рассматриваемой богословской дисциплины (освещающей стадии особой мистико-аскетической практики) или оснований для этого нет?[147] Оправданно ли говорить, как то часто делается, о некоей «естественной нравственности», которая является общечеловеческой (отраженной в значительной мере и в декалоге), по отношению к которой христианская может считаться восполнением, завершением и т. п.?[148] Может ли именно данная богословская дисциплина располагать ответами на актуальные нравственно-мировоззренческие вопросы современности типа проблем биоэтики и каковы возможности ее участия в законодательстве, связанном с нравственными вопросами?

8.3.

Две основные максималистские позиции по вопросу о соотношении нравственного богословия и философской этики (ср. ситуацию с догматическим богословием и философией — Лекция 7.1,2): готовность многих немецких теологов строить нравственное богословие на фундаменте конкретных этических систем (вначале кантианской, затем феноменологической и т. д.) и позиция «полного изоляционизма». Общее между ними: рассмотрение мира человеческой нравственности и его значимости для человеческой экзистенции. Различия: 1) теоретическая автономность философской этики и теономность теэтетики; 2) нравственное как специальный предмет первой и как одна из составляющих предмета второй (см. выше); 3) умозрительный преимущественно характер первой и практическая направленность второй. Невозможность конструктивности их взаимоотношений по известной «климентовской» формуле «философия как служанка богословия» см. [Лекция 7.3]. Возможность использования нравственным богословием категориального языка этики, отдельных теологически эвристичных «прорывов» в достижениях «чистого практического разума» (от древности до настоящего времени), а также апологетического потенциала (действительного и возможного) в полемике христианского нравственного спиритуализма с многообразием натуралистических этических моделей [см. Лекция 5.2].

Лекция 9

Литургическое и каноническое богословие

Науки о церковном богослужении и законодательстве как систематические дисциплины, раскрывающие богословские измерения литургического и правового аспектов существования Церкви. Различие между догматической экклезиологией, с одной стороны [см. Лекция 6.2], и литургической и канонической — с другой. Процесс богословской синергии догматики с литургикой и каноникой: последние опираются на первую, которая, в свою очередь, также раскрывается через них. Подобные отношения между ними и нравственным богословием или теотетикой [см. Лекция 8.1]. Значительная историческая составляющая этих дисциплин в сравнении с предыдущими.

9.1.

Литургическое богословие — теологическая дисциплина, предметом которой является раскрытие богословского смысла богослужения. Прот. А. Шмеман: «задача литургического богословия состоит в том, чтобы дать объяснению богослужения и всего литургического предания Церкви богословский статут»; три его основные назначения: 1) найти и определить основные категории, способные выразить полноту литургического опыта Церкви, 2) связать их с той понятийной системой, в которой истолковывается вера и учение Церкви, 3) представить отдельные составляющие литургического опыта в виде связного целого — как «закона молитвы», соприродного «закону веры»[149].

Структура предметов литургического богословия на классификационно-описательном уровне (по митр. Макарию[150]):

[151][152][153][154][155][156][157][158]

Возможности догматической и сотериологической экзегезы священнодействий и их «принадлежностей» на описательном уровне: таинственно-символическое и духовно-дидактическое значение составных частей Литургии (проскомидия, литургия оглашенных и литургия верных), вечерни и утрени, таинства крещения, облачений. Архетип: последование Литургии как последовательность богослужебного изображения событий земной жизни Иисуса Христа[159].

Историческая литургика (бывшая «церковная археология») — богословская рефлексия на предмет исторического развития отдельных составляющих христианского богослужения. Метод: от генетического осмысления богослужения к его общему смыслу, от исторического анализа — к богословскому синтезу. Один из примеров: исследование первоначальных литургических связей между праздником Пасхи и таинством Крещения. Богословское осмысление происхождения и эволюции христианских праздников (примеры — исторические разделения праздников Рождества и Богоявления, Пасхи страданий и Пасхи Воскресения и др.), истолкование стихир, канонов[160] и других частей соответствующих служб как отдельная область историко-литургического богословия. Значимость исторического исследования самих Служебника и Требника, других памятников литургической письменности, календаря. Историко-богословское осмысление структуры храма как литургически-архитектурного целого, иконографии, гимнографии.

«Богословие иконы» Л.А. Успенского как иконографическое прочтение Воплощения. Икона — не «портрет», но изображение плоти преображенной, облагодатственной, плоти будущего века. Иконография Преображения — символика апофатического богословия и триадологии. Иконография «Спаса в Силах» — символика эсхатологического богословия[161].

Мистические измерения православного богословского осмысления богослужения. Евхаристия как вечная актуализация Церкви как Тела Христова (ср. 1 Кор 12:27: Вы — тело Христово, а порознь — члены). Рассмотрение всех священнодействий Литургии под углом зрения ноуменальной соборности и реалистического символизма — установления реальной связи между символом и трансцендентной реальностью[162]. Перспективы обращения к святоотеческому наследию с целью осмысления глубинного смысла богослужения[163].

