По фактической погоде (сборник)

Повесть изобиловала такими подробностями, что не оставалось сомнений – кто-то в красках изобразил известной писательнице Нине Сергеевне Коршуновой эту конкретную историю Златиных одноразовых отношений, не поленившись вспомнить и описать даже такую мелочь, как рисунок на ее редакционной чашке – семейство Муми-троллей, манеру переобувать на работе уличную обувь на смешные лохматые тапки, неловкое движение, которым Злата поправляла очки, словно боясь их уронить; даже то, что она с детства обожала до дрожи грибной суп, всегда сначала вылавливала из него кусочки грибов и складывала их на край тарелки, чтобы съесть потом, как самое вкусное…

Злата никогда не встречалась с этой женщиной, ограничиваясь общением исключительно по телефону и по электронной почте, пожилая писательница редко выходила из дому, и в крайнем случае к ней направляли курьера, чтобы она подписала какие-нибудь необходимые бумажки. Курьера… В желудке у Златы словно вырос большой мокрый еж, какая-то смутная мысль цвиркнула мгновенно в голове и исчезла. Она протерла краем майки очки, прикрыла глаза, откинулась на спинку кресла. Повесть оканчивалась тем, что героиня Нина решается лететь к себе на родину в Сибирь навестить отца – и застревает в аэропорту, где по громкой связи объявляют: «Рейс будет совершен по фактической погоде». Нина выходит на воздух из душного здания аэропорта, закуривает и смотрит на летящий высоко в небе самолет. В сущности, героиня выглядела совершеннейшей пафосной идиоткой и лузером. У писательницы подавляющее большинство женских образов были именно такими, и Злата давно перестала понимать, почему эти бесконечные поточные сборники рассказов раскупаются как горячие пирожки.

Редактор Злата взяла трубку и набрала номер писательницы. Та сбросила звонок. Злата позвонила еще, затем написала sms с одним только словом: «Зачем?»

Писательница перезвонила через несколько дней, выждав, пока Злата, по ее представлениям, закончит вносить правку в текст. Они вместе работали давно, Коршунова привыкла к ней и по умолчанию доверяла больше, чем кому бы то ни было в издательстве.

– Алло, Златочка, дорогая! Как настроение? Как там мои опусы – отправили?

– Скажите, Нина Сергевна… вы ведь получили мое сообщение?.. Нина Сергевна – зачем?..

– Ах, ну да. Получила. Златочка, я же говорила вам, что вы должны были бы простить старухе немножко эдакого, знаете, литературно-субъективного хулиганства. В сущности, финал же открыт – наша жизнь складывается по фактической погоде, и у моей героини – вы, кстати, оценили, что я снабдила ее собственным именем? – все еще впереди…

– Нина Сергевна, мне хотелось бы знать, откуда это все вам…

– Златочка, детка! Не грустите. Вы, верно, не в курсе – Володюшка уж полгода как женат на моей балбеске. Он под прошлый Новый год отвозил мне договор, а я была занята, Аленка принимала его на кухне, пока я там то-се, ну у них и сладилось со временем, не сразу, не сразу – все ж разница в возрасте у них приличная, на пяток лет моя постарше… Златочка, он о вас отзывался с большим теплом, так, знаете, по-доброму, очень обаятельно, так трогательно, знаете, он ведь на самом деле испытал что-то к вам такое, ну, сострадательное отчасти, отчасти даже восхищенное что-то, можно понять – провинциальный мальчик, а тут такое внимание, разговоры, кораблики, музеи… Да тут вот так случилось, что Алена заинтересовалась, да так, знаете, агрессивно даже. Не то чтобы мы, скажем прямо, были от этого в восторге в семье, но, – писательница добродушно хихикнула, – там нам сделали ножкой топ, ну а мы с мужем не стали…

– Ну спасибо и вам с Володюшкой, и Аленке заодно, – решительно перебила Коршунову Злата.

– Голубчик мой, повестушка получилась славная, ничего оскорбительного, история стара как мир: она – женщина элегантного возраста, он – желторотый юнец, ей кажется, что больше никогда ничего не будет, а тут такой подарок… последняя страсть, чужие насмешки, сомнение, катарсис… Разве плохо? Я же говорила вам, что, в сущности, буквально пара-тройка сюжетов существует в нашей этой писательской ноосфере… Будьте лапкой, не сердитесь, я даже, можно сказать, горжусь, это для меня очень важный, созидательный текст… Подумаешь – пустяки!.. Вы закончили править?

– Да, – чуть помедлив ответила Злата.

– Ну и чудненько, можно отправлять, мы и так уже подзадержались!

Злата отключилась от беспардонного добродушия звезды издательства. «Действительно, чудовищно скучно», – вспомнила она мысль, на которой застряла несколько дней назад, читая повесть. Злата открыла компьютер, заменила везде в повести имя «Нина» на «Алена», сохранила файл и нажала кнопку «отправить». Теперь можно было не сомневаться, что именно в таком виде «славная повестушка» увидит свет. «Ниночка, вы же простите мне это невинное литературно-субъективное хулиганство… Ну не грустите, золотко, подумаешь – пустяки…» Злата еще немножко с удовольствием покривлялась перед зеркалом, после чего написала дочери: «Привет! Зайди, есть повод – отметим мое увольнение».

