Психология женщины

Как возникает такая установка? В первую очередь мы склонны во всем винить огрехи в наших прежних да и нынешних методах воспитания девочек с их гнетом сексуальных запретов и сегрегацией от мужчин, не позволяющими увидеть их в нормальном свете. Поэтому они представляются им либо героями, либо чудовищами. Однако и факты, и рассуждения убеждают нас, что эта концепция слишком поверхностна. На самом деле чрезмерная строгость в воспитании девочек совершенно не обязательно влечет за собой усиление фригидности. Мы видим также, что, когда дело касается базальных свойств, человеческую природу невозможно существенно изменить запретами и принуждениями.

Имеется, пожалуй, лишь один фактор, который, как показывает анализ, обладает достаточной силой, чтобы отвратить нас от удовлетворения жизненных потребностей, – тревожность. Если мы хотим понять ее происхождение и развитие, насколько это можно постичь генетически, мы должны более пристально взглянуть на типичную судьбу инстинктивных влечений девочки. Здесь мы можем обнаружить различные факторы, которые делают женскую роль в глазах маленькой девочки явно опасной и вызывают к ней неприязнь. Типичные страхи раннего детства с их прозрачной символикой позволяют легко догадаться об их скрытом значении. Что еще может означать страх перед грабителями, змеями, хищниками и грозой, если не женский страх перед всемогущей силой, способной подавить, вторгнуться внутрь и разрушить? Существуют и другие страхи, связанные с ранним инстинктивным предчувствием материнства. С одной стороны, маленькая девочка боится этого таинственного и страшного события, ожидающего ее в будущем, а с другой – что ей никогда не выпадет возможность пережить его.

От всех этих неприятных ощущений девочка типичным образом спасается бегством в желаемую или воображаемую мужскую роль. Более или менее явные аспекты этого поведения легко можно обнаружить у девочек в возрасте от четырех до десяти лет. В допубертатный и пубертатный период шумное мальчишеское поведение исчезает, уступая место женской установке. Однако под этой поверхностью могут сохраняться достаточно выраженные остаточные явления, оказывающие свое пагубное воздействие разными способами: в виде амбициозности, стремления к власти, обиды на мужчин, которые в сравнении с ней всегда имеют преимущество, воинственной установки по отношению к мужчине, иногда в форме альтернативного сексуального поведения и, наконец, в форме сдерживания или полной блокировки сексуального удовлетворения с мужчиной.

Один момент станет яснее, как только мы поймем эту изображенную в общем виде историю развития фригидности. Если взглянуть на брак как на целое, то мы увидим, что почва, на которой произрастает фригидность, и способ, которым она выражается в общей установке по отношению к мужу, гораздо важнее, чем сам по себе симптом, который, представляя собой всего лишь отсутствие удовольствия, пожалуй, не столь серьезен.

Одной из женских функций, которые могут быть нарушены в результате такого неблагоприятного развития, является материнство. Я бы не хотела обсуждать здесь те многообразные способы, которыми могут выражаться подобные физические и эмоциональные расстройства, и предпочла бы ограничиться рассмотрением лишь одного вопроса. Возможно ли, чтобы благополучный в своей основе брак пострадал от появления на свет ребенка? Этот вопрос часто можно услышать заданным в аподиктической форме: цементируют дети брак или, наоборот, его подрывают? Однако ставить вопрос в столь общей форме непродуктивно, поскольку ответ зависит от внутренней структуры каждого конкретного брака. Поэтому мой вопрос будет задан более конкретно: могут ли хорошие отношения между партнерами испортиться с появлением ребенка?

Хотя с биологической точки зрения такие последствия кажутся парадоксальными, при определенных психологических условиях они все же могут возникнуть. Так, например, бывает, когда мужчина, бессознательно сильно привязанный к матери, начинает воспринимать свою жену как фигуру матери, поскольку она и в самом деле сама стала матерью, и тем самым для него становится невозможным относиться к ней как к сексуальному объекту. Такое изменение установки может оправдываться разного рода рационализациями – например, что из-за беременности, родов и кормления жена утратила свою красоту. Именно такими рационализациями мы обычно пытаемся объяснить те эмоции или запреты, которые вторгаются в нашу жизнь из непостижимых глубин нашей души.

Соответствующий случай у женщины объясняется тем, что вследствие определенных нарушений в ее развитии все ее женские желания оказываются сосредоточенными на ребенке. Поэтому и во взрослом мужчине она любит лишь ребенка – ребенка, которого собой представляет для нее сам мужчина, и ребенка, которого он должен ей подарить. Если такая женщина и в самом деле рожает ребенка, муж становится ей совершенно не нужен и даже досаждает своими требованиями.

Таким образом, при определенных психологических условиях ребенок тоже может стать источником отчуждения или неприязни между супругами.

На этом ввиду отсутствия времени я бы хотела закончить, хотя я даже не затронула другие важные источники конфликта, например скрытую гомосексуальность. Большая обстоятельность вряд ли добавит что-либо принципиальное к тому взгляду на проблему, который вытекает из изложенных выше психологических открытий.

Итак, я исхожу из следующего: когда брак угасает или когда вторгается кто-то третий, все, чем мы обычно объясняем крушение брака, уже является следствием определенного развития, результатом, как правило, скрытого от нас процесса, постепенно перерастающего в неприязнь к партнеру. Источники этой неприязни имеют мало общего с тем, что, как мы считаем, раздражает нас в партнере; скорее ими являются неразрешенные конфликты, которые мы приносим в брак из нашего детства.

Следовательно, проблемы брака невозможно решить ни увещеваниями относительно долга и самоотречения, ни советами дать неограниченную свободу влечениям. Первые сегодня уже не имеют смысла для нас, а последние не очень-то способствуют нашему стремлению к счастью, не говоря уж об опасности утратить наши главные ценности. Фактически вопрос следовало бы поставить так: каких факторов, приводящих к неприязни к партнеру, можно избежать? Какие можно смягчить? Какие преодолеть? Можно избежать наиболее разрушительных диссонансов в развитии, по крайней мере снизить их интенсивность. С полным правом можно сказать, что удача в браке зависит от степени эмоциональной стабильности, достигнутой обоими партнерами до брака. Многие трудности выглядят неизбежными. Пожалуй, в самой природе человека – ожидать исполнения желаний как подарка, вместо того чтобы прилагать усилия. Неиспорченные изнутри, то есть свободные от тревоги отношения между полами, наверное, так и останутся недостижимым идеалом. Мы должны также научиться принимать в себе определенную противоречивость собственных ожиданий как часть нашей натуры и тем самым понять невозможность осуществления их всех в браке. Наше отношение к самоотречению будет меняться в зависимости от момента, в который маятник истории заденет нас. Предшествовавшие нам поколения требовали чрезмерного отречения от инстинктов. Мы же, напротив, склонны его бояться. Самой желанной целью брака, как и любых других отношений, является, пожалуй, достижение компромисса между самоотречением и вседозволенностью, между ограничением и свободой влечений. И все же главное, что угрожает браку, это не самоотречение, навязываемое нам действительными недостатками партнера. В конце концов, мы могли бы простить ему, что он не способен дать нам больше того, что определено границами его природных возможностей; но мы также должны отказаться от других наших требований – высказанных или подразумеваемых, которые слишком легко отравляют атмосферу. Мы должны отказаться от поиска различных путей удовлетворения других своих влечений, не только сексуальных, которые партнер оставляет невостребованными и неисполненными. Иными словами, нам надо всерьез пересмотреть абсолютный стандарт моногамии, непредубежденно исследовав его происхождение, ценности и связанные с ним опасности.

