Третья гвардейская

Антипин Георгий Александрович

Третья гвардейская. Боевой путь 3-й гвардейской стрелковой Волновахской Краснознаменной ордена Суворова дивизии

[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.

Глава I. Крещение огнем и сталью

Шел пятнадцатый день войны.

Фашистские войска продвигались в глубь нашей страны. Через день-два они намечали быть в Витебске, а там — Смоленск и Москва.

Штаб 153-й стрелковой дивизии расположился к западу от Витебска — в селе Тарелки. В одном из домиков собрались командиры полков и отдельных батальонов. За столом, в центре, сидел только что прибывший в дивизию член Военного Совета армии Субботин. Все почтительно молчали, ожидая, когда разговор начнет Высокий гость. Что он скажет? Во всяком случае, будет ясна обстановка на фронте. А то вот уже несколько дней дивизия питается самыми противоречивыми сведениями. [4]

Член Военного Совета, посмотрев на командира дивизии полковника Гагена, тихо проговорил:

— Николай Александрович, доложите, пожалуйста, обстановку.

— По моему приказу, — начал командир дивизии, — подготовлена оборона в три эшелона на западных подступах к Витебску на рубеже: Гнездиловичи, Холм, совхоз Хотцы, Мошканы, Бурдели, станция Крынки, восточный берег озера Сарро. — Он пододвинул к члену Военного Совета самодельную карту и показал, где проходит оборонительный рубеж.

— Как видите, товарищ генерал, дивизия растянута по фронту почти на сорок километров при норме в девять-десять. Мы вынуждены были сделать это потому, что у нас нет соседей ни справа, ни слева.

— На сорок километров? — перебил генерал. — Не распыляете ли вы силы? Что по этому поводу скажет начальник штаба? — Член Военного Совета повернулся к подполковнику Черепанову. — Прошу вас, Николай Михайлович.

Подполковник встал. В правой руке он держал трубку с головкой Мефистофеля. Начальник штаба говорил спокойно и уверенно:

— На узком фронте нас будет легче взять в тиски, на широком — труднее. А раздробить дивизию на части не дадим. Конечно, и в этом случае мы не гарантированы от окружения, но растянутая оборона поможет нам выиграть время, что сейчас, как я думаю, очень важно…. Только вот помочь нам надо…

— Что вы имеете в виду? — спросил генерал.

— У нас нет средств борьбы с танками, в обрез снарядов, нет топографических карт… Видите, сами карты делаем, — подполковник ткнул мундштуком трубки в сторону стола. [5]

Все замолчали, ожидая, что скажет генерал. Но он тоже молчал. Снова заговорил Черепанов:

— Правда, кое-что мы сделали. Начальник особого отдела Захаров реквизировал тут на складах бутылки, бензин и спички. Теперь красноармейцам есть чем танки жечь. Эти бутылки в дивизии «захаровскими гостинцами» называют.

— Хвалю за инициативу, — медленно, как бы раздумывая, начал генерал, — но чем я могу вам помочь? Склады еще не прибыли. И не только склады, но и войска. Скажу откровенно: если дивизия не задержит противника, он беспрепятственно пойдет дальше к столице. Поэтому Военный Совет армии приказывает: преградить путь немцам. Если придется, воюйте и в окружении, бейтесь насмерть. — Генерал помолчал и добавил: — Одним словом, положение исключительно тяжелое. В этих условиях необходимо усилить партийно-политическую работу. Это я вам, Евгений Степанович, — кивнул генерал военкому дивизии полковому комиссару Захарову.

Бойцы и командиры любили своего военкома. Это был умный и внимательный наставник. Почти все время комиссар находился в боевых порядках. Вот и сейчас, сразу же после совещания, несмотря на поздний час, захватив с собой политотдельцев, он опять ушел в окопы. Здесь никто не спал. Все чувствовали, что вот-вот начнется. Впереди и сзади полыхали пожарища. Уже отчетливо доносились орудийные выстрелы.

В тревожной темноте слышались короткие речи, тихие беседы. Это проходили летучие митинги, ротные собрания, заседания партийных и комсомольских бюро. Принималась одна резолюция: «Биться до последней капли крови».