Перемещение тела

Посвящается Кате и Мише Дворецким, сиротам-инвалидам, которые, в отличие от главного героя, победили систему, наполнив жизнь смыслом, любовью и безусловной верой в людей

Навязчиво зудел дешевый мобильник. Андрей с тоской смотрел на вибрирующую трубку. Ему редко звонили, поэтому легко было предположить, кто бы это мог быть. Либо подруга по интернату, которая в сотый раз станет причитать и долго, повторяясь, рассказывать о том, что у нее после замужества отобрали право пользоваться услугами соцработника, а муж часто в командировках, и она на своих костылях никак не может сходить в магазин. Либо другой знакомый, уже по пансионату для ветеранов труда, инвалид-колясочник, будет подробно нудеть о своей переписке с органами соцзащиты, которые футболят его заявления и требования сделать капремонт в квартире. «Они сказали, что сделают, но не кап, а косметический, и только тогда, когда я вывезу мебель и сам уберусь из квартиры, – жаловался знакомый, – а куда, куда я денусь, скажи мне?!» Андрей не мог пригласить его переждать ремонт в свою квартиру, потому что двум колясочникам на этих крошечных метрах было бы не развернуться. Однако номер оказался незнакомым, и Андрей ответил на звонок. Голос в трубке был фальшиво бодрым и доброжелательным – собес интересовался, приедет ли Андрей сам голосовать на избирательный участок или требуется, чтобы урну принесли ему на дом.

…Андрея Павлова в прямом смысле слова нашли в капусте, на плодоовощной базе, среди занозистых ящиков с полусгнившими кочанами. Работницы ЗИЛа, активно пользовавшиеся для личных хозяйственных целей подобной «неучтенной» продукцией, для чего и пришли чуть свет на склад, первыми наткнулись на картонную коробку, где лежал крошечный спящий младенец, посасывающий тряпочку, в которой был кусочек сахара, пропитанный бормотухой. «Это, чтоб не орал, мамаша ему рот заткнула, – пояснила видавшая разное на своем жизненном пути контролерша сборочного цеха Светка, бывшая медсестра с рыхлым лицом и жестким взглядом. – По-тихому вышло подкинуть, кукушка гребаная». Женщины жалостливо охали, решительная Светка осторожно вынула крошечного ребенка из коробки, взяла на руки и дернула подбородком: «Бумажка там внизу, гляньте!» На четвертинке тетрадного листа в клеточку карандашом было написано: «Андрей Павлов, 18.01.1969 г.р.». Эти сведения так и остались единственными в жизни мальчика, родителей его, разумеется, не нашли, да и едва ли искали. «Скорая» отвезла ребенка в дом малютки в городе Александрове, откуда через четыре года он попал в московский специнтернат для детей с диагнозом ДЦП – «детский церебральный паралич».

До шести лет Андрей не мог ни стоять, ни ходить, только ползал. Когда ему исполнилось пятнадцать, знакомая медсестричка под большим секретом вынесла по его просьбе личное дело. Так он узнал, что поступил в дом малютки недоношенным, весом всего в 1900 граммов.

Свой первый интернат Андрей вспоминал тепло, потому что весь персонал относился к детям с неподдельными любовью и заботой, уж не говоря о врачах. Только благодаря постоянным занятиям гимнастикой и ЛФК мальчик с трудом встал на нетвердые искривленные ноги, ходить мог только на цыпочках. Больше всего Андрею нравилось кататься по коридорам на велосипеде – в их отделении были такие специальные велосипеды со стульчиками. Он с трудом крутил педали и представлял, что однажды будет ехать так по длинной красивой дороге, которая ведет к озеру – на фото в альманахе «Рыболов-спортсмен», забытом на посту дежурной медсестры каким-то рассеянным человеком, приходившим навещать своего сына-колясочника, малыш увидел эту дорогу и озеро, запомнил на всю жизнь.

Пять лет Андрей носил тяжеленные железные аппараты с ортопедическими ботинками, спал в лангетках – специальных приспособлениях для укрепления мышц, выше колен, на шнуровках. На каникулах почти все разъезжались по домам, в интернате оставались только сироты. Андрея регулярно на это время переводили в больницу, где в три этапа гипсовали ноги. Даже взрослому, ему иногда снились лампы, которыми сушили гипс… Когда мальчику должно было исполниться тринадцать, перед Новым годом приехала специальная комиссия во главе с хирургом, который снял гипс с его тонких измученных ног и сказал: все, милый, дальше надо как-то самому, иначе мышцы атрофируются. Андрей занимался лечебной физкультурой с яростью фанатика, он во что бы то ни стало хотел двигаться самостоятельно, что ему постепенно удалось ценой неимоверных усилий и тайных слез.

Мальчик рос доброжелательным, легким в общении, охотно выполнял все, что ему поручали и что было ему под силу. С семи лет он, сидя на стуле, гладил свою школьную форму – форма была обязательна даже в интернате, как и портфели. Учился он неплохо, был сообразителен, учителя его хвалили, воспитатели радовались, что парнишка с удовольствием возится с малышами, врачи уважительно наблюдали за тем, как он изо всех сил старается стать еще самостоятельнее, еще нужнее – себе и окружающим. Ему было хорошо среди всех этих людей, несмотря на то что кормили из рук вон, – и санитарки, нянечки и даже врачи старались сами подкармливать маленьких инвалидов. Само же здание интерната дышало на ладан, кое-где проступал грибок на стенах, полы угрожающе скрипели, сантехника текла, а ночами ребята боялись идти в туалет, потому что рисковали наткнуться на стаю крыс, которая хозяйничала в темноте, шурша бумагой и пронзительно пища. Наконец очередная проверка привела к трагическому для обитателей интерната результату – здание подлежало капитальному ремонту, интернат был расформирован, детей рассовали кого куда. Андрей, будучи абсолютно интеллектуально сохранным, по роковому стечению обстоятельств был направлен в психоневрологический интернат.