Статья 8. Страх перед женщиной. О специфическом отличии страха мужчин и женщин перед противоположным полом[56]

В балладе «Кубок» Шиллер рассказывает о паже, который бросился в пучину моря, чтобы завоевать женщину, символизируемую кубком. Пораженный ужасом, он описывает грозную бездну, которой едва не был поглощен:

И вдруг, успокоясь, волненье легло; И грозно из пены седой Разинулось черною щелью жерло, И воды обратно толпой Помчались во глубь истощенного чрева; И глубь застонала от грома и рева. И он, упредя разъяренный прилив, Спасителя-Бога призвал… И дрогнули зрители все, возопив, – Уж юноша в бездне пропал. И бездна таинственно зев свой закрыла: Его не спасет никакая уж сила. … Я видел, как в черной пучине кипят, В громадный свиваяся клуб, И млат водяной, и уродливый скат, И ужас морей однозуб; И смертью грозил мне, зубами сверкая, Мокой ненасытный, гиена морская[57].

Эта же идея выражена, но уже менее мрачно, в «Песне рыбака» из «Вильгельма Телля»:

На озеро манит купанья отрада, Уснувшего юношу нежит прохлада. И звуки свирели Он слышит сквозь сон, Он ангельски нежною Песней пленен. Проснулся, блаженства, веселия полный, А возле играют и пенятся волны. И вкрадчивый голос Влечет за собой: «Бросайся в пучину, Будь вечно со мной!»[58]

Мужчины не устают находить образы, чтобы выразить неистовую силу, влекущую его к женщине, и сопровождающий это стремление страх оказаться ею погубленным. В частности, я бы хотела упомянуть волнующее изображение этого страха в поэме Гейне о легендарной Лорелее, которая сидит на высоком берегу Рейна и своей красотой заманивает лодочников.

Опять возникает все тот же мотив воды (представляющей, как и прочие «элементы», первичную стихию «женщины»), которая поглощает мужчину, поддавшегося женским чарам. Одиссей, чтобы избежать обольщения сирен, приказал своим гребцам привязать себя к мачте. Мало кто сумел разгадать загадку Сфинкса, большинство поплатилось за свою попытку жизнью. В волшебных сказках ограда дворца короля украшена головами женихов, отважившихся отгадывать загадки его прекрасной дочери. Богиня Кали[59] танцует на трупах поверженных мужчин. Самсона, которого никто из мужчин не мог победить, лишила силы Далила. Юдифь обезглавила Олоферна после того, как отдалась ему. Саломея несет на блюде голову Иоанна Крестителя. Из-за страха мужчин-священников оказаться во власти дьявола сжигали ведьм. «Дух Земли» Ведекинда уничтожает всякого мужчину, поддавшегося ее чарам, и даже не потому, что она особенно зла, а просто потому, что такова ее природа. Перечислять подобные примеры можно бесконечно; всегда и везде мужчина стремится избавиться от своего страха перед женщинами, объективизируя его. «Дело не в том, – говорит он, – что я боюсь ее; дело в том, что она сама по себе зловредна, способна на любое преступление, хищница, вампир, ведьма, ненасытная в своих желаниях. Она – воплощение зла». Не здесь ли – в нескончаемом конфликте между желанием женщины и страхом перед ней – один из важнейших источников мужского стремления к творчеству?[60]

Для примитивного восприятия женщина становится вдвойне зловещей при кровавых проявлениях ее женского естества. Контакт с ней во время менструации фатален[61]: мужчины теряют свою силу, пастбища засыхают, рыбаки и охотники возвращаются с пустыми руками. Особую опасность для мужчины представляет акт дефлорации. Как показал Фрейд в «Табу девственности»[62], особенно этого события боится муж. В этой работе Фрейд также ссылается на объективные причины такого страха, указывая на импульсы к кастрации, которые и в самом деле встречаются у женщин. Однако есть две причины, почему это не является адекватным объяснением такого табу. Во-первых, импульс к кастрации не является универсальной реакцией женщин на дефлорацию; эти импульсы присущи, пожалуй, лишь женщинам с сильно выраженной маскулинной установкой. А во-вторых, даже если бы дефлорация неизменно вызывала у женщины деструктивные импульсы, нам все равно пришлось бы (как мы это должны делать в каждом индивидуальном анализе) выяснить, какие именно импульсы у самого мужчины заставляют его считать первое – насильственное – проникновение в вагину опасным предприятием; настолько опасным, что его может безнаказанно совершить либо человек, наделенный властью, либо посторонний, готовый за вознаграждение рискнуть своей жизнью или мужским естеством.

И мы с удивлением спрашиваем себя: неужели не странно, что при таком изобилии очевидного материала так мало внимания уделяется тайному страху мужчины перед женщиной? Еще более удивительно, что и сами женщины так долго его не замечали; в другом месте я еще вернусь к детальному обсуждению причин подобной установки (то есть их собственной тревожности и низкой самооценки). У мужчины имеется достаточно очевидных стратегических причин, чтобы скрывать свой страх. Но он также пытается всеми способами его отрицать даже перед самим собой. Это и составляет цель упомянутых выше усилий «объективизировать» его в художественном и научном творчестве. Мы можем предположить, что даже прославление женщины мужчиной связано не только с его стремлением завоевать ее любовь, но и с желанием скрыть свой страх. Однако такое же облегчение мужчины находят и в презрении к женщинам, которое они так часто демонстративно выказывают в своем поведении. Позиция любви и преклонения означает: «Мне нечего бояться такого восхитительного, такого прекрасного, более того, такого святого создания». Позиция презрения подразумевает: «Было бы просто смешно бояться такого, как ни посмотри, жалкого существа»[63]. Последний способ успокоения своей тревоги дает мужчине особое преимущество, а именно помогает поддержать свою мужскую самооценку, которая, похоже, страдает гораздо сильнее от признания страха перед женщиной, чем от признания страха перед мужчиной (отцом). Понять, почему самооценка мужчин оказывается столь чувствительной именно по отношению к женщинам, можно только с учетом их раннего развития, к чему я вернусь позже.

В процессе анализа страх перед женщиной проявляется весьма отчетливо. Мужская гомосексуальность, как, впрочем, и другие перверсии, основывается на желании избежать женских гениталий или отрицать само их существование. Фрейд, в частности, показал, что это является фундаментальной особенностью фетишизма[64]; он полагает, однако, что она основана не на тревожности, а на чувстве отвращения из-за отсутствия у женщины пениса. Я же считаю, что даже из его рассуждений мы вынуждены сделать заключение о наличии здесь тревоги. То, что на самом деле мы видим, – это страх вагины, тонко замаскированный под отвращение. Только тревожность является достаточно сильным мотивом, чтобы удержать мужчину, либидо которого, несомненно, подталкивает его к союзу с женщиной, от стремления к этой цели. Построения Фрейда не объясняют эту тревожность. Страх мальчика перед отцом из-за угрозы кастрации – недостаточная причина, чтобы бояться существа, которого эта кара уже постигла. За страхом перед отцом должен стоять другой страх, объектом которого является женщина или женские гениталии. И этот страх вагины, несомненно, проявляется не только у гомосексуалистов и при перверсиях, но и в сновидениях проходящих анализ мужчин. Сновидения такого рода известны каждому аналитику, поэтому я только вкратце напомню их основные сюжеты: автомобиль мчится вперед, неожиданно попадает в яму и разваливается на куски; лодка плывет по узкому проливу и ее неожиданно засасывает водоворот; открывается подвал с ужасными кровососущими растениями и дикими зверями; человек взбирается по трубе, рискуя сорваться и погибнуть.

Доктор Баумейер из Дрездена[65] разрешил мне рассказать о серии экспериментов, возникших в результате случайного наблюдения и иллюстрирующих страх перед вагиной. Врач в санатории играла с детьми в мяч, а затем показала им, что мяч порвался. Она развела края разреза и засунула туда палец, так что он оказался там зажатым. Из двадцати восьми мальчиков, которым она предложила проделать то же самое, только шесть сделали это без страха, а восьмерых она так и не сумела уговорить. Из девятнадцати девочек девять засовывали пальцы без следа страха, остальные обнаружили некоторые затруднения, но ни у кого из них не было серьезной тревоги.

Без сомнения, страх перед вагиной зачастую скрывается за страхом перед отцом, который также имеет место, или, на языке бессознательного, за страхом пениса в вагине женщины[66].