Прямо в траншеях шел прием в партию и в комсомол. Идти в бой коммунистом, или комсомольцем каждый считал [6] высокой честью. «Прошу первичную парторганизацию батальона, — писал в своем заявлении младший лейтенант Павлов, — принять меня кандидатом в члены ВКП(б). Хочу идти в бой коммунистом. Заверяю, что в борьбе за Родину я готов отдать все свои силы, а если потребуется, то и свою жизнь». Младший лейтенант Назаркин закончил свое заявление о приеме в партию такими словами: «Буду драться до последнего дыхания за великое дело Коммунистической партии. Высокое звание коммуниста оправдаю в бою». Таких заявлений было несколько сотен.

В штабе дивизии тоже не спали. Шли последние приготовления к бою. К первому в истории дивизии.

Она родилась на Урале в августе 1940 года, когда над страной нависла угроза нападения гитлеровской Германии. В ряды дивизии встали сталевары и пахари, шахтеры и слесари — крепкий и выносливый уральский народ.

Началась напряженная боевая учеба. В ленинских комнатах был вывешен большой стихотворный лозунг, ставший девизом каждого красноармейца:

Выходи на ученье, Как идут на сраженье, Всю силу и мощь напрягая свою. И если, друзья, тяжело на ученье, То будет легко нам в победном бою.

Боевому мастерству воинов-уральцев обучали опытные командиры и политработники. Многие из них воевали на фронтах гражданской войны, у озера Хасан, на реке Халхин-Гол, в лесах Финляндии. Занятия проводились и днем, и ночью.

С первыми морозами дивизия вышла в зимний лагерь. Жили в обыкновенных шалашах из жердей и веток, засыпанных [7] снегом. Не ныли: от командиров знали, что в случае войны еще труднее придется.

Красноармейцы учились отрывать окопы в мерзлом грунте, вести бой в самых суровых условиях — стремительно наступать, стойко обороняться. Два полка участвовали в 150-километровом лыжном марше. В те дни температура доходила до 40 градусов мороза.

Зимой прошли двусторонние учения.

В конце марта 1941 года штаб Уральского военного округа провел полевой смотр частей и подразделений дивизии. Бойцы и командиры с честью выдержали экзамен на воинскую зрелость. Они показали хорошую тактическую и огневую подготовку, высокие морально-боевые качества. За успехи в боевой и политической подготовке, твердую дисциплину народный комиссар обороны СССР наградил свыше сорока бойцов и командиров нагрудными знаками «Отличник РККА».

На весь округ прославились артиллерийские батареи лейтенантов Логвинова и Потапова, получившие на инспекторской проверке отличные оценки. Примером для других были также стрелковые взводы младших лейтенантов Баяндина и Жаркова, взвод связи младшего лейтенанта Борисова.

В мае выехали в летние лагеря. Но здесь долго не задержались. Война стояла у порога. Дивизию отправили к западным границам. Об истинных целях переброски только догадывались. Командованию и бойцам было объявлено, что они направляются для участия в маневрах. На рассвете 22 июня первые эшелоны прибыли в Витебск.

Бойцы еще не знали о том, что несколько часов назад фашистская Германия вероломно напала на нашу Родину. Они спокойно расположились в полотняном городке на берегу Западной Двины. [8]

В 12 часов дня радиоприемники принесли тяжелую весть.

«Сегодня в 4 часа утра без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали советскую границу во многих местах и подвергли бомбардировке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Брест, Севастополь, Каунас и некоторые другие…»

Стихийно возникали митинги. Одни — в лагере, другие — в эшелонах: часть дивизии находилась еще в пути. Бойцы клялись бить врага, не жалея жизни.

И вот этот час наступил…

Над озером Сарро поднимался густой туман. Тишина. Так бывает перед самым восходом солнца.

Еще в полночь оборвалась артиллерийская канонада. Бойцы замерли в тревожном ожидании.

— Усилить наблюдение, — то и дело требовал по телефону начальник штаба дивизии подполковник Черепанов от командиров полков.

Но на переднем крае и без того каждый чувствовал, что эта тишина обманчива.