9.2.

Каноническое и церковное право. Некорректные отождествления. «Христианское управление» как обобщение этих двух «правовых юрисдикций». Н.Н. Глубоковский: «каноническое право ограничивается областью „канонических“ или собственно церковных (по происхождению и природе) норм, относящихся всецело к церковной сфере, тогда как „церковное право“ теоретически предполагает всю совокупность правовых прерогатив, какими Церковь обладает и какие может реализовать по всем направлениям своей жизнедеятельности в мире по достоинству „юридического лица“»[164]. Каноническое право как богословская дисциплина — наука о церковных канонах, их статусе и применении.

Термин κανών — «норма», «правило» как поведения, так и веры и истины (ср. Гал 6:16; Филип 3:16; 1 послание Климента 7:2). С IV в. каноны — церковные постановления. В православной церкви каноны — «основные церковные законы, которые составляют фундамент действующего в Церкви права, причем одинаково во всех православных Поместных Церквах во все века церковной истории»[165]. Трулльский VI Вселенский собор 692 г. — первая канонизация 85 церковных правил. Дальнейшие дополнения до 879 г. Несколько опытов систематизации канонов. Окончательное завершение сложения канонического корпуса в 883 г. — Номоканон (Кормчая книга) патриарха Фотия (в 14 титулах): никаких дальнейших прибавлений или сокращений. Степень авторитетности канонического корпуса (практически сопоставлялся со статусом Св. Писания) и неприкосновенность для изменений. В России — «Книга правил св. апостолов, св. соборов вселенских и поместных и св. отцов» (с 1839).

Основные области христианской жизни, на которые распространяются действия правил Номоканона. Правила, касающиеся общения с еретиками, раскольниками, иноверными и их обращения; дифференциация степени удаленности от Церкви нецерковных общин. Уставные правила, касающиеся совершения таинств Крещения и Евхаристии, празднования воскресного дня, праздников (Рождество, Богоявление, Пасха), Великого поста и отдельных постных дней; руководства относительно храма и алтаря. Установления, касающиеся церковных соборов — вселенских и поместных (их определения, время созыва, инициатива созыва, состав, задачи). Правила, регулирующие все уровни иерархического строя Церкви, положение, обязанности, взаимообязанности, имущество митрополитов, епископов (в т. ч. избрание и рукоположение, границы их власти), хорепископов (уполномоченные епископа), священников, диаконов, чтецов, клира в целом, мирян. Положение монастырей, обязанности настоятелей, имущество и образ жизни монахов. Институт брака (его нерушимость, вступление в него, обязанности супругов, повторные браки и т. д.), положение вдов, дев и т. д. Церковный суд (общие положения, свидетели и истцы против епископа и клириков, порядок судопроизводства). Основные грехи (отречение от веры, волшебство, убийство — с различением намеренного, полунамеренного, ненамеренного, — прелюбодеяние, извращения, воровство, святотатство и др.) и подробные правила эпитимии, налагаемой за них (с учетом физического и нравственного состояния кающихся). Взаимоотношения церкви с гражданскими властями.

Ранняя история разработки канонического права: чтение с пояснениями (глоссы), попытки устранения противоречий между ними, выработка основных понятий («церковный обычай» и т. д.). Деятельность трех основных византийских комментаторов в XII в.: Аристина (буквалистская трактовка), Зонары («метаправила»: канон позднейший предпочитается более раннему, канон апостольский имеет преимущество перед соборным, соборный — перед «отеческим», среди соборных «вселенский» — перед «невселенским») и Вальсамона (разработка дальнейших критериев предпочтений).

Области рассмотрения канонов у теоретиков церковного права: источники светского и церковного права, соотношение между ними и их реальное взаимодействие, обоснование канонического строя каждой Поместной Церкви в его соотношении с юрисдикцией светской власти. Богословские проблемы — в теории канонического права. Основная из них — осмысление «онтологического» и исторического измерений церковных канонов как таковых и в их практическом применении. Каноны как приложения основ христианского нравственного учения и экклезиологической догматики к естественно меняющейся церковной жизни. Богословские обоснования применимости канонов, сложившихся в ранние эпохи истории церкви, к ее современной жизни. Каноны как критерий церковного законодательства, фундаментальная основа церковного правового сознания и ключ к правильной ориентации в конкретных ситуациях, но не легалистски действующие «законы». Неприкосновенность канонов и одновременное отсутствие необходимости ригоризма в их интерпретации (и даже случаи запретов на него). Неизменность канонов и одновременное отсутствие неизменности в установленных в них правовых нормах (пример: признание икономии, т. е. учета обстоятельств, в трактовке необходимости для епископов каждой области собираться на соборы два раза в год). Буквальное значение канонов и аналогические способы их интерпретации (примеры: возможность применения канона об исчезнувшем институте диаконисс к другим видам женского церковного служения; возможность применения прецедента с одним из епископов к общему запрету поставления епископов на занятые уже кафедры[166]).