Тому есть две причины. Во-первых, как я уже говорила, мужское самолюбие оказывается таким образом менее уязвленным, а во-вторых, страх перед отцом по своему качеству более понятен, не столь иррационален. Мы можем сравнить это со страхом перед реальным врагом и страхом перед привидениями. Поэтому выдвижение на передний план тревожности, связанной с кастрирующим отцом, является тенденциозным, как показал Гроддек, например, в анализе сосания пальца в «Растрепе»: палец отрезает мужчина, но угрозу произносит мать, а инструмент, с помощью которого она осуществляется – ножницы, – женский символ.

Исходя из всего вышесказанного, я считаю вполне вероятным, что мужской страх перед женщиной (матерью) или женскими гениталиями более глубоко укоренен, более значим и обычно более энергично вытесняется, чем страх перед мужчиной (отцом), и что стремление обнаружить пенис у женщины представляет собой прежде всего судорожную попытку отрицать существование зловещих женских гениталий.

Существует ли какое-нибудь онтогенетическое объяснение этой тревожности? Не является ли она (у человека) неотъемлемой частью мужской сущности и мужского поведения? Имеет ли какое-нибудь отношение к этому летаргия или даже смерть после совокупления, которые часто наблюдаются у самцов животных?[67] Не связаны ли любовь и смерть у мужчин теснее, чем у женщин, для которых соитие – потенциальное создание новой жизни? Не испытывает ли мужчина наряду с желанием завоевать тайного стремления прекратить существование в акте воссоединения с женщиной (матерью)? Не это ли желание лежит в основе «влечения к смерти»? А может быть, это воля к жизни реагирует тревогой на такое желание?

Пытаясь понять эту тревожность в психологических и онтогенетических терминах, мы оказываемся в растерянности, если придерживаемся позиции Фрейда, будто основное различие между инфантильной и детской сексуальностью заключается именно в том, что ребенок еще «не открыл» вагину. В соответствии с этим взглядом мы не можем говорить о примате гениталий; скорее мы должны назвать это приматом фаллоса. Следовательно, период инфантильной генитальной организации правильнее именовать «фаллической фазой»[68]. Множество высказываний, отмеченных у мальчиков в этот период жизни, не оставляет сомнений в справедливости наблюдений, на которых основана теория Фрейда. Но если мы вглядимся более пристально в главные характеристики этой фазы, нам придется поневоле задать вопрос, действительно ли описание Фрейда является исчерпывающим для инфантильной генитальности как таковой во всех ее специфических проявлениях или же оно приложимо лишь к ее сравнительно поздней стадии. Фрейд утверждает, что для мальчика характерно сосредоточение интереса, в отчетливо нарциссической форме, на его собственном пенисе: «Движущая сила, которую эта часть мужского тела будет генерировать позднее в пубертате, в детстве выражается в основном в стремлении исследовать вещи – в сексуальном любопытстве». Весьма важную роль играют вопросы о наличии и размерах фаллоса у других живых существ.

Но несомненно, суть собственно фаллических импульсов, исходящих от органических ощущений, состоит в желании проникнуть. То, что эти импульсы действительно существуют, вряд ли вызывает сомнение; они слишком отчетливо проявляются в детских играх и при анализе маленьких детей. Опять-таки трудно сказать, из чего состоят сексуальные желания мальчика в отношении матери, если не из этих самых импульсов, или почему объектом тревоги, связанной с мастурбацией, должен быть кастрирующий отец, не будь мастурбация в значительной степени аутоэротическим выражением гетеросексуальных фаллических импульсов.

В фаллической фазе психическая ориентация мальчика является преимущественно нарциссической; следовательно, период, в котором его генитальные импульсы направлены на объект, должен быть более ранним. Определенно, следует учитывать и возможность того, что они не направлены на женские гениталии, о существовании которых он инстинктивно догадывается. В сновидениях, как детских, так и более поздних, в симптомах и особых типах поведения мы и в самом деле обнаруживаем репрезентации орального, анального или садистского коитуса без специфической локализации. Но мы не можем считать это доказательством примата соответствующих импульсов, поскольку не знаем, действительно ли и в какой мере эти явления выражают смещение от собственно генитальной цели. В сущности, все это может быть лишь свидетельством того, что данный индивид проявляет специфические оральные, анальные или садистские наклонности. Ценность подобного свидетельства невелика, поскольку эти репрезентации всегда связаны с определенными аффектами, направленными против женщин, и поэтому нельзя сказать, не являются ли они по сути продуктом или выражением этих аффектов. Например, тенденция унижать женщин может выражаться в анальных репрезентациях женских гениталий, тогда как оральные репрезентации могут выражать тревогу.

Наряду со всем этим есть и другие причины, почему мне кажется невероятным, чтобы существование специфического женского отверстия оставалось «необнаруженным». С одной стороны, конечно, мальчик может автоматически прийти к выводу, что все остальные устроены точно так же, как он сам; но с другой стороны, его фаллические импульсы, несомненно, побуждают его инстинктивно искать соответствующее отверстие в женском теле, более того, то отверстие, которого он сам лишен, ибо один пол всегда ищет в другом то, что дополняет его самого, или те свойства, которые отличаются от его собственных. Если мы всерьез принимаем заявление Фрейда, что сексуальные теории, создаваемые детьми, строятся на основе их собственной половой конституции, в данной связи это непременно должно означать, что мальчик, побуждаемый импульсами к проникновению, рисует в фантазии комплементарный женский орган. Именно к этому выводу мы и должны прийти из всего того материала, который я привела в начале статьи, говоря о мужском страхе перед женскими гениталиями.

Маловероятно, чтобы эта тревога возникла лишь в пубертате. Уже в начале этого периода тревога проявляется вполне отчетливо, если только заглянуть за невысокий фасад скрывающей ее мальчишеской гордости. В пубертате задача мальчика, очевидно, состоит в том, чтобы не только освободиться от инцестуозной привязанности к матери, но и справиться со своим страхом перед женским полом в целом. Успеха, как правило, здесь можно достичь лишь постепенно: сначала мальчик отворачивается от всех девчонок на свете, и только когда его мужественность пробуждается полностью, она побуждает его переступить через порог страха. Но мы знаем, что конфликты пубертата, как правило, лишь воспроизводят mutatis mutandis[69] конфликты периода ранней инфантильной сексуальности и что путь, который они избирают, зачастую по сути является копией ряда более ранних переживаний. Более того, гротескный характер тревоги, который мы обнаруживаем в символике сновидений и литературных произведений, несомненно, указывает на период ранних инфантильных фантазий.

В пубертате обычный мальчик уже имеет сознательное представление о вагине, но то, чего он боится в женщинах, – это нечто иррациональное, незнакомое и таинственное. Если взрослый мужчина продолжает относиться к женщине как к великой тайне, проникнуть в которую он не в силах, это чувство в конечном счете может быть связано только с одним – с тайной материнства. Все остальное – лишь остаток страха перед этой тайной.

Каков источник этой тревоги? Каковы ее основные черты? И какие факторы омрачают ранние отношения мальчика с матерью?

В статье о женской сексуальности[70] Фрейд указал на наиболее очевидные из этих факторов: мать первая, кто запрещает ребенку инстинктивные действия, потому что именно она ухаживает за младенцем. Во-вторых, ребенок, очевидно, испытывает садистские импульсы по отношению к телу матери[71], которые, по всей вероятности, связаны с яростью, вызванной ее запретами, и, в соответствии с законом талиона, этот гнев оставляет после себя осадок в виде тревоги. И наконец – и это, пожалуй, главное, – еще один такой фактор образует специфическая судьба самих генитальных импульсов. Анатомические различия между полами приводят к совершенно различной ситуации у девочек и мальчиков, и, чтобы действительно понять их тревогу и отличия их тревоги, мы должны прежде всего принять во внимание реальную ситуацию ребенка в период его ранней сексуальности. Природа девочки, которая обусловлена биологически, наделяет ее желанием принимать, вбирать[72]; она чувствует или знает, что ее гениталии слишком малы для отцовского пениса, и это заставляет ее реагировать на собственные генитальные желания непосредственно тревогой; она боится, что, если ее желания осуществятся, она сама или ее гениталии будут уничтожены[73].