Много лет спустя Андрей продолжал удивляться тому, как он ухитрился выжить и не сойти с ума в этом заведении. В ПНИ находились самые разные люди с самыми сложными диагнозами, в том числе хронические психически больные, на окнах были решетки, привычных нянечек сменили грубые санитары. Об учебе можно было практически забыть, хоть она и существовала номинально. Четыре года тянулись мучительно долго, подросток страшно скучал по прежнему интернату, но надежда на то, что здание отремонтируют и все будет по-старому, едва теплилась, а потом исчезла совсем. Одно только грело – по достижении семнадцати лет сиротам полагалось собственное жилье. Андрей к тому моменту достаточно уверенно передвигался и мечтал о том, что скоро все кончится, и он выберется из этих опостылевших стен.

Пришло время очередной раз проходить ВТЭК. Андрей был к этому готов и уверен, что все обойдется, у него была вторая группа инвалидности и никаких препятствий к тому, чтобы начать самостоятельную жизнь, не просматривалось. Однако за некоторое время до ВТЭКа в их богом забытую лечебницу приехала главврач другого ПНИ, о котором ходила уж совершенно чудовищная слава. Эта властная холодная женщина расспрашивала медперсонал о каждом, кто должен был пройти в ближайшее время комиссию, задержала пристальный взгляд на Андрее, который ковылял с ведром, полным воды, – ему предстояло вымыть туалет и лестницу. «Силен малый, – сказала она сопровождавшему ее мужчине свирепого вида, – годится, запиши». Андрей не обратил внимания на эту фразу, его мысли были заняты чем угодно, кроме очередной тетки в белом халате.

Как выяснилось буквально через месяц, эта женщина с внезапной ягодной фамилией Дыня присматривала себе более-менее трудоспособных больных, особенно ее интересовали молодые люди, которые могли сами себя обеспечивать и не нуждались в особенном уходе, то есть ходячие и при этом не дистрофики. Таким образом она убивала двух зайцев, получая себе бесплатных и при этом бесправных работников, а заодно одобрительные отчеты проверяющих комиссий. Андрей же к тому моменту путем трудных тренировок и упражнений накачал приличные мускулы, чем страшно гордился, компенсируя несовершенство одних своих конечностей мощью других. Если бы он знал, чем это обернется, предпочел бы броситься на пол, дергая руками и ногами, имитируя приступ эпилепсии, чему научился у других «сохранных» больных довольно быстро – достаточно было быстро прожевать небольшой кусочек хозяйственного мыла, чтобы пустить пену изо рта, закатывать глаза и изгибаться дугой.

Купленная Дыней комиссия определила у Андрея заболевание, которое формулировалось как «олигофрения в стадии дебильности». Поскольку ему исполнилось семнадцать, то в прежнем ПНИ он оставаться не мог по возрасту, а жилье людям с таким диагнозом, разумеется, закон не предоставлял. Андрей был отправлен в тот ПНИ, откуда приезжала присматривать себе очередных рабов главврач Дыня. Андрей, убитый откровенно «пришитым» диагнозом, не оправившись толком от шока, с первого дня понял, что попал в преисподнюю.

Юношу поместили в палату, где кроме него жили двое «хроников», это было против правил, однако именно в тот момент Дыня выбила дотацию на ремонт здания, поэтому палаты уплотнили. Следующие полтора года Андрей спал урывками, потому что один из его соседей, юркий и тощий, которого санитары звали Засеря, имел обыкновение наваливаться ночью всем телом ему на лицо и страшно рычать. Кличка говорила о многом, Андрею приходилось отмывать не только пол, но и стены, изрисованные больным парнем. Еще Засеря присваивал себе все, что казалось ему полезным, нужным или красивым. Так Андрей лишился тапочек, зубной щетки, а затем и одной из двух клетчатых рубашек, подаренных ему на прощанье старой уборщицей Анютой, единственной человечной женщиной в предыдущем интернате, которая по мере сил то матюгами, то шваброй защищала его от санитаров и потихоньку совала яблоко или кусок сахару. Иногда Засеря настолько надоедал персоналу, что ему вкалывали мощное снотворное, и тогда Андрею тоже удавалось поспать, но ровно до тех пор, пока запах не возвещал о необходимости сменить несчастному белье.

Второй постоянный житель Андреевой палаты, страдающий одышкой человек-гора Сережа Калинов, был сосредоточен исключительно на еде. Он задавал всем входящим один-единственный вопрос: «А когда мне покушать дадут?» Приносили обед, он сваливал в тарелку с супом кашу, хлеб, туда же выливал компот, все содержимое выходило из берегов и заливало поднос, все это Калиныч с жадностью и животными звуками поглощал так, что нормальному человеку было отвратительно смотреть на это. Андрей быстро привык и не обращал на Калиныча внимания, тот не был злобным или непредсказуемым, в отличие от Засери. Единственное, что изумляло Андрея, это то, что Сережа совсем не узнает мать и брата, навещавших его по церковным большим праздникам. Он поворачивался к ним ровно с тем же тупым выражением лица, что и ко всем, спрашивая: «Кушать мне принесли?» После чего двумя большими руками впихивал в себя куличи, пасхальные яйца, пряники, запивая святой водой, принесенной матерью в стеклянной баночке, обернутой марлей. Калиныч при этом был относительно чистоплотен во всем, что не касалось еды, и долго, бесконечно долго мыл руки, лицо и уши, выводя из себя сестру-хозяйку, которая кричала, что «мыла на это говно не напасешься».