9.3.

Некоторые дискуссионные проблемы литургического богословия как теологической науки. Как распределяются сферы догматики и литургики в «евхаристическом богословии» (о сакраментологии см. [Лекция 6.2])? Правомерно ли считать, что только историческая литургика может иметь статус богословской дисциплины, в то время как дескриптивная систематизация составляющих богослужения относится лишь к уставу?[167] Является ли изобразительно-символическое восприятие Евхаристии ее безальтернативной рецепцией, и если является, то что означает ее оценка как «мистериального перерождения литургического благочестия»?[168] Можно ли считать, с точки зрения веры в Боговоплощение, оправданным противопоставление сакрального и профанного языков богослужения или это противопоставление было бы более органично для нехристианских религий?[169] Допустимо ли в экклезиологической перспективе реформирование сложившегося богослужебного устава?

Некоторые дискуссионные проблемы канонического права. Оправданно ли представление о том, что церковные каноны имеют статус «святых догматов веры, применяемых в деятельной жизни христианина»?[170] Могут ли быть выдвинуты серьезные богословские возражения против идеи о том, что каноны могут меняться или отменяться (вопрос, поставленный перед созывом Поместного собора Русской Православной Церкви 1917–1918 гг.) и является ли решающим здесь свидетельство самих канонов о себе (2-е правило VI Вселенского Собора)? Существуют ли экклезиологические критерии различения среди канонов безусловных и временных?[171] Возможно и оправданно ли появление новых канонов в связи с расхождениями канонического и светского законодательства? Предмет специального осмысления: соотношение церковного и светского «юридизма» (ср. догматика и философия в целом, теэтетика и этика — [см. Лекции 7.3, 8.3]). Позиции крайние (некоторые протестанстские богословы, славянофилы и другие) и позиция «сбалансированная».

Общий вектор богословской рефлексии в рамках обеих исторически ориентированных богословских дисциплин: необходимость дифференциации вечного и временного, непреходящего и исторического, божественных истин и культурных форм их воплощения.

Лекция 10

Герменевтика и экзегеза Св. Писания и предания

Обоснованность разграничения источниковедческих и истолковательных исследований в традиционных рамках библиологии и патрологии, намеченного частично уже в раннехристианской традиции (ср. текстологические и истолковательные изыскания у Оригена — см. [Лекция 4.1]). Критерий «теологичности» истолковательной библиологии — связь с догматической рефлексией (прежде всего с догматом о двуединстве природы Воплотившегося Слова — см. [Лекция 6.2]). Многовековая разработанность библиологической герменевтики и новаторский характер отдельных «герменевтических прозрений» в осмыслении наследия Отцов Церкви в православном богословии XX в. Уточнение исходных понятий. Митр. Макарий (Булгаков): герменевтика — общие принципы истолкования текстов Св. Писания, экзегеза — применение их к истолкованию конкретных текстов и контекстов[172]. Применимость этого разграничения и к патрологии.

10.1.

Истолковательная рефлексия в библиологии. «Предпосылочные» и формационные стадии.

Исторический опыт экзегезы в дохристианской культуре. Работы с древнегреческими текстами у логографов и стоиков. «Естественная теология» стоиков [см. Лекция 2.1] как попытка апологии традиционного политеизма через аллегорическое истолкование. «Вчитывание» стоиками и пифагорейцами в поэтическую мифологию Гомера и сюжеты его поэм (описания сражений, кораблекрушений и т. п.) философских и моралистических понятий. Заимствование этих методов экзегезы в эллинистической библеистике начиная с Аристобула (II в. до н. э.) и завершая Филоном Александрийским (конец I в. до н. э. — начало I в. н. э.).

Герменевтический принцип Филона: каждый библейский нарратив имеет два смысла — буквальный и аллегорический. Сплошной комментарий на Пятикнижие (41 сочинений), начинающийся с трех книг «Аллегорий Законов» и другие сочинения. Примеры экзегезы Филона: истолкования жизнеописаний патриархов как «живых законов» (ср. легендарные биографии Пифагора), жены Авраама Агарь и Сарра как олицетворения «свободных искусств» и Философии (трактат «О совокупности вопрошаний»). Дохристианские иудейские истолкования Библии в ключе «вчитывания» в ней указаний на Мессию (так называемые Testimonia).

Общий принцип новозаветной герменевтики: выявление прообразовательного значения библейских текстов, раскрываемого только в свете евангельского благовестия. Илия как «прообразователь» Иоанна Крестителя (Матфей 11:12–14), воздвижение Моисеем медного змея — прообразование крестной смерти Иисуса Христа (Иоанн 3:14–15), трехдневное пребывание Иона во чреве китовом — прообразование смерти и трехдневного Воскресения Иисуса Христа (Матфей 12:29–34). Агарь и Сарра как иносказания о Ветхом и Новом Завете (Гал 4:22–26), «безродный» и «безлетный священник» Мелхиседек как прообраз Иисуса Христа (Евр 7:3)[173].