Мальчик, напротив, чувствует или инстинктивно оценивает, что его пенис слишком мал для гениталий матери, и реагирует страхом оказаться несостоятельным, отвергнутым и униженным. Следовательно, его тревога лежит совсем в другой области, чем тревога девочки; его изначальный страх перед женщиной является вовсе не страхом кастрации, а реакцией на угрозу его самолюбию[74].

Чтобы быть правильно понятой, позвольте мне подчеркнуть, что эти процессы, как я полагаю, протекают чисто инстинктивно на основе органических ощущений и напряжений, исходящих от органических потребностей; другими словами, я считаю, что эти реакции возникли бы даже в том случае, если бы девочка никогда не увидела пениса своего отца, а мальчик – гениталий своей матери и никто бы из них не приобрел теоретических знаний о существовании этих органов.

Из-за своей реакции мальчик подвергается иного рода и более серьезной фрустрации со стороны матери, чем девочка из-за своих переживаний в отношении отца. В любом случае, удар наносится по либидинозным импульсам. Однако девочка находит в своей фрустрации некоторое утешение – она сохраняет свою физическую целостность. Мальчик же получает еще один удар по чувствительному месту – он ощущает свою генитальную несостоятельность, и это чувство, вероятно, сопровождает его либидинозные желания с самого начала. Если мы считаем, что наиболее общей причиной для неистовой ярости является неосуществление жизненно важных на данный момент импульсов, то из этого следует, что фрустрация мальчика матерью должна вызывать у него удвоенную ярость: во-первых, из-за обращения вспять его либидо и, во-вторых, из-за его уязвленного мужского самолюбия. Одновременно вновь разгорается прежняя обида, проистекающая из догенитальных фрустраций. В результате его фаллические импульсы к проникновению смешиваются с гневом и фрустрацией и принимают садистский оттенок.

Здесь разрешите мне подчеркнуть один момент, которому часто не уделяется достаточно внимания в психоаналитической литературе, а именно: у нас нет причин предполагать, что эти фаллические импульсы являются садистскими от природы, и поэтому совершенно недопустимо в отсутствие конкретных доказательств в каждом отдельном случае приравнивать «мужское» к «садистскому» и сходным образом «женское» к «мазохистскому». Если примесь деструктивных импульсов действительно велика, материнские гениталии в соответствии с законом талиона становятся объектом непосредственной тревоги. Таким образом, если поначалу они вызывали у него неприязнь из-за ассоциации с его уязвленным самолюбием, то в результате вторичного процесса (гнева, вызванного фрустрацией) они становятся объектом страха кастрации. И вероятно, этот страх значительно усиливается, когда мальчик подмечает признаки менструации.

Очень часто этот страх в свою очередь оставляет долгий след на установке мужчины по отношению к женщине, о чем нам известно из множества примеров из жизни самых разных народов в самые разные времена. Однако я не думаю, что это происходит непременно со всеми мужчинами в сколько-нибудь значительной степени, и, несомненно, это не является отличительной чертой отношения мужчины к противоположному полу. Тревога такого рода весьма напоминает mutatis mutandis тревогу, которую мы встречаем у женщин. Если в процессе анализа мы обнаруживаем, что она достигла сколько-нибудь существенной интенсивности, то речь неизменно идет о мужчине, установка которого по отношению к женщинам, несомненно, является невротической.

С другой стороны, я полагаю, что тревога, связанная с уязвленным самолюбием, оставляет более или менее заметные следы в каждом мужчине и накладывает на его общую установку по отношению к женщинам особый отпечаток, который либо вообще отсутствует в установке женщин по отношению к мужчинам, либо если и присутствует, то является вторичным приобретением. Другими словами, она не является неотъемлемой частью женской натуры.

Мы можем постичь общий смысл этой мужской установки, если только более тщательно изучим развитие инфантильной тревожности у мальчика, его усилия справиться с ней и способы, которыми она проявляется.

Согласно моему опыту, страх быть осмеянным и отвергнутым является типичным ингредиентом при анализе любого мужчины, независимо от того, каковы его душевные свойства или структура невроза. Аналитическая ситуация и постоянная сдержанность женщины-аналитика выявляют эту тревогу и чувствительность более отчетливо, чем они обнаруживаются в обычной жизни, предоставляющей мужчинам множество возможностей избежать этих чувств, либо уходя из ситуаций, которые могут их вызывать, либо за счет сверхкомпенсации. Специфическую основу этой установки определить довольно сложно, потому что при анализе она, как правило, скрывается за женской ориентацией, по большей части бессознательной[75].

Основываясь на собственном опыте, я берусь утверждать, что последняя ориентация является не менее распространенной, хотя и менее очевидной (по причинам, о которых я скажу позднее), чем мужская установка у женщин. Я не стану предлагать обсудить здесь различные ее источники; я хочу лишь сказать, что, на мой взгляд, рана, нанесенная самолюбию мальчика, может быть одним из факторов, вызывающих у него неприязнь к своей мужской роли.

Типичной реакцией на эту рану и на возникающий вслед за этим страх перед матерью является, очевидно, отвод либидо от матери и сосредоточение его на себе и своих гениталиях. С экономической точки зрения этот процесс обладает двумя преимуществами: он позволяет мальчику избежать мучительной или исполненной тревоги ситуации, создавшейся между ним и его матерью, и восстанавливает его мужскую самооценку, реактивно усиливая в нем фаллический нарциссизм. Женские гениталии для него больше не существуют: «необнаруженная» вагина – это отрицаемая вагина. Эта стадия развития мальчика полностью идентична фаллической фазе, описанной Фрейдом.

Соответственно, доминирующее в этой стадии любопытство и специфический характер мальчишеского любопытства мы должны понимать как отступление от объекта, сопровождающееся нарциссически окрашенной тревогой.

Таким образом, первой реакцией мальчика является усиление фаллического нарциссизма. В результате прежнее желание быть женщиной, которое мальчики помладше выражают безо всякого смущения, теперь вызывает у него отчасти тревогу, как бы оно не было принято всерьез, отчасти страх кастрации. Убедившись, что мужской комплекс кастрации в значительной мере является ответом Я на желание быть женщиной, мы уже не можем полностью разделять мнение Фрейда, что бисексуальность гораздо отчетливее проявляется у женщин, нежели у мужчин[76]. Этот вопрос нам придется оставить открытым.

Одна из особенностей фаллической фазы, которую подчеркивает Фрейд, со всей отчетливостью проявляется в нарциссическом шраме, оставленном у маленького мальчика его отношениями с матерью: «Он ведет себя так, как будто смутно догадывается, что этот орган может и должен быть больше»[77]. Мы могли бы дополнить это наблюдение, заметив, что подобное поведение и в самом деле начинается в фаллической фазе, но не прекращается с ее окончанием; напротив, оно со всей наивностью проявляется на протяжении всего детства мальчика и сохраняется даже позднее в виде глубоко скрытой тревоги по поводу размеров своего пениса или своей потенции или в виде менее скрытой гордости за них.

Еще одна из особенностей биологического различия между полами состоит в том, что мужчина вынужден постоянно доказывать женщине свою мужественность. У женщины такой необходимости нет. Даже если она фригидна, она может участвовать в половом акте, зачать и родить ребенка. Чтобы сыграть свою роль, ей достаточно просто быть и необязательно что-то делать – обстоятельство, которое всегда вызывало у мужчин восхищение и обиду. Мужчина, напротив, должен что-нибудь делать для того, чтобы реализовать себя. Идеал «продуктивности» – типично мужской идеал.

Такова, пожалуй, основная причина того, почему при анализе женщин, боящихся своих мужских наклонностей, мы постоянно обнаруживаем, что они бессознательно относятся к честолюбию и достижениям как к мужским атрибутам, несмотря на значительное расширение сферы активности женщин в реальной жизни.