К самому Андрею приклеилась кличка Балерун, потому что он, переваливаясь, ходил на цыпочках, – больные ДЦП вообще были в диковинку обитателям и работникам интерната. Ему приходилось мыть полы, лестницы, туалеты, полы в столовой, а после тихого часа – собирать коробки для вафельных тортов фабрики «Рот Фронт». Формально за эту работу полагались деньги, но вживую их практически никто не видел, деньги получали и беззастенчиво тратили воспитатели. Не существовало никакой «нормы выработки», но если Андрей делал, по мнению воспитателей или санитаров, что-либо плохо или недостаточно быстро, он, как и все прочие, мог получить скрученным полотенцем по голове или по ногам. Еще санитары развлекались старым как мир армейским способом – ночью между пальцами спящих пациентов вставляли полоски бумаги и поджигали их, радостно гогоча при виде ошалевших от боли и страха «психов», которые спросонья дергали ногами, это называлось «велосипед». Повысившему голос или отказавшемуся делать что-либо по приказу санитаров светила «дыба» – засунув страдальца в смирительную рубашку, его подвешивали на решетке окна, пропустив под узел из рукавов связанные полотенца.

Месяцами больных не выпускали на прогулку, Андрея конкретно – девять месяцев подряд. Он смутно помнил, что любил когда-то гулять, что очень хотел учиться, ходить в кино, просто смотреть на лица людей на улицах – на новые прекрасные лица, представлять, как и чем живут эти неизвестные свободные люди, что несут в своих сумках и кому. Он достраивал мысленно про каждого нового встречного целую историю, но багаж его знаний о том, как живут люди там, вне стен интерната, был настолько скуден, что истории эти быстро превращались в какие-то скучные однообразные сказки. Андрей понимал это и жадно прислушивался к каждому разговору людей «с воли», это был его личный клад, сокровище обретения чего-то, чего он не знал до этой минуты.

Время шло, менялась страна, менялись ценностные векторы и жизненная роза ветров. К власти пришел Горбачев, постепенно, несмело стали расцветать и отваживаться на разные остросоциальные темы СМИ. Измученному Андрею иногда попадали в руки газеты, забытые кем-то из медперсонала или принесенные родственниками пациентов ПНИ. Он вчитывался в статьи и заметки, пытаясь понять, как вообще пишут письма в газету, кому их надо направлять, как правильно написать адрес на конверте… Наконец, после нескольких месяцев колебаний, он написал письмо в «Собеседник». Попросить купить конверт кого-либо из медсестер или воспитателей, уж не говоря о врачах, Андрей боялся – могли стукнуть, к тому же всем было известно, что у него нет никаких родных и близких, писать ему некому, поэтому просьба о конверте сразу выглядела бы подозрительно. Парень решил дождаться визита матери или брата Сережи Калинова, – дело как раз близилось к Рождеству.

Мать Сережи смотрела на Андрея тяжелым усталым взглядом. Он протягивал ей сложенный вдвое листок бумаги с написанным адресом редакции газеты, прося купить конверт и отправить письмо, в другой руке он сжимал несколько монеток – на конверт и марку. «Покушать, покушать давай», – бубнил, икая, ее родной сын Сережа, только что на их глазах умявший все рождественские угощения. «Горе мое ненасытное, – горько думала мама Калиныча. – За что мне, Господи, чем виновата, что не так делала, всем помогала, всем угождала, себя не помнила, за что…» Она едва ли всерьез собиралась взять у обритого налысо нелепого молодого человека письмо, однако ее старший сын, тоже Андрей, сделал это сам. «Я пошлю, – сказал он своему мнущемуся тезке, – чем черт не шутит, сейчас все талдычат за милосердие, давай, и не суй мне свой гроши, глядишь, не обеднеем». Они ушли, и Андрей стал ждать. Ждать пришлось не очень долго.

Той же ночью Андрей проснулся от удушья. Он было решил, что это опять Засеря принялся за свое, однако в следующую секунду его сбросили на пол. «Вставай, сука, – сказал мужской голос, – щас мы тебе устроим радость жизни, писака херов». Андрей попытался встать на карачки, но получил ногой в пах, затем по спине, задохнулся, закашлялся, от его кашля и сипения проснулся Засеря и начал орать, раздался глухой звук удара – ор прекратился, Андрея же поволокли за ноги из палаты в коридор.

Андрей Калинов отнес листочек дежурному врачу. «Смотрите, у вас тут подрывная деятельность процветает, пишет, что вы людей избиваете и заставляете выполнять тяжелый физический труд, – недобро хохотнул он, – ишь, бедняжка, перетрудился, значит!» Врач, Ангелина Семеновна, ветеран труда и старожил интерната, выхватила письмо Андрея из рук стукача-доброхота. «Спасибо, спасибо, знаем, Павлов у нас шибко умный стал, давно уже на него смотрим, давно», – выпроваживала она посетителя. Прочла письмо, позвонила куда-то по коммутатору, потом вызвала к себе санитаров Толика и Славика, двоих из ларца одинаковых с лица, и доходчиво объяснила им план действий. Андрей, помимо сломанных ребер, получил адскую дозу аминазина, и эта экзекуция повторилась еще трижды. Молодой человек стремительно превращался в овощ, от уколов становилась вязкой речь, неподъемные мысли текли рвано и плавно, он ни на чем не мог сосредоточиться, как должное получал все тем же скрученным полотенцем за то, что не мог контролировать мочеиспускание, кругом все было ватным и тусклым, никаких желаний у него не было, только иногда острое ощущение отчаяния и бессмысленности жизни посещало молодого человека, сковывая волю. После уколов снотворного не давали спать, но заставляли работать – коробки для тортов никто не отменял. Девятнадцатилетний Андрей Павлов двигался, как сломанный робот, лишенный чувств и эмоций, наполненный патологической усталостью.