Александрийская школа. Экзегетические методы Климента. Модификация стоическо-филоновских аллегорез (Строматы I.5 и т. д.): Авраам — христианин, Агарь — мирская мудрость и философия, Сарра — Божественная мудрость, брак с последней остается бесплодным до изучения первых (модель «философия — служанка богословия», см. [Лекции 2.2, 7.3]). Герменевтические принципы, восходящие к Клименту и принятые всей последующей христианской традицией: 1) в Св. Писании многое сказано «символически» или «приточно» (Педагог III.12) и эта таинственность подлежит раскрытию; 2) истинное уразумение сокрытого смысла является результатом наставления от Логоса при возможности использования и интеллектуальных навыков толкователя (τάς τέχνας — «ремесло»), в которые входит и философская диалектика; 3) «Бог обоих Заветов один и тот же», и потому «вера во Христа и ведение Евангелия есть истолкование (ξήγησις) и исполнение (πλήρωσις) закона» (Строматы II.6; VI.21): Ветхий Завет может быть понят только в свете Нового Завета; 4) основной метод истолкования Св. Писания — типология, исходящая из идеи «преемства» двух Заветов (Строматы VII.16), конкретные библейские персонажи — «прообразы» Иисуса Христа (τύπος τού Κυρίου), аспекты «прообразности» которых и раскрываются в экзегезе (например, библейское повествование об Аврааме и Исааке — Быт 22:1-18)[174]; 5) только церковное предание — «канон веры», «канон истины», «церковный канон» — дает истинный ключ к уразумению писаний («псевдогностики», не имеющие его, пытаются, взламывая «заднюю дверь», «похитить» истину)[175].

Новые герменевтические формулировки Оригена, принятые всей последующей христианской традицией: 1) соотношение буквального и духовного смыслов в Св. Писании подобно соотношению человеческой и божественной природ Иисуса Христа (Гомилия на книгу Левит 1,1); 2) необходимость восхождения от буквального смысла к духовному (не в обратном порядке)[176]. Герменевтический принцип Оригена, отвергнутый последовавшей традицией: гностическая доктрина о предназначенности текста Св. Писания для людей «телесных», «душевных» и «духовных» (отсюда и три уровня смыслов)[177]. Совмещение у Оригена «типологизма» (Гомилия на книгу Бытия 10,5) с безграничным «аллегоризмом» и фактическая деградация экзегезы до самозабвенной эйсегезы[178]. Критика Оригеновых экзегетических фантазий в Антиохийской школе.

Герменевтические установки Антиохийской школы (св. Лукиан, св. Мефодий Олимпийский, Евсевий Эмесский), принятые последовавшей традицией: 1) в Писании следует выявлять тот смысл, который соединяли со своими словами боговдохновенные авторы, и потому надо исследовать контекст их речений; 2) историко-грамматический метод истолкования исходя из дидактических, грамматических, лексических, риторических и логических составляющих библейских текстов; 3) помимо буквального значения их в них содержатся еще и «созерцаемые» (от θεωρία, букв. «ви́дение» как «исследование») — требующие раскрытия «намерения» библейских авторов, а также аллегорические, типологические, «многосмысловые», которые следует выявлять не произвольно, но через тщательное исследование текста, логической связи и параллельных мест[179].

Экзегеза свт. Иоанна Златоуста (ок. 345–407) — вершина истолковательной деятельности Антиохийской школы. θεωρία как выявление глубинных смысловых измерений при внимательнейшем исследовании буквального смысла библейских текстов. Необязательность выхода в каждом случае за границы буквального смысла[180]. Уточнение типологического метода как установление соотношения между ветхозаветными и новозаветными нарративами и керигмами, как «предсказанным» (τύποσ) и «исполнившимся» (άντίτυποσ). Выявление не столько аллегорического, сколько сотериологического, духовно-практического смысла текста. Установка на гомилетические, проповеднические задачи истолкования Св. Писания (в противоположность самоцельности экзегезы оригенистов).

Латинская школа. Гермевтика бл. Августина как критическое развитие александрийской традиции. Выявление помимо трех уровней смыслов текстов Св. Писания (буквальный, аллегорический, типологический), четвертого — этиологического или выяснение «причин» тех выражений и действий, которые приводятся в текстах. Эволюция бл. Августина от большего аллегоризма к большему буквализму[181].

10.2.

Развитие герменевтических установок и Запада и Востока в направлении предпочтения «комбинаторной экзегезы». Средневековая западная схема (опирающаяся на бл. Августина): теория четырех смыслов Св. Писания — буквального, морального, типологического и аллегорического. Восточная традиция — развитие истолковательных установок свт. Иоанна Златоуста.

Некоторые дискуссионные проблемы: 1) каковы конкретные границы между «созерцательным» и другими небуквалистскими методами экзегезы в антиохийском герменевтическом синтезе свт. Иоанна Златоуста? 2) существует ли возможность точного разграничения аллегорического и типологического методов истолкования как таковых? 3) конструктивно ли в настоящее время дальнейшее развитие этих методов или нет оснований что-либо добавлять нового к их концептуализации? 4) оправданно ли в истолковании Св. Писания сегодня обращаться к ресурсам философских направлений XX в. (феноменология, экзистенциализм и другие), подобно тому, как то имело место во времена «александрийского платонизма» и «антиохийского аристотелизма», как на том настаивали Р. Бультман и некоторые другие протестантские экзегеты?

Некоторые очевидные перспективы. Актуальность «пробуждения» в осознание онтологической иноприродности нам Источника Св. Писания как Откровения наряду с рациональным скептицизмом по отношению к схематизации «научных» экзегетических методов. Востребованность осознания того, что «не столько мы истолковываем Св. Писание, сколько оно истолковывает нас»[182]. Первостепенная важность прочтения Св. Писания в «пневматологическом» измерении — выявления в библейских текстах образов молитвы и глубинной мистической интерсубъективности в «призывающей» божественной благодати и «отвечающем» сердце человека[183].

Св. Предание (άγια παράδοσις, sacra traditio — «передача») как «трансляция» истины и жизни: О том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами; а наше общение — с Отцем и Сыном Его Иисусом Христом (1 Ин 1:3). Климент Александрийский: «божественное Предание», «церковное Предание», «церковное и истинное ведение», «гностическое Предание», противопосталяемое псевдогносису еретиков, которое в устной форме достигло избранных через Апостолов (Строматы I. 11, VII.16, VI.16). Свт. Афанасий Александрийский (IV в.): Предание как «вера Вселенской Церкви, которую передал Господь, проповедали Апостолы, сохранили Отцы» (К Серапиону I.28).

Успехи в изучении святоотеческой письменности во всех христианских конфессиях к началу XX в. Новое открытие «восточных отцов» в XX в. в протестантской науке и плодотворные патрологические изыскания в русском зарубежье. Значительно меньшие успехи в богословской «герменевтике Предания». Недостаточная проясненность ключевых проблем, особо актуальных для православной патрологии: 1) как следует истолковывать Предание в свете традиционности? 2) как соотносятся Апостольское Предание и Святоотеческое Предание? 3) каковы исторические границы «века отцов» и кто в него «входит»? 4) существует ли критерий единства Святоотеческого Предания как «согласия отцов» (consensus patrum) под углом зрения самого способа богословского дискурса? 5) что значит «следовать Отцам Церкви»? Статья прот. Георгия Флоровского «Св. Григорий Палама и традиция отцов» (1959–1960) — историческая веха в изучении Предания. Основные попытки ответа на обозначенные вопросы[184].

«Древность» — не достаточное, вопреки общераспространенному мнению, основание истинности: Весть христианства была в свое время «новшеством», ереси опирались на «предания», «истина — это не „привычка“». «В конечном счете, Предание есть непрерывное присутствие в Церкви Духа Святого, непрерывное Божие водительство и просвещение. Церковь не связана буквой»[185]. «Церковь Апостольская» есть «Церковь Патристическая». Внутреннее движение Предания — от керигмы («весть») к догме, которая сохраняет свое керигматическое содержание.

Отличительная черта святоотеческого богословия — его «экзистенциальный» характер. «Богословие не замкнуто в себе. Оно — не более, чем путь. Богословие и даже догматы — не более, чем „интеллектуальные очертания“ Явленной Истины и ноэтическое свидетельство о ней»[186]. «Следовать» Отцам — значит не просто цитировать их, но усвоить их дух.

Неравнозначность понятий «Отцы Церкви» и «учители древней Церкви» (спор с этим отождествлением уже у бл. Иеронима). Несостоятельность любых хронологических ограничений на «время отцов» — будь то апостольский век, консенсус первых пяти веков («протестантское богословие истории»), или, согласно католикам, все века, предшествовавшие веку схоластов[187]. «Церковь сейчас обладает не меньшим авторитетом, чем в прошедшие столетия, и Дух Святой живит ее не менее, чем в былые времена»[188]. Превратность распространенных попыток провести жесткую границу между «патристикой и византинистикой». Преп. Симеон Новый Богослов (X в.) и свт. Григорий Палама (XIV в.) — учителя всех членов Православной Церкви (как и издатель «Добротолюбия» преп. Никодим Святогорец — XVIII–XIX вв.).

Основной вопрос, который решал свт. Григорий Палама — что есть главное в жизни христианина и каковы онтологические возможности для осуществления этого — обóжения? Ответ свт. Григория: «обóженная энергия, через участие в которой обóжен человек, есть Божественная благодать, но никак не Сущность Бога». «Главная цель богословского учения свт. Григория — защитить реальность христианского опыта»[189]. Диалектические аргументы свт. Григория против тех, кто отождествляли «разведенные» им понятия. Предшественники свт. Григория в постановке задачи и частично способах ее решения — сщмч. Ириней Лионский, свт. Афанасий Великий, свт. Василий Великий, свт. Иоанн Златоуст, свт. Кирилл Александрийский, преп. Иоанн Дамаскин и одновременно его богословие — ни в коем случае не «богословие повторения». Богословие свт. Григория, как исходящее из истории спасения (а не из метафизики) — «богословие событий». Но таковым же считается и богословие сщмч. Иринея Лионского. «Сейчас мы все ближе и ближе подходим к убеждению, что „богословие событий“ и есть единственно подлинное православное богословие. Оно зиждется на Библии. Ему следовали Отцы. Оно полностью соответствует духу Церкви»[190].

Некоторые перспективные принципы экзегезы Предания. Контекстуальный метод прочтения текстов Св. Отцов: запрет на «выдергивание» отдельного положения из общей системы их богословских воззрений, учет реальных (конкретных, а не общих) связей между авторами, учет отношений (широкий спектр) с современными им внецерковными авторами, учет конкретного личного духовного опыта[191]. Неизбежность учета культурных стилей (византийский, латинский, сирийский) при прочтении святоотеческих произведений. Необходимость различения доктрин и терминов, догматического содержания и лексикологической формы. Востребованность изучения богословского содержания литургической письменности как важнейшей составляющей Предания[192].

Прикладные богословские дискурсы

Задача настоящего курса — введение студентов-гуманитариев в теологическое знание и теологические дисциплины — не была бы выполнена, если бы мы не перечислили хотя бы некоторые точки применения богословской рефлексии к тем проблемам, которые призвана решать Церковь в начале нового тысячелетия. Подчеркивая, что речь идет лишь о некоторых из них, имеем в виду, что этих «точек применения» на деле бесчисленное множество — в соответствии с полиморфизмом жизнепроявлений «постсовременного» мира, с коим Церковь связана неисчислимыми связями, и ее собственных, так как вся христианская жизнь есть (в своей норме) жизнь не внешне-обрядовая, а богословски осмысливаемая. Эти «точки применения», которые не просто не только проанализировать, но даже перечислить, объединяются одним общим признаком. А именно, в них осуществляется контекстное приложение тех базовых богословских дискурсов, которые разрабатываются непосредственно в основных, системообразующих богословских дисциплинах (коим и были посвящены пять последних лекций). Потому эти дискурсы соотносятся с системообразующими дисциплинами примерно таким же образом, как прикладные направления любой науки с ее фундаментальным ядром, так как их задача состоит в разработке «богословской стратегии» при решении конкретных духовно-практических вопросов. Поэтому обозначая эти дискурсы как «практические» (как то имело место в Германии) или «прикладные» (как то предпочитали в России) мы не ошибемся значительно, но второе обозначение имеет, на наш взгляд, преимущество в связи с тем, что богословское знание как таковое является духовно-практическим, даже когда речь идет о его фундаментальных дисциплинах.

Упорядочить эти «точки применения» богословской рефлексии для любой христианской конфессии можно по-разному, но удобнее — графически, как расположенные на окружностях ряда концентрических кругов. Круги эти также можно представить по-разному, но пользуясь длительным и (с необходимыми оговорками) оправданным обращением средневековой теологии к перипатетическим моделям, можно воспользоваться одной из самых простых схем аристотелевского «науковедения». В «Политике» Аристотель различает три уровня общественного существования человека (который является существом общественным по самой своей природе): жизнь личная, семейная и государственная (1253 а 15–20). Это деление нашло отражение в античной доксографической литературе[193], а впоследствии было активно усвоено схоластической «практической философией» — как различение «этики», «домохозяйства» и «политики»[194]. В применении к прикладным богословским дискурсам принятие этой схемы означает, что мы можем самым условным образом различить те из них, которые касаются внутренней жизни той или иной христианской конфессии (соответствует уровню «этики»), ее диалога с другими христианскими конфессиями (соответствует уровню «семейных отношений») и, наконец, ее позиций по отношению к внешнему ее окружению, миру инорелигиозному (соответствует «политике»)[195]. Такое распределение прикладных богословских дискурсов по указанным концентрическим кругам позволит в какой-то мере систематизировать хотя бы некоторый аспект их многообразия. Точкой же отсчета и расчетов этих концентрических кругов мы, в соответствии с нашими начальными установками, будем считать Православие как догматическо-каноническо-евхаристическое единство поместных православных церквей.

На уровне «внутриличностном» востребованными являются те богословские дискурсы, которые касаются осмысления и решения проблем жизни самой православной церкви и которые снова будет удобно рассматривать в виде концентрических кругов. Самый внутренний из них — дискурс, обращенный к внутренней же духовной жизни каждого православного христианина. Сюда относится прежде всего то, что можно условно обозначить в качестве «богословия молитвы» и что в общем виде уже входило в содержание теотетики, в рамках которой каждый сознательный христианин может рассматриваться как «священнослужитель» [Лекция 8.1][196]. Второй концентрический круг составляют церковные отношения, главными из которых являются отношения пастырей и пасомых, и здесь богословские дискурсы отчасти совпадают с традиционными дисциплинами «пастырское богословие» и «гомилетика» (искусство проповеди), к которым приложимы несколько уточнений. Во-первых, вторая из них относится к первой не как параллельная линия, но как часть к целому. Во-вторых, вследствие того, что клирономия[197] как принципиальная позиция (не как психологическая установка) в богословской мысли XX века неуклонно и заслуженно преодолевалась (ср. концепция «апостолата мирян»), пастырское богословие необходимо должно балансироваться дискурсом типа «богословия для мирян». В-третьих, оба этих дискурса, как дальнейшие «применения» теотетики, не должны включать в себя то, что «остается» от основных богословских дисциплин (а опосредованно они связаны со всеми ними), но содержать именно актуальную для них проблематику, которая, с другой стороны, не должна совпадать с соответствующими «практическими советами» или «технологиями» (рекомендации по риторическому аспекту проповеди и т. д.). Наконец, круг, внешний по отношению к двум предшествовавшим, составят богословские дискурсы, обращенные к актуальным общецерковным проблемам, связанным, прежде всего, с обсуждаемыми реформами — официального церковного перевода Св. Писания, церковного календаря[198], богослужебного и канонического устава[199]. Соответственно и здесь речь должна идти о рассмотрении богословских именно аспектов соответствующих проблем, а не той «апелляции к традиции», которая, как было окончательно выяснено прот. Георгием Флоровским, сама по себе Апостольскому и Святоотеческому Преданию еще не соответствует [см. Лекция 10.3].

Уровню «семейных отношений» соответствует диалог единства православных поместных церквей с инославными христианскими конфессиями. Если «практические» задачи только что обозначенных богословских дискурсов связаны с улучшением положения дел в различных измерениях внутрицерковной жизни, то здесь они направлены на улучшение межхристианского взаимопонимания, плодотворного взаимообмена в опыте «домостроения» духовной жизни и, в конечном счете, к созиданию условий для преодоления разделения христиан, которое становится особо востребованным ввиду все более всестороннего и беззастенчивого наступления на христианский мир самых многообразных антихиристианских сил (как «видимых», так и «невидимых»). Рассматриваемые дискурсы отчасти перекрываются традиционной дисциплиной «сравнительное богословие», которая, однако, в настоящем виде в качестве отдельной дисциплины (иногда она считается, хотя и неоправданно, даже одной из основных) нуждается в значительных «ограничениях». Во-первых, с собственно теологической точки зрения она является «применением» экклезиологии как одного из направлений догматики [см. Лекция 6.2]. Во-вторых, ее основное содержание перекрывается изучением истории церкви под углом зрения «символогии» [см. Лекция 4.2, 3]. Имея, таким образом, все основания для перевода данного компаративистского дискурса в область «прикладного богословия», несмотря на огромную важность решаемых им «практических» задач, можно предположить, что наиболее правильным было бы «распространение» его предмета за границы «сравнительной догматики» в области сравнительно-исторической литургики, каноники, аскетики и мистики для всестороннего сопоставления разделившихся христианских конфессий под православным углом зрения. Понять все многообразие факторов, приведших христиан конца XX столетия к новому уровню разделений, и тенденцию к дальнейшей «атомизации», различать среди них показатели действительной эрозии и проявления «личных особенностей» отдельных конфессий, связанных с особенностями национально-культурными (персоналистическая христианская экклезиология никак не может считать безусловным идеалом «глобализацию» как таковую), и рассмотреть конкретные перспективные «точки сближения» христиан в рамках всех перечисленных факторов — таковы основные задачи современного сравнительного богословия. Его практическая результативность предполагает размежевание с обеими крайностями — как конфессионального релятивизма (при котором богословский дискурс может стать практически неотличимым от религиоведения), так и «фальшивого конфессионализма» (В.В. Болотов), при котором все «свое» хорошо по определению как «свое», а все «не-свое» рассматривается с «презумпцией виновности»[200]. Для православного христианина не может быть безразлично современное влечение многих западных христиан (испытывающих в эпоху своего «постмодерна» и неуклонных адаптаций к обезбоженному миру[201] тягу к христианской аутентичности) к православной иконографии, гимнографии и восточнохристианской святоотеческой литературе, в том числе не только древней, но и новой [см. Лекция 10.3], и он должен делать все от него зависящее, чтобы это целительное стремление поддерживать. В то же время он не может не признать, что в целом ряде случаев (организация приходской жизни, дел милосердия, самого богословского образования, бережное отношение к церковным памятникам и архивам и многое другое) ему есть что заимствовать у западных христиан и что это понимание должно предполагать и практические выводы.

В отличие от «родственного» характера диалога православия с христианским инославием (при котором православие выступает как член семьи, который смог сохранить «семейное наследство» в большей сохранности, чем прочие), его коммуникация с инорелигиозным миром может быть только «политической». Традиционной богословской дисциплины, касающейся «внешней политики» христианства, к настоящему времени не существует, но некоторые аспекты возможных изысканий в области «теологического сравнительного религиоведения» вполне могли бы составить содержание одного из современных богословских дискурсов. Поскольку и в секулярной политике имеет место различение между государствами легитимными и «незаконными режимами», то и в области религиозной различение между традиционными нехристианскими религиями и «новоделами» в виде деструктивных тоталитарных сект также представляется по аналогии оправданным (и практика этих разграничений является реальностью религиозной политики даже наиболее секуляризированных стран[202]). Поэтому невозможность любого диалога с «религиозным терроризмом» никак не противоречит возможности такового с традиционными религиями, который, однако, не может иметь ничего общего с современным «суперэкуменизмом», являющимся законным и все более актуальным объектом критического внимания со стороны христианской апологетики [см. Лекции 5.2, 7.1]. Христианство — религия двух основных догматов о Св. Троице и Боговоплощении — не может иметь собственно «религиозного общения» с теми, для которых Иисус Христос, в Котором вся полнота Божества обитает телесно (Кол 2:9), может быть только одной из бесчисленных манифестаций безличного «космического Будды», одной из многочисленных воплощений Вишну, являющегося, в свою очередь, также одной из ограниченных форм «анонимного» Брахмана, одним из пророков Аллаха как предшественником последнего или одним из лжепророков для тех, кто ждут «истинного» мессию. Собственно религиозный диалог с нехристианскими религиями может иметь только одну направленность — миссиологическую, так как в данном случае общая позиция, не противоречащая истине, может реализоваться с христианской точки зрения только в обращении последователей нехристианских религий в христианскую веру[203]. Тем не менее, здесь нужен диалог по гуманитарным проблемам, вызванным необходимостью выживания в условиях все более опасных вторжений «человека постиндуистриального времени»[204], которые не могут не беспокоить всех людей, придерживающихся хотя бы элементарных традиционных ценностей (каковы последователи традиционных религий), и разработка такового есть дело еще одного прикладного богословского дискурса.

Разумеется, здесь были перечислены только некоторые возможности приложения богословских дискурсов. Сферы и границы их применения в осмыслении самого широкого спектра политических, экономических, социальных, правовых, культурно-образовательных и прочих процессов современности, как представляется, вполне выходят за рамки начального курса по введению в богословские дисциплины для студентов-гуманитариев.

Ориентировочные тексты для семинарских занятий

Святитель Григорий Богослов. Пять слов о Богословии. М., Храм свв. Косьмы и Дамиана на Маросейке, 2000.

Аврелий Августин. Исповедь Блаженного Августина, епископа Гиппонского. Изд. подгот. А.А. Столяров. М., Renaissance,1991.

Фома Аквинский. Онтология и теория познания (фрагменты сочинений). Перевод, вступит. статья, коммент. В.П. Гайденко. М., ИФ РАН, 2001.

Честертон Г.К. Вечный человек. Пер. с англ. М., Издательство политической литературы, 1991.

Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М., Центр СЭИ, 1991.

[Прот.] Георгий Флоровский. Из прошлого русской мысли. М., Аграф, 1998.

Прот. Александр Шмеман. За жизнь мира. Электросталь, Полиграмм, 2001.

Экзаменационные вопросы

1. Университетское преподавание теологии на Западе и в России (сравнительные хронологические вехи).

2. Содержание предмета теологии исходя из ее этимологического и теоретического определения.

3. Определения-характеристики религии: основные типы.

4. Содержание предмета теологии исходя из интегралистской трактовки религии.

5. Объемы понятия «богословие» в христианстве к завершению «золотого века» патристики.

6. Основные виды богословской деятельности и богословских текстов к завершению «золотого века» патристики.

7. Определение теологии у И. Конгара; степени применимости понятия «теология» к нехристианским религиям.

8. Теология и религиоведение.

9. Теология и философия религии.

10. Теология и «религиозная философия»; теология и «христианская философия».

11. Основные стадии формирования теологии как теоретического дискурса.

12. Опыты предметной структуризации теологии в Европе и в России в XIX в.

13. Общий итог предметной структуризации теологии в XIX в. начиная с богословской деятельности Ф. Шлейермахера и ее развитие в XX в.

14. Достоинства и недостатки основной предметной структуризации теологии, и новый опыт ее осмысления.

15. Наиболее актуальные направления христианской апологетики к концу XX в.

16. Источниковедческие пропедевтические богословские дисциплины.

17. Объемы понятия «догматы» и их реконструируемое определение к концу «золотого века» патристики.