Наконец наблюдатели 435-го стрелкового полка донесли: «Слышим отдаленный гул моторов, по звуку — танки». Командир полка майор Юлдашев доложил об этом командиру дивизии.

— У вас все готово? — спокойно спросил Гаген.

— Все, товарищ полковник, — в тон ему ответил майор.

— Скоро начнется, — обернувшись к начальнику штаба Черепанову, сказал Гаген.

— Что ж, дадим прикурить, — ответил тот, разжигая свою неизменную трубку. Начальник штаба, как всегда, был спокоен.

— Вначале придется поработать артиллеристам, — проговорил полковник и стал звонить командиру [9] 565-го легкого артиллерийского полка майору Воробьеву.

— На вас сейчас вся дивизия смотрит, так что не подкачайте, Дмитрий Захарович. Сами знаете, от первой победы многое зависит. Бейтесь до последнего.

— Есть биться до последнего, — послышалось в ответ.

Полк Воробьева стоял на самых танкоопасных местах. Артиллеристы уже слышали гул моторов, который с каждой минутой нарастал. Туман неожиданно рассеялся, и сразу же раздались голоса:

— Вон они.

К западному берегу озера двигались танки. Майор Воробьев вызвал к телефону командира батареи лейтенанта Логвинова:

— На тебя идут. Бить только наверняка.

Из-за перелеска, скрывавшего от батарейцев поворот шоссейной дороги, вывернулся танк. За ним — другой. Три… пять… восемь… пятнадцать… двадцать шесть, — считали бойцы. Наводчики, прильнув к прицелам, не отрывали глаз от машин. Люк головного танка был открыт. Из него выглядывал гитлеровец, — видимо, командир колонны. Лейтенант поднял руку и словно отрубил:

— Батарея, огонь!

Прогремел залп — уже не по мишеням, как это было совсем недавно, а по врагу. Когда дым от взрывов рассеялся, артиллеристы увидели: первый и четвертый танки горят. Снова залп. Заполыхали еще две вражеские машины. Остальные повернули обратно.

Но недолго длилась передышка. В воздухе завыли снаряды и мины. Била вражеская артиллерия. Ранило наводчика Петра Никонова и заряжающего Ивана Елисеева. Идти в тыл они отказались.

Откуда-то вынырнули четыре бомбардировщика. Сделав [10] разворот, устремились на ложные позиции, находившиеся в стороне, и там сбросили свой смертоносный груз. К этому же месту рванулось шесть немецких танков, подставив свои борта нашим артиллеристам. Батарея лейтенанта Логвинова открыла по ним огонь. Две машины окутались черным дымом. Гитлеровцы снова были вынуждены отойти назад.

Ждали новой атаки. Но в этот день немцы больше не показывались. Молчали и вражеские орудия.

На другой день тоже было спокойно. Пели жаворонки, в деревне кричали петухи. Будто и не было вовсе войны. В штабе решили: противник готовится к решающему удару.

Так оно и было.

7 июля немецкие танки, вздымая клубы пыли, широким фронтом двинулись на позиции уральцев. За танками шла пехота. В небе кружили бомбардировщики. Ударили шестиствольные минометы. Земля, поднятая взрывами, не успевала оседать.

И опять первыми вступить в бой пришлось батарейцам лейтенанта Логвинова: основные танковые силы шли на их позицию. Подпустив фашистов на верный выстрел, артиллеристы открыли огонь. С наблюдательного пункта полковник Гаген хорошо видел, как одна за другой вспыхивают вражеские машины. Вот загорелся четвертый танк, пятый… Но гитлеровцы продолжали наседать.

Группа фашистских машин ринулась на позиции капитана Киселева. Его батальон первым из стрелков вступил в неравную схватку. Полетели связки гранат, «захаровские гостинцы». В этом бою большую выдержку проявили бойцы отделения Устинова. Они подпускали фашистские танки так близко, что ни одна граната, ни одна бутылка с бензином не пропадали даром.

Стараясь нащупать слабое место в нашей обороне, [11] гитлеровцы повернули влево от батальона Киселева. В бой вступил батальон капитана Нефедова. А через некоторое время — вся дивизия.