Так прошло еще несколько месяцев. Андрей вел себя тише воды ниже травы, постепенно о нем забыли, пытки прекратились. Однажды ночью завершился земной путь Сережи Калинова – беднягу сразил инсульт, а Засерю перевели в изолятор – стал слишком агрессивен. Какое-то время Андрей оставался в палате один, пока к нему не подселили новенького – лысого пожилого мужчину в очках, он представился Андрею по имени-отчеству: «Борис Матвеевич, можно просто Борис», сразу сообщил, что по профессии он металлург, и предупредил, что сильно храпит во сне. Никаких особых странностей или явных признаков психических отклонений Андрей не видел в этом новом соседе, удивляясь, что же тот в таком случае здесь делает. Прошла неделя, другая, Борис Матвеевич жил, без неудовольствия подчиняясь распорядку дня и тщательно выполняя все предписания, бодро собирал коробки для тортов, ел без брезгливых гримас и спал как младенец, с той только разницей, что младенцы, конечно, не храпят, как трактор.

Постепенно Андрей начал робко задавать соседу вопросы, сначала отвлеченного характера, затем, осмелев, спросил, почему он здесь находится. «Родным осточертел, – спокойно поделился Борис, – у нас в квартире по семь человек в каждой комнате живет, а у меня контузия старая, иногда припадки случаются, вот они и уцепились, дали кому надо сколько надо, ВТЭК-шмэк, и Боря в дамках. По мне, знаешь, даже лучше здесь, чем дома этот серпентарий выносить, ор детский, по матери все, ну их к бесу. Здесь вообще спокойно, хоть отосплюсь. Я вот раньше в 34-м интернате гостевал, так там даже книг не давали, а тут, смотрю, ничего, спокойно к этому. У тебя, кстати, нет чего почитать?» У Андрея был схрон – роман Пикуля и журнал «Юный натуралист», украденные им с чьих-то тумбочек, он их давным-давно спрятал под линолеумом возле процедурной – был там такой закуток, где линолеум отставал от прогнившего пола, образовалась ниша. Андрей втихаря достал свои богатства и принес соседу. Из журнала выпал черновик письма в «Собеседник», Борис Матвеевич, не таясь, его прочел и вопросительно посмотрел на Андрея, и тогда молодой человек, заикаясь, поведал ему свою грустную историю. «М-да, – сказал Борис, – вляпался ты крупно. Но вот что – давай-ка напишем по-нормальному все, а то у тебя тут ошибок… А как передать – это не волнуйся, скоро у меня день рождения, дочь зайдет обязательно, с ней передадим, это верный случай».

Таким образом, Андреево письмо (куда Борис Матвеевич добавил рассказ и о предыдущей неудачной попытке обратиться в СМИ, и об истязаниях, которым Андрей подвергся за это) нашло адресата. Под видом посетителя в ПНИ пробрался журналист из «Собеседника», отыскал Андрея, долго с ним разговаривал, потом о чем-то секретничал с умным Борисом, после чего в еженедельнике появилась гигантская статья, где подробно были описаны все перипетии Андреевой жизни. «Прошу считать этот материал заявлением в прокуратуру», – писал журналист. И действительно, после прокурорской проверки руководство ПНИ во главе с непотопляемой когда-то Дыней, полетело со своих должностей, а в жизни Андрея настали совершенно новые времена.

После «скандала имени Андрея Павлова» в газеты посыпались письма от молодых людей со схожими историями. Все они были именно инвалидами с ДЦП, две трети – сиротами, но главное, что они, казалось, навсегда вычеркнуты из жизни общества психиатрическим диагнозом и годами живут в подобных заведениях, что и Андрей. Через некоторое время в следствие появления этих писем создали специальную комиссию, затем привлекли основанную в 89-м году Независимую психиатрическую ассоциацию, и через некоторое время в несколько приемов с десятков обратившихся за помощью в СМИ юношей и девушек был снят психиатричесчкий диагноз. Их собрали вместе и направили на постоянное проживание в пансионат для ветеранов труда. Андрею к тому моменту исполнилось двадцать лет.

