Грезы о Земле и небе

К сожалению (как часто в этой статье я повторяю это слово), официальная критика не желала принимать высокие размышления фантастов, она усиленно подталкивала их к так называемому «ближнему» прицелу. Социалистический реализм — вот основа советской литературы. Пожалуйста, у нас нет возражений, пишите свои фантастические повести, но пусть они рассказывают читателям не о каких-то там неведомых разрушителях, а о реальных врагах и друзьях нашей страны! И пусть это будут, прежде всего, конфликты только хорошего с лучшим!

«Мою книгу, — писал Сергей Снегов, — последовательно отвергли „Знание“, „Детская литература“, „Молодая гвардия“, Калининградское книжное издательство. Основание все то же: космическая опера, подражание американцам. Писали резкие рецензии Кирилл Андреев, Аркадий Стругацкий (потом он вроде переменил отношение). В общем, я решил про себя, что бросаю фантастику, здесь мне не светит…»

К счастью, не бросил: жизнь медленно, но менялась. Первый полет Ту-104… Атомный ледокол… Советские ученые в Антарктиде… Первый синхрофазотрон… Идет работа над искусственным спутником… И при этом в быту — папиросы «Север», китайский чай в узких бандерольках, резиновые калоши, простеганные телогрейки, полувоенные кители, «москвички», в окнах — двойные рамы… И вдруг на всем этом фоне в 1957 году журнал «Техника — молодежи» начал печатать научно-фантастический роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды»!

«Железная звезда», «Эпсилон Тукана», «Легенда синих звезд», «Симфония фа-минор цветовой тональности 4.750 мю»… Что за черт? Какие Туканы? Вон параллельно печатанию ефремовского романа в газетах массово идут отклики (специально подготовленные, конечно) неких «читателей», уныло и давно отвыкших от вселенского масштаба. Тональность одна: какой эпсилон? — мы грязные улицы никак не можем благоустроить! Какая симфония фа-минор? — у нас электричество подведено не ко всем домам! Какие новые модели общества? В программе партии ясно и четко сказано: наше поколение будет жить при коммунизме! И почему это в научно-фантастическом романе описывается прекрасное бесклассовое общество и ни разу не упомянуты Октябрьская революция и ее великий вождь? Тут было над чем подумать…

* * *

Советская фантастика никогда не была однозначной. Читайте внимательно, вчитывайтесь — и легко увидите разницу между творениями Алексея Толстого и Александра Богданова, Михаила Розенфельда и Александра Беляева, Вадима Охотникова и Александра Казанцева, Сергея Беляева и Яна Ларри, Владимира Немцова и Лазаря Лагина, Юрия Долгушина и Владимира Обручева, Леонида Платова и Григория Адамова, Геннадия Гора и Ивана Ефремова, Сергея Снегова и братьев Стругацких…

Роман Ефремова «Туманность Андромеды» всколыхнул жанр, а в 1960-х началась новая фантастика. Совсем не обязательно вести отсчет с братьев Стругацких, но без них эта новая фантастика попросту непредставима. Книги братьев в СССР полюбили сразу. Сам Аркадий Натанович, кстати, не сильно жаловал разговоры и споры о специфике жанра. Да и что там говорить, мы-то знали слова К. Э. Циолковского: «…я интересовался тем, что не давало мне ни хлеба, ни сил. Но я надеюсь, что мои работы, может быть, скоро, а может быть, в отдаленном будущем, — дадут обществу горы хлеба и бездну могущества». К тому же Аркадий Натанович был твердо уверен, что никакой, даже самый высоколобый, фантаст не может бежать впереди науки, указывать науке новые пути. Разве писатель первым додумался до теории относительности? Или фантаст указал на квазары, открыл пульсары, предложил теорию Большого взрыва? «Почему это электрические прожектора „Наутилуса“ должны меня восхищать?» — спрашивал Аркадий и страшно дивился дотошности Георгия Иосифовича Гуревича: «Гиша, ну зачем вы тратите столько усилий на все эти ваши научные рассуждения? Все равно они спорны и вызывают возражения. Сажайте героев в изобретенный вами аппарат, и пусть они начинают действовать».

Фантастов, боявшихся заглянуть в будущее, Аркадий Натанович сравнивал с котами, нажравшимися паленой валерьянки. Пишите о своем! — требовал он. Пишите исключительно о своем, о том, что вы сами видели! Вот ты, Прашкевич, пиши не о какой-то там бразильской сельве, а о своих Курильских островах, не о наемниках Иностранного легиона, а о курильских богодулах. Столкни их с каким-нибудь загадочным океанским чудищем. Увидишь, что получится!

Получилась повесть «Великий Краббен» (1983). По выходе книга сразу была запрещена, тираж уничтожен.

К сожалению (опять это слово), не все так быстро менялось, как всем нам того хотелось. Практически все вещи братьев Стругацких встречались в штыки — «Улитка на склоне» (1966), «Гадкие лебеди» (1967), «Сказка о тройке» (1968), «Пикник на обочине» (1972), «За миллиард лет до конца света» (1976) и многие другие незамедлительно вызывали резкий отпор у тех, кто требовал от писателей фантастики развлекательной, никуда не зовущей, пробавляющейся чисто техническими затеями.

«Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего — сплошные „Семь цветов радуги“, — делился своими мыслями Борис Натанович (август 1988). — Особенно раздражало абсолютное равнодушие литературной критики. После большой кампании по поводу „Туманности Андромеды“ эти критики, видимо, решили, что связываться с фантастикой — все равно что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку никакого».

Аркадий Натанович высказывался о фантастике еще определенней: «…Все эти вещи (кроме, конечно, „Туманности“) объединяют по крайней мере две слабости: а) их пишут не писатели — у них нет ни стиля, ни личностей, ни героев; их язык дубов и быстро приедается; сюжет примитивен и идея одна — дешевый казенный патриотизм, б) их писали специалисты-недоучки, до изумления ограниченные узкой полоской технических подробностей основной темы. <…> И еще одно — этого, по-моему, не учитываешь даже ты. Они (эти псевдописатели. — Г. П.) смертельно боятся… смешения жанров».

В том же письме к брату Аркадий Натанович даже наметил программу дальнейших действий. «Наши произведения должны быть занимательными не только и не столько по своей идее — пусть идея уже десять раз прежде обсасывалась дураками, — сколько по:

а) широте и легкости изложения научного материала; „долой жюльверновщину“, надо искать очень точные, короткие, умные формулировки, рассчитанные на развитого ученика десятого класса; б) по хорошему языку автора и разнообразному языку героев; в) по разумной смелости введения в повествование предположений „на грани возможного“ в области природы и техники и по строжайшему реализму в поступках и поведении героев; г) по смелому, смелому и еще раз смелому обращению к любым жанрам, какие покажутся приемлемыми в ходе повести для лучшего изображения той или иной ситуации. Не бояться легкой сентиментальности в одном месте, грубого авантюризма в другом, небольшого философствования в третьем, любовного бесстыдства в четвертом и т. д. Такая смесь жанров должна придать вещи еще больший привкус необычайного».

Программа себя полностью оправдала — читатели с восторгом принимали книги братьев Стругацких. Но критика…

Критика, как всегда, следовала в литературном обозе.

«Анализируя эту повесть, надо говорить прежде всего о ее недостатках, а не о достоинствах, так как последних куда меньше, чем первых…»; «Так и тянет мистическим туманом. Поневоле задумаешься, откуда такое в нашей фантастике…»; «Надуманные „концепции“ Стругацких, легко опровергаемые социологами, могут бросить тень на самоотверженную помощь нашего государства освободительным движениям в малоразвитых и колониальных странах…»; «Пора поговорить о „литературе“, которая существует рядом с литературой, — о книгах, которые будто бы ставят перед собой цель ни о чем не говорить всерьез, все, что можно (и даже то, что нельзя), измельчить, занизить…» — это всё критики писали о братьях Стругацких…

Был период чуть ли не в десять лет, когда новых книг у них просто не выходило, только нечастые переиздания. «…Борис, кажется, оправился от инфаркта, сегодня должен был отбыть из больницы в санаторий, — писал мне Аркадий Натанович в письме от 12 марта 1981 года, — еще месяц и, возможно, начнем снова встречаться для работы. Хотя где встречаться… Живу вчетвером с малышом в двухкомнатной, сам понимаешь, каково это… Но Бог милостив, что-нибудь придумаем. Главное, оба мы с Борисом уже старые больные клячи, в доме творчества работать боязно — без жены, чтобы присматривала за здоровьем, насчет возможных приступов и т. д.»

При всем этом, при всех своих великих разочарованиях (писательских и житейских) незадолго до своей смерти Аркадий Натанович сказал мне в Москве: «Знаешь, Генка, все равно теории более светлой, чем коммунизм, люди еще не придумали». И в ответ уже на мои жалобы усмехнулся: «Да плюнь ты! Подумаешь, зарубили у тебя еще одну книгу. Не в первый раз и не в последний, наверное. Садись и пиши новую. Пока пишешь, один редактор сопьется, другого выгонят, Госкомитет по печати разгонят, цензуру отменят, сам режим изменится. Крикнут: где новые рукописи? Вот тут ты и объявишься».

…Так, в сущности, и получилось. Рухнула прежняя страна, рухнула прежняя фантастика.

Мгновенно были забыты казавшиеся такими важными вопросы: «Что, если изменится скорость света? Что, если исчезнет магнитное поле Земли? Что, если в один момент изменится направление океанских течений? (Ужас, как тогда мучили фантастов такие суперактуальные вопросы!) А если мы поймаем снежного человека, чему его обучать? А Несси, она приживется у нас в неволе? А если с Сириуса прилетят культурные жукоглазые со своими взглядами на живое?» И все такое прочее…

Понятно, в новой действительности зазвучали другие вопросы.

«Кто виноват? Что делать? (Не хочешь, а спросишь о таком.) Ой, а кто к нам пришел? Третьим будешь? Что же это делается, граждане? (Ну прямо до отчаяния.) За что боролись? Кто крайний? Куда ж нам плыть? (Получив свободу, все-таки ждали указаний.) Кто сочиняет анекдоты? Кому на Руси жить хорошо? Камо грядеши? Откуда есть пошла всеруська земля? Кто написал „Тихий Дон“? (Без этого вопроса вообще обойтись не могли.) Как нам обустроить Россию?» и т. д.

* * *

В конце 1980-х годов молодые советские фантасты стремились, прежде всего, на Всесоюзный семинар по фантастике и приключениям, собиравшийся в Дубултах, под Ригой, и на фестиваль фантастики «Аэлита», проводимый энтузиастами в Екатеринбурге. Только там можно было обсудить все поставленные выше вопросы. Помню, как горячо спорили мы в редакции журнала «Уральский следопыт», изучив стенограмму дискуссии американских фантастов, только что опубликованную в США неким Сэмом Московицем и уже бодро ходившую у нас по рукам.

«Неужели обязательно нужна какая-то страшная внешняя угроза, чтобы народы Земли объединились? — спрашивал знаменитый Говард Фаст. — Готовы ли мы встретиться с разумным инопланетным существом, строение которого, намерения которого будут кардинально отличаться от строения и намерений человека? Мы же топчемся на месте в важнейших областях морали, психологии, социологии».

И конечно, не могли не привлечь нашего внимания откровения американского резидента в Танжере Мак-Рейнолдса: «Если когда-нибудь советский режим будет свергнут, новая Россия завоюет весь мир. По-настоящему эффективный режим при известных всем потрясающих качествах русского народа приведет к экспансии, с которой можно сравнить только Римскую империю. …Американские секретные службы должны делать все для того, чтобы укрепить советский строй… Мне кажется, сейчас борьба против коммунизма является антиамериканским делом».

Перестройка открыла двери всем. Ушло время силовых решений.

«Вы что, хотите монаху Менделю верить или мне, члену партии с 1895 года?» — искреннее удивление Ольги Борисовны Лепешинской никого больше не трогало, пусть цветут сто цветов. Вот он пришел, час расцвета — В. Бабенко, В. Покровский, Э. Геворкян, А. Силецкий, С. Лукьяненко, А. Фазылов, Л. Синицына, В. Головачев, Х. Шайхов, И. Пидоренко, М. Веллер, Б. Штерн, С. Логинов, А. Кубатиев, Е. Лукин, Ю. Пригорницкий, Е. Носов, А. Етоев, Д. Клугер, А. Бачило, И. Ткаченко, В. Забирко, Е. Дрозд, В. Зеленский, А. Столяров, В. Звягинцев, А. Балабуха, А. Измайлов, В. Рыбаков, Н. Псурцев, Ю. Брайдер и Н. Чадович, Н. Астахова, Д. Трускиновская, А. Лазарчук, Н. Романецкий, Л. Шувалов, А. Ярушкин, А. Щёголев, А. Щербак-Жуков, А. Мельников, П. Кузьменко, А. Молчанов, В. Петров, В. Шкаликов, Н. Курочкин, А. Рубан и многие-многие другие…

Есть о ком говорить — но создана ли новая научная фантастика?

«История человечества, — писал в одной из своих работ Герберт Уэллс, — это история обретения им внешней мощи. В самом начале земного пути мы видим, как человек овладевает жаром огня и силой грубых каменных орудий. Конечно, выпадали времена, когда человек был сыт, его не тревожили похоть и страх, а солнце согревало стоянку, тогда в глазах человека зажигались смутные проблески мысли. Он царапал резцом на кости и, уловив идею сходства, создавал искусство живописи; мял в кулаке мягкую теплую глину с берегового откоса и лепил из нее первый сосуд; смотрел на струящийся ручей и стремился постичь, что источает эту вкусную воду; щурился на солнце и мечтал поймать его в ловушку, заколоть копьем, и даже сообщал своему наивному собрату, что один раз ему такое уже удалось сделать».

Наши предки спасались на деревьях от хищников, но довольно скоро им это надоело — они почувствовали свою силу. Они резво спустились с деревьев и выпрямились: вот мы пришли, любуйтесь! Вот мы — гомо сапиенсы, люди разумные! Вот мы, «римские атлеты», венцы эволюции! Это ничего, что мы всё еще несколько преувеличиваем свою прямизну, свою разумность. Всё еще впереди!

К сожалению, желания наши далеко не всегда определяются тем, что мы хотим иметь и что мы уже имеем. Дочитываешь с восторгом новый талантливый фантастический роман (и такое бывает) и думаешь: все, тема закрыта!

Но в литературе, тем более в фантастической, так не бывает. Фантастика не указывает единственно верных путей. Она всего лишь намекает на предполагаемое. И тут главное — не мешать ей.