День за днем проходили в кровопролитных боях. С каждым разом атаки противника становились все упорнее. Гитлеровцы подтянули резервы, но успеха так и не добились. Уральцы не отошли ни на шаг.

Еще до войны на учениях батарея коммуниста Потапова — бывшего заведующего метеостанцией в селе Краснополянское — славилась метким огнем, слаженностью и дисциплиной. Эти воинские качества его подчиненные проявили и в первых боях. Особенно отличились командир орудия старший сержант Мифтахов и наводчик рядовой Ануфриенко. И тот и другой до службы в армии работали на Магнитогорском металлургическом комбинате.

Расчет занимал позицию у шоссейной дороги, по которой гитлеровцы подтягивали свои резервы. Только за один день бойцы расчета уничтожили три танка, бронемашину, несколько автомашин с грузами, противотанковое орудие. Фашисты обрушили на позицию расчета огонь целой батареи. У пушки остался только Ануфриенко: остальные были ранены. Он один продолжал стрельбу. Но вот вышло из строя орудие. Загорелись ящики со снарядами. Взрыв мог произойти каждую секунду. А рядом — раненые. Не теряя ни секунды, наводчик перетащил товарищей в укрытие. Сам же, рискуя жизнью, кинулся к ящикам и стал сбивать пламя. Снаряды были спасены.

Много работы выпало на долю пулеметчиков и стрелков. Они отсекали от танков пехоту и начисто скашивали атакующие цепи. Об этих подвигах рассказывали впоследствии листовки-молнии, переходившие из рук в руки: «Бейте врага так, как пулеметчики взвода свердловчанина [12] Федора Бубенщикова! От их метких очередей нет спасения захватчикам. Берите с них пример, бейте фашистов без пощады!»

Такие листовки выпускались политработниками после каждого боя, а нередко и в самый разгар сражения. Большую политическую работу вел секретарь партбюро полка политрук Макаров. Призывным словом он вдохновлял красноармейцев на подвиги, первым шел в контратаку.

Немало подвигов совершил секретарь комсомольской организации стрелкового полка политрук Холодков. Однажды с двумя бойцами он направился в тыл противника, чтобы уничтожить огневую точку. Приказ был выполнен. Но когда вражеский пулемет замолк, их заметили. Обстреляли из танка. Оба бойца были убиты. Взяв в руку связку гранат, коммунист пополз к стальной машине. Меткий бросок — и танк, распластав гусеницу, остановился. Из него выскочили три фашиста. Двоих Холодков сразил из пистолета, а третьего задушил в рукопашной схватке.

Почти неделю шло единоборство уральцев с танками врага. Советское информбюро в то время сообщало: «Соединением командира Гагена атаки противника были отбиты с большими для него потерями».

Встретив упорное сопротивление, фашистские войска отказались от лобового удара. Замысел врага прорвать оборону на широком фронте был сорван.

10 июля начальник штаба подполковник Черепанов писал в донесении: «В районе боев у озера Сарро фашисты оставили на поле боя 24 танка, 16 бронемашин, 12 минометных батарей, 8 орудий, 18 мотоциклов, 42 станковых пулемета, много другой военной техники и снаряжения. Враг потерял убитыми и ранеными свыше 500 солдат и офицеров. 150 немцев захвачено в плен. Прикрывая Витебское направление, 153-я стрелковая дивизия полностью [13] выполнила боевую задачу. Было отражено 26 массированных атак танков и пехоты. Бои показали, что сильного противника можно успешно громить малым числом».

Отправить донесение не пришлось. В этот же день фашистские войска обошли наши части с флангов и прорвались к Витебску.

Дивизия оказалась в окружении. [14]

Глава II. Прорыв

В землянку подполковника Черепанова вошел начальник радиостанции штаба дивизии лейтенант Космодемьянский. Высокий, он почти упирался головой в потолок.

— Разрешите обратиться, товарищ подполковник, — лейтенант широко улыбнулся.

— Чему радуешься? — сердито спросил начальник штаба.

— Да вот почитайте, что немецкое радио сообщает, — лейтенант протянул бумажку.