Жизнь в пансионате оказалась похожей на ту, которая смутно рисовалась Андрею в мечтах. У него была своя комната, которую он мог закрыть на ключ, появилось довольно много личных вещей. О ребятах-инвалидах сняли немало телевизионных сюжетов и документальных фильмов, где Андрей всегда был на первых ролях, как человек, благодаря которому и другие вырвались из лап жестокой системы. Юноше писали письма, к нему приезжали разные люди, дарили ему одежду, книги, постельное белье, полотенца и еду. Его приглашали в гости люди со всех концов еще не вполне развалившейся страны, и он даже съездил один раз по такому приглашению в Анапу к милейшей бездетной пожилой паре. Когда Андрей увидел море, ему стало нехорошо, руки и ноги мелко дрожали, а в горле словно возникла какая-то пленка, которая мешала плакать и говорить. Но дурнота отпустила, и парень часами не вылезал из воды. Он ел, пил, спал, гулял вместе со своими новыми друзьями, охотно и легко рассказывая о своей прежней жизни, словно зачеркивая ее. Воспоминания о месяце в этом раю не раз потом спасали Андрея от черных мыслей, и он не мог внятно ответить на вопрос, почему отказался, когда эти люди предложили его усыновить…

В пансионате у Андрея впервые появились приятели-сверстники. Всем им было чем поделиться друг с другом, у каждого имелась своя, в меру кошмарная, история. Андрей начал курить, у него обнаружились собственные желания и вкусы, а после того, как группа студентов МГУ подарила ему купленный вскладчину магнитофон «Лота-Стерео» и несколько кассет с музыкой, превратился в настоящего меломана. Он, как и все его товарищи по новообретенной жизни, получал пенсию, ее едва хватало на всякие нужды, но Андрей откладывал деньги для покупки новых кассет, собирая свою собственную коллекцию. Еще он оформил льготную подписку на «Московский комсомолец» и альманах «Рыболов-спортсмен», где когда-то увидел фотографию дороги к озеру, втайне надеясь, что нечто подобное обнаружит там еще раз, настолько сильный след отпечатался в его душе благодаря той ничем не примечательной для обычного человека картинке.

Долго ли, коротко ли, но ажиотаж вокруг истории инвалидов-дэцэпэшников постепенно спал. Осталось несколько взрослых женщин, которые продолжали навещать Андрея и в меру сил заботиться о том, чтобы в его жизни были не только казенные обеды, подаваемые в пансионате, но и что-то сверх того. Иногда они забирали его в гости, одного или с двумя-тремя друзьями, устраивали им праздники, отмечали дни рождения, водили в театр, цирк, музеи. Андрей ценил это отношение, ему казалось, что теперь все его любят, и он со всей широтой души готов был дарить любовь и признательность всем, кому было до него дело.

В пансионате стали появляться прихожане восстановленной неподалеку и заново освященной церкви. Группа молодежи из этого храма регулярно приходила к ребятам-инвалидам, они горели ярким ровным светом неофитства, делились им охотно и слегка навязчиво. Андрею понравилось ходить в храм, он плохо понимал, что, собственно, там происходит, хотя ему не раз и не два объясняли суть таинств. В конце концов он даже прошел катехизацию и крестился в компании еще десятка ребят из пансионата, постепенно разобравшись в том, что поют «на крылосе», что следует за чем и в какой момент нужно скрестить руки на груди и смело двинуться к чаше. В храме его обожали, всегда пропускали вперед, доверяли разливать теплоту и счищать накипевший воск с подсвечников. Радость и ощущение неиссякаемой любви наполняли Андрея, и, будь его воля, он бы с удовольствием остался жить в маленьком домике при храме, который занимал сторож – хмурый и неразговорчивый малый, бывший бомж, тоже нашедший наконец свою тихую гавань. Андрей ему безусловно завидовал, понимая, что испытывает неблагодатное чувство, и с силой молился, чтобы было ему от этой зависти избавление.

Тем временем часть помещений пансионата директор сдал в субаренду – разнообразные кооперативы росли как грибы и требовали пространства. Небольшую часть склада арендовали торговцы видеомагнитофонами, они появлялись там изредка, в основном ночами. И вот в одно прекрасное утро в пансионат вошел наряд милиции – торгашей ограбили, срезав замки и вынеся все коробки с «видиками». Милиционеры собрали обитателей пансионата, включая ветеранов труда, вежливо опросили и отпустили с миром – всех, кроме Андрея, которому предложили проехать в отделение. Ничего не подозревающий парень спокойно собрался и поехал, думая, что его показания зачем-то хотят зафиксировать отдельно от остальных, хотя он ровным счетом ничего не знал о том, кто бы мог быть причастным к этому преступлению. В отделении он с удивлением обнаружил того самого церковного сторожа, который часом раньше сообщил милиционерам, будто видел, как Андрей ходит возле двери кооператива и «что-то высматривает», а еще выложил видеокассету, которую якобы этот инвалид-прихожанин ему предлагал купить. Содержимое видеокассеты было непристойным, но об этом Андрей узнал уже после того, как его начали избивать, требуя назвать сообщников, которых он навел на кооператив «Квант».

Андрея хватились к вечеру того же дня, друзья волновались и звонили в отделение, где их грубо посылали. Тогда кто-то догадался поискать в комнате Павлова записную книжечку, где нашелся телефон того самого журналиста из «Собеседника», который первым написал статью о нем. Журналист оказался в командировке, но его жена дала номер какого-то депутата Верховного Совета, он должен был, по ее уверениям, помочь. Депутату звонить было поздно, решили ждать до утра, утром еще раз для верности попробовали дозвониться в милицию, не дозвонились, и наконец отважились набрать номер приемной депутата. Дальше все происходило стремительно: в отделение помчался депутат с помощницей и адвокатом. С того момента, как увезли Андрея, прошли ровно сутки. И за эти сутки его из ходячего больного превратили в инвалида-колясочника, сломав ему в нескольких местах ноги и отбив почки.

Справедливость стремительно восторжествовала – тогда, в конце 80-х, это еще случалось; виновные в избиении инвалида были наказаны и получили срок, их начальники лишились насиженных мест, и даже через какое-то время были задержаны в результате активных поисков грабители, обчистившие кооператив. Церковный сторож исчез прямо из отделения милиции – то ли сбежал, то ли его за деньги выпустили, он оказался замазан в какой-то криминальной истории, и Андрея подставил исключительно для того, чтобы на время отвлечь внимание от своей мутной персоны. К Андрею приходили следователи, записывали на камеру его показания, а когда он через несколько месяцев смог сидеть, то его на коляске доставили в суд в качестве потерпевшего. Но все это его уже мало волновало, к тому моменту врачебный вердикт был сформулирован окончательно – ходить молодой человек больше не сможет никогда. После нескольких операций Андрею вывели стому – отныне он был приговорен к мочесборнику.

Друзья и знакомые первое время не оставляли его ни днем ни ночью – боялись, что молодой человек крепко подумывает о самоубийстве. Андрей действительно размышлял об этом, досадовал на постоянно толкущихся возле него людей, замыкался, когда к нему приходили ребята из церкви, отвечал односложно, отказывался от услуг добровольцев, готовых вывезти его погулять или на службу. Частенько наведывался молодой батюшка, говорил много и деликатно, вдумчиво, читал ему Писание, притчи, показывал фотографии из паломнических поездок в Израиль – Андрей практически не реагировал, все это ему казалось далеким и недостижимым, не имеющим к нему теперь уже никакого отношения. Знакомая расстаралась и привезла к нему известного психиатра, интеллигентнейшего старика, который рекомендовал поместить Андрея в центр психического здоровья, где бы тщательно контролировали прием необходимых парню лекарств, но тут Андрей встал насмерть – он считал, что абсолютно здоров, а нащупать смысл в своих новых реалиях мог только он сам. Постепенно от него отстали, но не забыли и регулярно навещали то одни, то другие, то третьи. Андрей не испытывал ни чувства благодарности, ни особого беспокойства, снисходительно думая, что это все скорей нужно им, нежели ему.

Андрей сосредоточился на теле. Ног он не чувствовал, но занимался руками и, насколько мог, спиной. Все чудовищные и унизительные сложности, связанные с существованием в пространстве маленькой комнаты и крошечного санузла, где не было ни специального сиденья, ни поручней, он преодолевал со спартанским терпением. К друзьям Андрей обратился дважды – попросил помочь приобрести специальный ортопедический матрас, чтобы не образовывались пролежни, и набор гантелей. Он выписал себе видеоспецкурс с какими-то восточными практиками, затем увлекся акупунктурой. Один из врачей-реабилитологов пансионата, также интересовавшийся нетрадиционной медициной, снабжал его необходимой литературой, полынными сигарами, раздобыл иголки. Андрей хранил их в металлической коробочке, наполненной спиртом, упражняться на самом себе он не отваживался, но верил, что когда-нибудь тончайшие иглы найдут в его руках применение. Впрочем, этому не суждено было случиться, однако увлечение восточной медициной безусловно вытащило Андрея из небытия.

Шли годы. Андрей не спился, не ездил побираться под цыганским оком на перекрестки, его жизнь сосредоточилась в переписке с самыми разными инстанциями – он встал на очередь по улучшению жилищных условий. Осуществлялись разные социальные программы, инвалидам давали квартиры, вторичное жилье на окраинах Москвы. Мужчина добивался новостройки, чтобы непременно первый этаж с пандусом – таким эксклюзивом квартирный фонд, выделенный на обеспечение нужд инвалидов, не располагал. Андрей упорно писал письма, запросы, обращался к депутатам, получал бесплатные консультации у адвокатов. В конце 90-х ему подарили старенький ноутбук и матричный принтер, Андрей освоил нехитрый процесс печатанья и продолжал яростно бомбардировать письмами все те органы, которые обязаны были отвечать за его жизнеобеспечение. Десять лет ушло на переписку, и наконец в начале 2007 года Андрей Павлов получил ордер на однокомнатную квартиру в новостройке в Бутове. Это была бетонная коробка, требующая ремонта и замены окон. Еще года полтора инвалид добивался ремонта, добился, и наконец в 2009 году въехал в собственное жилье. Давние друзья, не оставлявшие его уже много лет, помогли с переездом, всем миром скинулись Андрею на примитивную мебель и бытовую технику б.у.

Поначалу Андрей пользовался услугами социальных работников. Перед ним прошла череда самых разных людей – образованных, совсем необразованных, старых, молодых, больных, здоровых, доброжелательных, кликуш, агрессивных, городских сумасшедших, заносчивых поэтов, неоцененных художников, многодетных матерей, старых дев, воодушевленных подвижников, неодушевленных людей обоего пола… Каждый из них в меру своих способностей выполнял нехитрые обязанности, которые должны были облегчать жизнь одинокого инвалида. Иной раз Андрей был вынужден сползать с коляски и лежа на боку тереть тряпкой пол после ухода очередного «помощника», не потрудившегося снять обувь. Нередко мужчине доводилось выступать в роли психотерапевта, исповедника, учителя, наставника… Вымотанный беседами, он не переставал удивляться разнообразию человеческих судеб и историй жизни «нормальных полноценных людей».

Пару раз Андрею предлагали поехать в санаторий. По его заболеванию ему была показана «средняя полоса», и каждый раз предложение поступало в ранневесеннюю пору грязи и пронизывающего холода. Давние приятельницы Андрея уговорили его ехать, помогли собраться и довезли до места. Первое, что бросилось в глаза – никаких намеков на пандус. «Ничего себе профильный санаторий», – пробормотала Андреева знакомая. Быстро выяснилось, что выделенный ему номер находится на десятом этаже. Коляска в сложенном виде в лифт проходила, так что надежда на отдых в 150 км от города еще оставалась, пока Андрею не сказали, что столовая находится на шестом этаже, куда попасть было можно только на лифте… Женщины горячо пытались договориться, чтобы ему приносили еду в номер, но Андрей заплакал и больше ни о чем слышать не хотел. Они вернулись в город.

В 2011 году Андрей получил по почте «Список тарифов на дополнительные социальные услуги, предоставляемые инвалидам госучреждениями нестационарного социального обслуживания г. Москвы, не входящие в перечень гарантированных государством социальных услуг». С интересом изучив список, он узнал, что отныне вынос мусора (20 минут) стоит 64 рубля, мытье одного окна (1 час) – 193, чтение периодических изданий (30 минут) – 97, кипячение воды в чайнике/чистка овощей/нарезка хлебных изделий, разогрев пищи (30 минут) – 90, мытье унитаза (средствами клиента) – 290. Дороже всего ценилось оформление документов на предоставление ритуальных услуг умершим одиноким гражданам – 1158 рублей. Дойдя до пункта «перемещение тела на стул/кровать/унитаз» Андрей швырнул бумаги в угол. Вот уж с этим он вполне справлялся самостоятельно.

Код диагноза: F20 (три мини-пьесы)

ОЧКИ

Действующие лица

ДЕВОЧКА-ПОДРОСТОК в темных очках.

МАМА.

ПАПА.

МАЛЬЧИК МИТЯ, 3 лет.

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ.

ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ (медсестра Соня).

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ (Даня, 8 лет).

Медицинское учреждение, нечто вроде приемной. Маленькая комната, два дивана, два кресла, два стола, один стул. Стенд с рисунками пациентов к Пасхе и 9 мая, правилами посещения и порядок приема передач. На диване сидит семья, малыш катает машинку по столу, у запертой двери, ведущей к палатам, стоит Женщина с сумкой.

МАМА. Ты не причесалась. Ты должна причесываться.

ДЕВОЧКА (монотонно). Я причесывалась.

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ (стучит в дверь). Але! Я передача… передачу, тьфу…

МАМА. Нет, ну я же вижу! Дай я перечешу…

ДЕВОЧКА. Не надо.

МАМА. Нет, ну я ехала сюда, чтоб с тобой препираться, что ли?

ПАПА. И шея черная. Вы что, не моетесь тут?

МАМА. Где?.. Ах!.. кошмар какой-то! У меня влажные салфе…

ПАПА. И руки, руки, опять грызла, да? Тебе тут не сказали, что нельзя пальцы жрать?

МАЛЬЧИК. Низяяяя… пальтики кусять…

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ (нервно дергает ручку двери). Але! Я к Казанцеву! Я к Дане, Казанцеву, ну? Але! Не, ну нормально, полчаса тут…

ДЕВОЧКА. Нажмите кнопку. Кнопка у стенда. Придет кто-нибудь.

МАМА. Я, кажется, с тобой разговариваю! Кнопка ей!

ПАПА (миролюбиво). Ладно, мать, оставь. Ты как, доча? Как настроение?

ДЕВОЧКА. Какое тут может быть настроение. Догадайся.

ПАПА. Ну-ну, не надо прям преувеличивать, понимаешь, так сказать, показывать свое настроение сразу.

ДЕВОЧКА. Ты меня только что спрашивал про мое настроение.

ПАПА. Ну вот я и говорю, показывать его прям с порога, знаешь, родителям…

МАМА (перебивает). Что с питанием у тебя? Яблочки кушала?

ДЕВОЧКА. Да, спасибо. Только больше не приносите, их тут и так дают.

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ (давит кнопку звонка). Вот-те нат-те… (еще давит).

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Мама?! Мам! Мам, это ты тут?

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ. Данечка! Сынок, это я, я мама твоя! Даня! Почему мне не открывают, поди, сынок, спроси! Скажи, передачу я принесла!

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ (слезно). Мам, седня не передачный день же… среда-суббота, а седня не возьмут, наверно…

МАЛЬЧИК. Ни вазьмууууть… (катает машинку.)

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ. Сынок! ну спроси какую-нибудь тетю, сестру там, нянечку, врача спроси – я ж полгорода ехала!

МАМА (раздраженно). Женщина, можно как-то орать потише? Ребенок вам правильно говорит, сегодня только день встречи с теми, кто еще не гуляет. Все гуляют там, кроме новеньких. Вас врач смотрела? Вам разрешили передачу не в нужный день?

ЖЕНЩИНА С СУМКОЙ (растерянно). Нет… я первый раз… Я думала, можно…

ПАПА. Ну знаете, как в детстве – индюк тоже, знаете, думал!

ДЕТСКИЙ ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Мам, я щас спрошу, не уходи, не уходи, не уходи, я быстро, не уходи! (Убегает.)

МАМА. Елена! ты уроки… слушаешь?

ДЕВОЧКА. На кой.

МАМА. Нет, ну все-таки я понимаю, что нет специалиста тебе, но ведь скучно так, посидела бы, послушала.

ДЕВОЧКА (иронично). Математику послушала? Химию, физику?

ПАПА. А что, а полезно все равно! Все равно слушать – это представлять! Химию представлять, таблицу Менделеева.

ДЕВОЧКА. Че, правда? Прям таблицу? Прям Менделеева?