И в самой сексуальной жизни мы видим, как обычное стремление к любви, влекущее мужчин к женщинам, очень часто затмевается переполняющим мужчину навязчивым стремлением вновь и вновь доказывать себе и другим свою мужественность. Мужчину такого типа в его крайней форме интересует только одно – покорять. Его цель – «обладать» многими женщинами, самыми красивыми и самыми желанными для других. Удивительную смесь этой нарциссической сверхкомпенсации и пережитков тревоги мы обнаруживаем у тех мужчин, которые, несмотря на то что жаждут завоеваний, негодуют на женщин, принимающих их намерения слишком всерьез, или у тех мужчин, которые сохраняют вечную благодарность женщине, если она избавляет их от необходимости доказывать свою мужественность на деле.

Другой способ заглушить боль от ноющего нарциссического шрама – это принять установку, описанную Фрейдом как склонность к выбору недостойного объекта любви[78]. Если мужчина не желает женщин, которые равны ему или даже чем-то его превосходят, – разве это не защита от угрозы самооценке по принципу «зелен виноград»? От проститутки или легкодоступной женщины нечего бояться отказа или сексуальных, этических и интеллектуальных требований. С ней всегда можно чувствовать свое превосходство[79].

Это подводит нас к третьему способу, самому важному и самому пагубному по своим культурным последствиям: принижению самооценки женщин. Надеюсь, мне удалось показать, что пренебрежительное отношение мужчин к женщинам основано на психической тенденции к дискредитации – тенденции, коренящейся в психических реакциях мужчин на определенные биологические факты, чего и следовало ожидать от психической установки, которая столь широко распространена и столь упорно отстаивается. Представление о том, что женщины – существа инфантильные, эмоциональные и поэтому неспособные к ответственности и независимости, является плодом мужской тенденции снизить уважение женщин к себе. Когда мужчины оправдывают эту установку тем, что огромное множество женщин и в самом деле соответствуют такому описанию, нам следует задуматься, не был ли подобный тип женщин выведен в результате систематической селекции со стороны мужчин. Важно не то, что отдельные умы того или иного калибра – от Аристотеля до Мёбиуса – затратили немало энергии и интеллектуальных усилий, чтобы доказать превосходство мужского начала. Что действительно имеет значение – это тот факт, что вечно колеблющаяся самооценка «среднего человека» побуждает его вновь и вновь выбирать инфантильный, нематеринский, истерический тип женщины и тем самым подвергать каждое новое поколение влиянию таких женщин.

Статья 9. Отрицание вагины. К вопросу о специфически женской генитальной тревожности[80]

Фундаментальные выводы, к которым привели Фрейда исследования специфического характера женского развития, состоят в следующем: во-первых, у маленьких девочек раннее развитие влечений протекает тем же путем, что и у мальчиков, как в отношении эрогенных зон (для обоих полов существенную роль играет лишь один половой орган – пенис, вагина остается необнаруженной), так и в отношении первого выбора объекта (для обоих полов первым объектом любви является мать). Во-вторых, значительные различия, которые тем не менее существуют между полами, обусловлены тем, что сходство либидинозных тенденций не сопровождается сходством анатомических и биологических оснований. Из этой посылки логически и неизбежно следует, что девочки чувствуют себя недостаточно оснащенными для такой фаллической ориентации своего либидо и поэтому не могут не завидовать превосходству в этом отношении мальчиков. Помимо конфликтов с матерью, общих для девочки и для мальчика, у девочки добавляется еще один, критический для нее конфликт: она возлагает на мать вину за отсутствие у себя пениса. Этот конфликт является критическим потому, что именно этот упрек вызывает ее отчуждение от матери и обращение к отцу. Фрейд нашел удачное название для обозначения этого периода расцвета детской сексуальности, периода инфантильного примата гениталий как у девочек, так и у мальчиков, – он назвал его фаллической фазой.

Могу себе представить, как некий ученый муж, не знакомый с психоанализом, читая это сообщение, пожимает плечами, полагая, что это еще одна из множества странных и диковинных идей, в которых психоанализ пытается уверить мир. Лишь тот, кто принимает теорию Фрейда, способен оценить важность этого положения для понимания женской психологии в целом. Полное значение этой гипотезы раскрывается в свете одного из самых грандиозных открытий Фрейда, одного из тех его достижений, которые, как мы вправе ожидать, будут находить постоянное подтверждение. Я имею в виду осознание огромной важности для всей последующей жизни индивида впечатлений, переживаний и конфликтов раннего детства. Если мы полностью разделяем эту гипотезу, то есть если осознаем формирующее влияние раннего опыта на способность субъекта справляться со своим последующим опытом и на способы, которыми он будет это делать, то из этой гипотезы вытекают, по крайней мере потенциально, следующие выводы относительно специфики психической жизни женщины:

1. С наступлением каждой новой фазы в функционировании женских органов – менструации, половой жизни, беременности, родов, кормления, климакса – даже нормальной женщине (как действительно предполагала Хелен Дойч[81]) приходится преодолевать в себе импульсы мужской тенденции, прежде чем она сумеет принять установку искреннего признания процессов, происходящих внутри ее тела.

2. Опять-таки, даже у нормальной женщины, независимо от происхождения, социальных и индивидуальных условий, либидо с гораздо большей готовностью, чем у мужчин, может быть обращено на лиц одного с ней пола. Одним словом, гомосексуальность должна быть несравнимо более распространена среди женщин, нежели среди мужчин. Сталкиваясь с трудностями в отношениях с противоположным полом, женщина с большей легкостью, чем мужчина, обращается к гомосексуальной позиции. Ибо, согласно Фрейду, в наиболее важные годы ее детства в девочке доминирует привязанность к особе одного с ней пола, но даже когда она впервые обращается к мужчине (отцу), это, по сути, происходит благодаря лишь узенькому мостику обиды: «Раз я не могу иметь пенис, я хочу вместо него ребенка и „именно за этим“ я обращаюсь к отцу. Из-за того, что я сердита на мать, повинной в моем анатомическом изъяне, я отказываюсь от нее и обращаюсь к отцу». Поскольку мы убеждены в формирующем воздействии первых лет жизни, мы бы противоречили самим себе, если бы полагали, что отношения женщины к мужчине не сохраняют в течение всей жизни некоторого оттенка этого вынужденного выбора эрзаца того, что было желанным на самом деле[82].

3. Тот же характер чего-то далекого от инстинкта, вторичного и замещенного, должен быть даже у нормальной женщины присущ желанию материнства или по крайней мере с легкостью проявляться. Фрейд прекрасно представляет себе силу желания женщины иметь детей. В его глазах оно является, с одной стороны, основным наследием наиболее сильного из инстинктивных объектных отношений маленькой девочки – то есть отношения к матери, выраженное в форме инвертированных первоначальных отношений ребенок-мать. С другой стороны, это желание является также главным наследием раннего, элементарного желания иметь пенис. Особенность позиции Фрейда состоит скорее в том, что он рассматривает желание материнства не как природное образование, а как нечто поддающееся психологической редукции к онтогенетическим элементам и черпающее свою энергию из гомосексуальных или фаллических инстинктивных желаний.

4. Если мы принимаем вторую аксиому психоанализа, то есть признаем, что установка индивида в сексуальных отношениях является прототипом его жизненной установки в целом, из этого в конечном счете следует, что все жизненные реакции женщины должны быть основаны на сильнейшей затаенной обиде. Ибо, согласно Фрейду, зависть маленькой девочки к пенису соответствует ощущению своего крайне невыгодного положения с точки зрения удовлетворения жизненно важных и элементарных инстинктивных желаний. Здесь мы имеем перед собой типичную основу, на которой может возникнуть общее недовольство. Разумеется, такая установка не является неизбежной; Фрейд особо подчеркивает, что при благоприятном развитии девочка находит свой собственный путь к мужчине и материнству. Но здесь опять-таки мы бы вступили в противоречие со всей психоаналитической теорией и практикой, если бы полагали, что столь ранняя и глубоко укоренившаяся установка обиды не будет проявляться с необычайной легкостью – гораздо легче, нежели, при сходных обстоятельствах, у мужчины, – или, во всяком случае, не пребывает в постоянной готовности, чтобы исподволь нанести ущерб жизненному настрою женщин.

Таковы основные заключения о женской психологии в целом, которые вытекают из представлений Фрейда о ранней женской сексуальности. Обсуждая их, мы отчетливо ощущаем, что обязаны вновь и вновь проверять путем исследований и теоретической рефлексии как факты, на которых они основаны, так и интерпретацию этих фактов.

Мне кажется, что одного только аналитического опыта недостаточно для того, чтобы оценить верность некоторых фундаментальных идей, на которых Фрейд основал свою теорию. Я думаю, что окончательный вердикт относительно правильности этих идей следует отложить до тех пор, пока в нашем распоряжении не окажутся результаты систематических исследований нормальных детей, проведенных в широком масштабе лицами, обученными анализу. К числу положений, остающихся пока под вопросом, я отношу и утверждение Фрейда о том, что «отчетливая дифференциация мужского и женского характеров, как всем известно, впервые возникает после пубертата». Некоторые мои собственные наблюдения это положение не подтверждают. Напротив, меня всегда поражало, насколько отчетливо у девочек между вторым и пятым годом жизни проявляются специфически женские черты характера. Например, зачастую они спонтанно начинают совершенно по-женски кокетничать с мужчинами или же обнаруживают характерные признаки материнской заботы. С самого начала мне было нелегко примирить эти впечатления с теорией Фрейда об изначально мужской направленности сексуальности у маленькой девочки.

Мы могли бы предположить, что Фрейд относил свой тезис об изначальном сходстве либидинозных тенденций у обоих полов лишь к сфере сексуальности. Но тогда мы бы вступили в конфликт с максимой, гласящей, что сексуальность индивида является прототипом его поведения в целом. Чтобы прояснить этот момент, нам бы понадобилось большое число тщательных наблюдений над различиями в поведении нормальных мальчиков и девочек в первые пять-шесть лет их жизни.

Не подлежит сомнению, что в эти первые годы девочки, которых не запугивали, очень часто высказывают нечто такое, что может быть интерпретировано как зависть к пенису: они задают вопросы, они проводят сравнение, которое оказывается не в их пользу; они говорят, что хотят иметь такую же штучку; они выражают восхищение пенисом или утешают себя мыслью, что потом он у них тоже вырастет. Предположив на миг, что подобные явления происходят достаточно часто или даже регулярно, мы все равно столкнемся с вопросом о том, какое место и какой вес они должны иметь в наших теоретических построениях. В соответствии с общими своими представлениями Фрейд использует эти явления для того, чтобы показать, в какой мере инстинктивная жизнь маленькой девочки уже находится под влиянием доминирующего желания обладать пенисом.

Против такого взгляда я бы выдвинула следующие три соображения:

1. У мальчиков того же возраста мы сталкиваемся с аналогичными явлениями в форме желания иметь грудь или родить ребенка.

2. Ни у одного из полов эти явления не оказывают ни малейшего влияния на поведение ребенка в целом. Мальчик, страстно желающий иметь такую же грудь, как у матери, может одновременно вести себя с обычной мальчишеской агрессивностью. Девочка, бросающая восхищенные и завистливые взгляды на гениталии брата, может вести себя в то время как настоящая маленькая женщина. Таким образом, вопрос о том, считать ли подобные проявления в этом раннем возрасте выражением элементарных инстинктивных требований или же мы должны отнести их к другой категории, на мой взгляд, по-прежнему остается открытым.

3. Еще одна возможная категория напрашивается, если мы примем предположение, что у каждого человека имеется бисексуальная диспозиция. Важность этого положения для понимания человеческой психики всегда подчеркивалась самим Фрейдом. Мы можем предположить, что, хотя при рождении пол каждого индивида уже закреплен физически, следствием бисексуальной диспозиции, которая, несмотря на подавление в процессе развития, всегда в нем присутствует, является тот факт, что психологически установка ребенка к своей сексуальной роли остается неопределенной и экспериментирующей. Ребенок не сознает собственного пола и поэтому вполне естественно наивно выражает бисексуальные желания. Мы можем пойти дальше и предположить, что подобная неопределенность исчезает лишь по мере того, как возрастает чувство любви, направленной на объект.

Чтобы пояснить сказанное, я могу указать на заметное различие между этими диффузными проявлениями бисексуальности в раннем детстве с их игровым, неустойчивым характером и проявлениями в так называемый латентный период. Если в этом возрасте девочка желает быть мальчиком – однако также и здесь надо было бы исследовать, как часто встречается это желание и какими социальными факторами оно обусловлено, – то способ, которым это желание определяет ее поведение в целом (предпочтение мальчишеских игр и манеры поведения, отказ от женских привычек), показывает, что такое желание исходит из совсем иных глубин ее души. Эта картина, столь отличная от картины раннего детства, уже представляет собой результат душевных конфликтов[83], через которые пришлось пройти девочке, и поэтому без специальных теоретических допущений не может считаться проявлением мужских желаний, заложенных биологически.

Другая посылка, на которой Фрейд основывает свои взгляды, относится к эрогенным зонам. Фрейд считает, что ранние генитальные ощущения и действия девочки сосредоточены главным образом на клиторе. Он считает весьма сомнительной возможность ранней вагинальной мастурбации и утверждает даже, что вагина остается в целом «необнаруженной».

Чтобы разобраться в этом важном вопросе, нам вновь потребуется точное и широкомасштабное наблюдение над нормальными детьми. Йозина Мюллер[84] и я уже в 1925 году выражали сомнение по этому поводу. Более того, большая часть информации, которую нам удалось получить от интересующихся психологией гинекологов и детских врачей, заставляет предположить, что в ранние годы детства вагинальная мастурбация распространена не менее, чем клиторальная. Это предположение подтверждается следующими данными: частым обнаружением признаков вагинального раздражения, таких, как покраснение и появление выделений, относительно частым обнаружением во влагалище инородных тел и, наконец, весьма распространенными жалобами матерей, что их дочки засовывают во влагалище пальцы. Известный гинеколог Вильгельм Липманн, основываясь на своих наблюдениях, утверждал[85], что в раннем детстве и даже в первые годы жизни вагинальная мастурбация встречается гораздо чаще, нежели клиторальная, и лишь в последующие годы соотношение меняется в пользу клиторальной мастурбации.

Эти общие впечатления не могут заменить систематических наблюдений и поэтому не позволяют сделать окончательные выводы. Однако они показывают, что исключения, которые признавал и сам Фрейд, по-видимому, не такое уж и редкое явление.

Наиболее естественным для нас было бы попытаться пролить свет на данный вопрос с помощью анализа, однако это слишком сложно. Даже в лучшем случае материал сознательных воспоминаний пациентки или воспоминаний, возникающих в процессе анализа, нельзя использовать в качестве однозначного свидетельства, потому что здесь, как и везде, мы должны считаться с работой вытеснения. Другими словами, у пациентки могут быть веские причины не помнить вагинальных ощущений или вагинальную мастурбацию, и точно так же, с другой стороны, мы должны относиться скептически к тому, что ей неведомы клиторальные ощущения[86].

Еще одна сложность состоит в том, что женщины, обращающиеся к аналитику, не могут дать нам представление о средней норме в связи с вагинальными процессами. Это всегда женщины, сексуальное развитие которых каким-то образом отклонилось от нормального, женщины, у которых вагинальная чувствительность в большей или меньшей степени оказалась нарушенной. В то же время, по-видимому, значение имеют даже случайные различия в материале. Примерно в двух случаях из трех я обнаруживала следующую картину:

1. Выраженный вагинальный оргазм, достигаемый мануальной вагинальной мастурбацией перед коитусом. Фригидность в форме вагинизма и недостаточная секреция при коитусе. (Я наблюдала только два случая, безусловно относящихся к этому роду.) Я думаю, что в целом при мануальной генитальной мастурбации предпочтение оказывается клитору или половым губам.

2. Спонтанные вагинальные ощущения, по большей части сопровождавшиеся заметной секрецией, возникали в ситуации бессознательной стимуляции, например при слушании музыки, езде в автомобиле, раскачивании, расчесывании волос и в некоторых ситуациях переноса. Отсутствие мануальной вагинальной мастурбации; фригидность при коитусе.

3. Спонтанные вагинальные ощущения, вызванные экстрагенитальной мастурбацией, то есть определенными движениями тела, тесным бельем или особыми садомазохистскими фантазиями. Отсутствие коитуса вследствие чрезмерной тревожности, возникавшей всякий раз при прикосновении к вагине – будь то мужчиной во время полового акта, гинекологом при осмотре, самой женщиной при мастурбации или предписанном медиками промывании.

Итак, на данный момент мои впечатления можно подытожить следующим образом: при мануальной генитальной мастурбации клитор избирается чаще, чем вагина, но спонтанные генитальные ощущения, вызванные общим сексуальным возбуждением, чаще локализуются в вагине.

Я полагаю, что с теоретической точки зрения следует придавать большое значение этому сравнительно распространенному явлению спонтанного вагинального возбуждения, возникающего даже у тех пациенток, которые не ведают о существовании вагины или имеют лишь весьма смутное представление о ней и анализ которых не выявляет никаких свидетельств вагинального совращения или воспоминаний о вагинальной мастурбации. В связи с этим явлением напрашивается вопрос: не проявляется ли сексуальное возбуждение с самого начала в отчетливых вагинальных ощущениях?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны располагать куда более обширным материалом, чем тот, который может извлечь из своих наблюдений каждый отдельный аналитик. Тем не менее ряд соображений свидетельствует, как мне кажется, в пользу моих представлений.

Прежде всего – это фантазии об изнасиловании, возникающие еще до первого полового акта и даже задолго до пубертата; они встречаются достаточно часто, чтобы привлечь к себе пристальное внимание. Я не вижу, каким образом можно было бы объяснить их происхождение и содержание, если мы не допускаем существование вагинальной сексуальности. Ибо эти фантазии отнюдь не ограничиваются неопределенными идеями об акте насилия, из-за которого бывают дети. Напротив, фантазии, сновидения и тревоги подобного рода, несомненно, выдают инстинктивное знание о действительных сексуальных процессах. Они предстают во множестве обличий, из которых я назову лишь несколько: преступники, врывающиеся в окно или дверь; мужчины с пистолетами, угрожающие застрелить; животные, ползающие, летающие или бегающие внутри какого-нибудь помещения (например, змеи, мыши, мотыльки); животные или женщины, заколотые ножом; поезд, въезжающий в здание вокзала или в туннель.

Я говорю об «инстинктивном» знании о сексуальных процессах, потому что мы обычно встречаемся с идеями такого рода – то есть с тревогами и сновидениями раннего детства – в период, когда еще отсутствует интеллектуальное знание, почерпнутое из наблюдений или объяснений других людей. Возникает вопрос: не предполагает ли подобное инстинктивное знание о процессах проникновения в женское тело инстинктивное знание о существовании вагины как рецептивного органа? Я думаю, ответ будет утвердительным, если мы разделяем мнение Фрейда, что «сексуальные теории ребенка основаны на его собственной половой конституции». Ибо это может означать только одно: что путь, пересекаемый сексуальными теориями детей, размечен и предопределен спонтанно переживаемыми импульсами и органическими ощущениями. Если мы признаем такое происхождение сексуальных теорий, уже содержащих попытку рациональной переработки, мы тем более должны признать его в тех случаях, когда инстинктивное знание находит символическое выражение в играх, сновидениях и разных формах тревоги и когда оно явно еще не достигло сферы разума и не подверглось в ней соответствующей переработке. Иными словами, мы должны предположить, что и характерный для пубертата страх изнасилования, и детские тревоги маленьких девочек основаны на органических вагинальных ощущениях (или на идущих от них инстинктивных импульсах), связанных с представлением о проникновении в эту часть тела.

Я думаю, что здесь у нас есть ответ на возможное возражение, а именно, что многие сновидения указывают на идею, будто отверстие образуется лишь в тот момент, когда пенис впервые силой вторгается в тело. Эти фантазии вообще не могли бы возникнуть, если бы прежде не существовали инстинкты – и лежащие в их основе органические ощущения, – имеющие целью пассивную рецепцию. Иногда связь между сновидениями подобного типа довольно отчетливо указывает на источник данной идеи. Часто бывает так, что, когда у пациентки проявляется общая тревожность по поводу травматических последствий мастурбации, ей снятся сны типичного содержания: она что-то штопает, и тут же появляется новая дыра, из-за которой ей становится стыдно; она переправляется по мосту через реку или ущелье, который вдруг разламывается посередине; она идет по скользкому склону, поскальзывается, и ей грозит опасность сорваться в пропасть. Основываясь на таких сновидениях, мы можем предположить, что, когда эти пациентки были детьми и предавались онанистским забавам, вагинальные ощущения привели их к обнаружению вагины и что их тревога приняла именно форму страха, что они проделали дыру там, где ее быть не должно. Я хотела бы здесь подчеркнуть, что никогда не была полностью удовлетворена объяснением Фрейда того, почему девочки легче и чаще подавляют непосредственную генитальную мастурбацию, нежели мальчики. Как известно, Фрейд полагает[87], что (клиторальная) мастурбация вызывает отвращение у маленьких девочек потому, что сравнение клитора с пенисом наносит удар по их нарциссизму. Если учесть силу влечения, стоящего за побуждениями к мастурбации, то нарциссическая обида покажется недостаточно весомой причиной для того, чтобы привести к их подавлению. С другой стороны, страх перед тем, что она нанесла здесь себе непоправимое увечье, может оказаться достаточно сильным, чтобы отвратить девочку от вагинальной мастурбации и вынудить ее либо ограничить свои действия клитором, либо вообще отказаться от мануальной генитальной мастурбации. Я полагаю, что еще одно свидетельство этого раннего страха перед вагинальной травмой состоит в завистливом сравнении себя с мужчиной. От пациенток такого типа мы часто слышим, что мужчины внизу «так хорошо прикрыты». Аналогичным образом глубочайшая тревога, проистекающая из страха женщины, что из-за мастурбации она теперь не сможет иметь детей, тоже, по-видимому, связана с тем, что находится внутри тела, а не с клитором.

Есть еще один момент, свидетельствующий о наличии и важности раннего вагинального возбуждения. Мы знаем, что наблюдение за половым актом оказывает на детей чрезвычайно возбуждающее воздействие. Если мы разделяем позицию Фрейда, то должны предположить, что подобное возбуждение вызывает у девочки в целом такие же фаллические импульсы к проникновению, что и у мальчиков. Но тогда мы должны спросить: откуда берется тревога, с которой мы сталкиваемся при анализе чуть ли не каждой пациентки, – страх гигантского пениса, который может ее проткнуть? Источник идеи о необычайно огромном пенисе, несомненно, можно найти только в детстве, когда отцовский пенис и в самом деле казался угрожающе большим и страшным. Или опять-таки, откуда берется понимание женской половой роли, проявляющееся в символике сексуальной тревоги, в которой снова звучит это ранее испытанное возбуждение? И каким образом мы можем объяснить безудержную ревнивую ярость по отношению к матери, которая, как правило, проявляется при анализе женщин в тот момент, когда аффективно оживают воспоминания о «первичной сцене»? Каким образом могло бы все это случиться, если бы в тот момент субъект мог разделять лишь возбуждение отца?

Позвольте мне подытожить сказанное. Вот что мы имеем: сообщения о сильнейшем вагинальном оргазме, сопровождающемся фригидностью при последующем коитусе; спонтанное вагинальное возбуждение без локальной стимуляции и вместе с тем фригидность при половых сношениях; вопросы и размышления, возникающие из необходимости понять содержание ранних сексуальных игр, фантазий и тревог, последующие фантазии об изнасиловании, а также реакции на ранние сексуальные наблюдения; и наконец, определенные содержания и последствия тревожности, вызванной у женщин мастурбацией. Собрав все эти данные вместе, я вижу лишь одну гипотезу, которая могла бы дать удовлетворительный ответ на поставленные здесь вопросы, а именно гипотезу о том, что с самого начала вагина играет свою собственную сексуальную роль.

С таким ходом мыслей тесно связано и решение проблемы фригидности, которое, на мой взгляд, заключается не в ответе на вопрос, каким образом либидинозная чувственность переносится на вагину[88], а скорее в ответе на вопрос, почему вагина, несмотря на то что уже обладает чувствительностью, либо вообще отказывается реагировать, либо реагирует в непропорционально малой мере на очень сильное либидинозное возбуждение, вызываемое при коитусе всевозможными эмоциональными и локальными стимулами? Несомненно, лишь один фактор может пересилить стремление к удовольствию, и этот фактор – тревожность.

Мы тут же здесь сталкиваемся с вопросом, что именно означает эта вагинальная тревожность, или, вернее, что означают обусловливающие ее инфантильные факторы. Анализ обнаруживает прежде всего кастрационные импульсы, направленные против мужчины, и связанную с ними тревогу, проистекающую из двух источников: с одной стороны, женщина боится своих собственных враждебных импульсов, а с другой – возмездия, которое ожидает ее по закону талиона, а именно, что содержимое ее тела будет уничтожено, похищено или высосано. Как мы знаем, сами по себе эти импульсы по большей части давнего происхождения, их можно проследить вплоть до детского чувства ненависти и мстительных побуждений по отношению к отцу, вызванных разочарованиями и фрустрациями, которые испытала маленькая девочка.

Весьма сходные по содержанию формы тревоги, которые могут быть прослежены до ранних деструктивных импульсов, направленных против тела матери, описаны Мелани Кляйн. И здесь тоже мы сталкиваемся со страхом возмездия, который может принимать разные формы, но суть его в целом состоит в том, что все, что проникает в тело или уже там находится (пища, фекалии, дети), может оказаться опасным.

Хотя в своей основе эти формы тревоги во многом аналогичны генитальной тревожности мальчиков, они приобретают особый характер под влиянием общей склонности к тревоге, которая является частью биологического строения девочек. В этой статье, как и в прежних работах, я уже указывала на источники этой тревоги, так что теперь мне остается лишь дополнить и подытожить сказанное:

1. Тревога возникает прежде всего вследствие огромной разницы в размерах девочки и ее отца, между гениталиями отца и ребенка. Нам нет надобности вникать в вопрос, выводится ли эта диспропорция между пенисом и вагиной на основании наблюдения или предполагается инстинктивно. Вполне понятным и даже неизбежным результатом является то, что любая фантазия об удовлетворении напряжения, порождаемого вагинальными ощущениями (то есть стремления принять внутрь себя, получить), вызывает подъем тревоги со стороны Я. Как было показано мной в статье «Страх перед женщиной», в этой биологически детерминированной форме женской тревоги мы имеем нечто специфически отличное от первоначальной генитальной тревоги мальчика по отношению к матери. Фантазируя об исполнении генитальных импульсов, он сталкивается с фактом, чрезвычайно болезненным для его самолюбия («мой пенис слишком мал для моей матери»); девочка же сталкивается с угрозой разрушения части своего тела. Таким образом, с точки зрения элементарных биологических основ страх мужчины перед женщиной является генитально-нарциссическим, тогда как страх женщины перед мужчиной – физическим.

2. Вторым специфическим источником тревоги, универсальность и важность которого подчеркивает Дали[89], являются наблюдения маленькой девочки менструаций у своих взрослых родственниц. Помимо всех (вторичных!) интерпретаций как кастрации, она впервые получает наглядное свидетельство уязвимости женского тела. Подобным же образом ее тревожность возрастает при наблюдении выкидышей или родов матери. Поскольку в детской психике и (если задействовано вытеснение) в бессознательном взрослых имеется тесная связь между коитусом и родами, тревога может принять форму страха не только перед родами, но и перед коитусом.

3. Наконец, третий специфический источник тревоги – это реакции девочки (и снова вследствие анатомической структуры ее тела) на свои ранние попытки вагинальной мастурбации. Я думаю, что последствия этих реакций могут быть более стойкими у девочек, чем у мальчиков, в силу следующих причин: прежде всего она не может проверить, какое воздействие оказала мастурбация. Мальчик, испытывая тревогу по поводу своих гениталий, всегда может убедиться, что они на месте и ничуть не пострадали[90]. Девочка же не имеет возможности доказать себе, что ее тревога безосновательна. Напротив, ее первые попытки вагинальной мастурбации еще раз убеждают ее в собственной физической уязвимости[91]. Я обнаруживала при анализе, что очень часто при попытках мастурбации или в сексуальных играх с другими детьми девочки испытывали болевые ощущения, по-видимому связанные с едва заметными разрывами девственной плевы[92].

При благоприятном общем развитии, то есть когда объектные отношения детства не превратились в плодородный источник конфликтов, с этой тревогой удается успешно справиться, и тогда для женщины открывается путь для принятия своей женской роли. То, что в неблагоприятных случаях влияние тревоги на девочек оказывается гораздо более стойким, чем на мальчиков, подтверждается, на мой взгляд, и тем обстоятельством, что девочки сравнительно чаще полностью отказываются от генитальной мастурбации или по крайней мере ограничивают ее более доступным и менее катектированным тревогой клитором. Зачастую все, что связано с вагиной (знание о ее существовании, вагинальные ощущения и инстинктивные побуждения), подвергается беспощадному вытеснению; короче говоря, создается и надолго удерживается иллюзия, будто вагина вообще не существует, иллюзия, которая в то же время предопределяет у маленькой девочки предпочтение мужской сексуальной роли.

Все эти соображения, как мне кажется, во многом подтверждают гипотезу, что за «неспособностью обнаружить» вагину стоит отрицание ее существования.

Остается рассмотреть вопрос о значении ранних вагинальных ощущений или «открытия» вагины для всей нашей концепции ранней женской сексуальности. Хотя Фрейд и не утверждает этого определенно, тем не менее вполне очевидно, что если вагина первоначально остается «необнаруженной», то это является одним из сильнейших аргументов в пользу предположения о биологически обусловленной первичной зависти к пенису у маленьких девочек или об их изначальной фаллической организации. Ведь понять, каким образом маленькие девочки при отсутствии всякого специфического источника удовольствия или специфических женских желаний вынуждены концентрировать все внимание на клиторе, сопоставлять его с мужским пенисом и в итоге, поскольку это сравнение оборачивается не в их пользу, чувствовать себя уязвленными, мы могли бы только в том случае, если бы не существовало ни вагинальных ощущений, ни желаний, а все либидо целиком концентрировалось на клиторе, который, в свою очередь, воспринимался бы фаллически[93]. Если же, как я предполагаю, маленькая девочка изначально испытывает вагинальные ощущения и соответствующие импульсы, она должна с самого начала иметь отчетливое представление о специфическом характере своей сексуальной роли, и тогда вряд ли можно было бы объяснить первичную зависть к пенису, которую столь энергично постулировал Фрейд.

В этой статье я попыталась показать, что гипотеза о первичной фаллической сексуальности влечет за собой выводы, имеющие огромное значение для всей нашей концепции женской сексуальности. Если мы предполагаем, что существует специфически женская, первичная, вагинальная сексуальность, то прежняя гипотеза если не исключается полностью, то по крайней мере столь резко ограничивается, что все эти выводы оказываются под вопросом.

Статья 10. Психогенные факторы функциональных женских расстройств[94]

В последние тридцать-сорок лет в гинекологической литературе широко обсуждалось влияние психических факторов на женские расстройства. Разброс мнений весьма широк. С одной стороны, налицо тенденция, признавая эти факторы, преуменьшать их значение, например, подчеркивать, что, конечно же, эмоциональные факторы имеют место, но они зависимы от конституции организма, функционирования желез и прочих телесных причин.

С другой стороны, мы наблюдаем тенденцию приписывать психогенным факторам слишком большое значение. Сторонники этой точки зрения склонны видеть в них основной источник не только более или менее очевидных функциональных расстройств, таких, как мнимая беременность, вагинизм, фригидность, менструальные расстройства, гиперемия и т. д.; помимо этого, они заявляют, что есть основания признать психологическое влияние источником таких болезней и нарушений, как преждевременные или запоздалые роды, определенные формы митрита, бесплодие и некоторые формы лейкореи.