Подполковник быстро пробежал по неровным строчкам и громко засмеялся:

— Вот дают. [15]

В сообщении немецкого радио говорилось, что в районе Витебска «доблестными германскими войсками полностью уничтожена 153-я стрелковая дивизия».

Бумажка пошла по рукам. И каждый невольно улыбался.

— Пусть политработники пойдут с этой бумаженцией к бойцам, она лучше всякой беседы поднимет их настроение.

В первых боях дивизия понесла сравнительно небольшие потери, к моменту окружения в ней насчитывалось более 10 тысяч штыков. Но положение было крайне тяжелым. Командиры и политработники пошли по окопам, спокойно и откровенно рассказали бойцам о нависшей опасности.

— Спасение только в прорыве, будем биться до последнего.

Дивизия двинулась на Добромысль, чтобы прорваться из окружения в районе Лиозно. По пути в нее вливались отдельные группы красноармейцев, а иногда и целые подразделения, потерявшие связь со своими частями. Теперь в ней насчитывалось более 16 тысяч человек, и она представляла внушительную силу. Одно было плохо — кончались снаряды и патроны.

Разведчики донесли, что в районе Добромысля на пути дивизии стоят крупные немецкие силы. После короткого совещания полковник Гаген направил войска в сторону Дорогобужа. Впереди двигалась артиллерия, по ее следам — пехота. Шли по болотам, утопая по колено в мутной жиже. Противник засыпал наших бойцов снарядами, минами, бомбами, забрасывал листовками. В одной из них говорилось: «Командир дивизии Н. А. Гаген — немец. Он вас завел в болота, чтобы уничтожить».

Поползли слухи об измене. Надо было принимать срочные меры. Секретарь партийной организации управления [16] штаба дивизии майор Дудник предложил созвать собрание. Слово попросил полковник Гаген. «Да, — волнуясь, заявил он, — происхождение мое немецкое. Но мой отец и мой дед родились в России. Это и моя родина. В рядах Коммунистической партии состою с 1918 года. На фронтах гражданской войны защищал Советскую страну от банд Колчака и Дутова. Сейчас наравне с бойцами делю все невзгоды. Если потребуется, отдам жизнь за Родину. Но главное не в этом, цель в том, чтобы сломить врага, вырваться из окружения».

Партийное собрание единодушно выразило доверие командиру. О решении собрания узнал каждый боец — это заслуга коммунистов. Провокационные слухи прекратились.

Полковник Гаген приказал начальнику радиостанции лейтенанту Космодемьянскому во что бы то ни стало установить связь со штабом корпуса или армии: надо было сообщить, что дивизия жива, борется и успешно громит врага.

В состав экипажа радиостанции входили сержант Подвойский, красноармейцы Китайцев и Судник, шофер-электромеханик Михайлов. Все были опытными специалистами, смелыми и находчивыми людьми. Как-то в машине кончился бензин. Как быть? Бросать радиостанцию нельзя: это единственное средство связи со своими. Тогда ночью радисты подобрались к подбитым немецким танкам и автомашинам и слили горючее. В бою повредило радиатор. Заниматься ремонтом было некогда, это значило отстать от своих. Один из членов экипажа лег на крыло машины и на ходу доливал из каски в разбитый радиатор воду.

Командир дивизии торопил: «Дайте связь!»

А где они, эти штабы? Может, и позывные уже другие. Сержант Подвойский часами не снимал наушники. [17] В уши настойчиво лезла немецкая речь, сотни раций обшаривали эфир азбукой Морзе.

— Клен, Клен! Я — Береза, я — Береза! Прием. Однажды среди хаоса звуков он узнал «почерк» своего дружка из корпусной радиостанции. Сержант моментально настроился на нужную волну и стал настойчиво вызывать друга. Позывные Подвойского были приняты. Сержант закричал от радости:

— Есть! Есть связь!

Друг передал: «У аппарата командир корпуса. Пригласите полковника Гагена».

В штабе корпуса возникло сомнение: не провокация ли это? Ведь о дивизии давно не было никаких сведений. Может, она действительно уже не существует, а немцы решили дезориентировать командование корпуса? И в эфир полетел необычный вопрос: