Психология женщины

Но, вынуждаемое внутренней необходимостью оправдать брак для сознания, Я часто принимает и противоположную установку по отношению к супружеству, придавая ему преувеличенное значение или, точнее, выставляя напоказ любовь к мужу или жене. Можно вспомнить фразу «любовь оправдывает» и увидеть аналогию с более мягкими приговорами суда по отношению к преступникам, движимым любовью. В статье об одном случае женской гомосексуальности Фрейд отмечает, что ни в чем другом наше сознание не бывает столь несовершенным и ложным, как в оценке степени любви или неприязни, которую мы испытываем к другому человеку. Особенно это относится к браку, где сила любви зачастую переоценивается. Я долго пыталась понять, чем же это объясняется. Подобная иллюзия при недолговременных связях не была бы столь удивительной, но брак, с его постоянством отношений и более частым удовлетворением сексуального желания, казалось бы, должен покончить с сексуальной переоценкой и связанными с нею иллюзиями. Наиболее очевидный ответ, пожалуй, состоит в том, что люди вполне естественно стремятся объяснять себе высокие требования к психической жизни в браке силой чувства и поэтому крепко держатся за эту идею, даже когда само чувство перестает быть движущей силой. Тем не менее нужно признать, что такое объяснение является скорее поверхностным; пожалуй, оно проистекает из потребности в синтезе, которая, как нам известно, присуща Я и которой мы можем приписать фальсификацию фактов ради демонстрации искренней установки в столь важных для жизни отношениях.

И опять же, более глубокое объяснение дает нам обращение к эдипову комплексу. Ибо мы видим, что заповедь и обет любить супруга, с которыми человек вступает в брак, и хранить ему верность воспринимаются бессознательным как повторение четвертой заповеди. Таким образом, не любить партнера по браку становится для бессознательного столь же великим грехом, как нарушение заповеди по отношению к родителям, и в результате вновь с детальной точностью навязчиво повторяются ранние переживания – вытеснение ненависти и преувеличение любви. Теперь я думаю, что во многих случаях мы неверно будем оценивать этот феномен, если не признаем, что сама любовь может быть одним из условий, необходимых для придания подобия правоты отношениям, запрещаемым Сверх-Я. Разумеется, в таком случае сохранение любви или хотя бы видимость этого выполняет важную экономическую функцию и именно поэтому за нее так упорно держатся.

И наконец, мы бы не удивились, обнаружив, что страдание (как невротический симптом) является одним из условий, при которых брак может устоять против сильнейшего запрета инцеста. Несчастье может принимать столь разные формы, что я и не надеюсь рассказать о них в моем кратком выступлении. Поэтому я укажу лишь на некоторые из них. Так, например, домашняя или профессиональная жизнь некоторых людей бессознательно аранжируется таким образом, чтобы человек перетруждал себя или приносил чрезмерные жертвы «во благо семьи», которую он или она воспринимает как обузу. Или, опять же, мы часто наблюдаем, как после свадьбы люди жертвуют значительной частью своего личного развития, будь то в сфере профессиональной жизни или в сфере характера и интеллекта. Наконец, мы должны сюда отнести бесчисленные случаи, в которых один партнер превращается в раба другого, исполняя все его требования, причем принимает эту мучительную позицию добровольно, возможно, из-за сознательного наслаждения от повышенного чувства ответственности.

Глядя на такие браки, с удивлением спрашиваешь: почему они не распадаются, а наоборот, зачастую оказываются столь стабильными? Но по размышлении, как я уже отмечала, понимаешь, что как раз соблюдение условия несчастья и обеспечивает устойчивость подобных союзов.

Достигнув этого пункта, мы видим, что здесь отнюдь нельзя провести четкую разграничительную линию между данными случаями и теми, в которых брак окупается ценой невроза. Этих последних случаев, однако, мне не хочется касаться, поскольку в своем докладе я принципиально хочу обсудить только те ситуации, которые можно описать как норму.

Наверное, излишне говорить, что в этом обзоре мне приходится совершать некоторое насилие над реальными фактами – и не только потому, что любое из перечисленных мною условий можно истолковать иначе, но также потому, что ради четкого их представления я брала каждое из них по отдельности, тогда как на самом деле они обычно перемешаны. Приведу пример: кое-какие из всех этих условий мы можем встретить у весьма достойных женщин, которым присуща фундаментальная материнская установка – установка, которая, похоже, единственно и делает брак для них возможным. Они словно говорят: «В моих отношениях с мужем я должна играть не роль жены и любовницы, но исключительно роль матери со всей вытекающей отсюда любовной заботой и ответственностью». Такая установка – надежный страж брака, но основана она на ограничениях любви, и платой за нее может быть малоинтересная внутренняя жизнь жены и мужа.

Каким бы ни был в индивидуальном случае исход дилеммы между недостаточным и чрезмерным выполнением условий, во всех особо острых случаях действуют два фактора – разочарование и запрет инцеста, – которые влекут за собой скрытую враждебность к мужу или жене, приводя к отчуждению от партнера и вынуждая его или ее невольно искать новый объект любви. Такова основная ситуация, создающая проблему моногамии.

Существуют и другие каналы для высвобожденного подобным образом либидо: сублимация, подавление, регрессивный катексис прежних объектов, отдушина, обретаемая в детях, но здесь мы их рассматривать не будем.

Надо признать, всегда имеется возможность того, что объектом нашей любви может стать любой другой человек. Впечатления детства и их вторичная переработка столь многообразны, что обычно они допускают выбор самых разных объектов.

Это побуждение к поиску новых объектов (опять-таки у вполне нормальных людей) может получить сильный импульс из бессознательных источников. Потому что, хотя брак и представляет собой исполнение инфантильных желаний, эти желания могут осуществляться лишь в той мере, в какой развитие субъекта позволяет ему или ей достичь подлинной идентификации с ролью отца или матери. Всякий раз, когда разрешение эдипова комплекса отклоняется от этой фиктивной нормы, мы сталкиваемся с одним и тем же явлением: в триаде «мать – отец – ребенок» данный человек в тех или иных основных моментах не расстается с ролью ребенка. В подобных случаях желания, проистекающие из такой инстинктивной установки, не могут быть непосредственно удовлетворены через брак.

Условия любви, вынесенные из детства, знакомы нам из работ Фрейда. Поэтому мне остается только напомнить о них, чтобы показать, каким образом внутренний смысл брака препятствует их осуществлению. Для ребенка объект любви неразрывно связан с идеей чего-то запретного; однако любовь к мужу или жене не только дозволена – за ней маячит зловещая идея супружеского долга. Соперничество (условием которого является наличие третьей, потерпевшей стороны) исключено самой природой моногамного брака; более того, монополия в нем – привилегия, гарантированная законом. Опять-таки бывает (но здесь с генетической точки зрения мы находимся на ином уровне, поскольку вышеуказанные условия восходят к эдиповой ситуации как таковой, в то время как те, о которых идет речь сейчас, можно проследить вплоть до фиксации на особых ситуациях, в которых с эдиповым конфликтом уже покончено), что вследствие генитальной неуверенности или соответствующей слабости в структуре нарциссизма у человека возникает навязчивое желание постоянно демонстрировать свою потенцию или эротическую привлекательность. Или, если имеют место бессознательные гомосексуальные тенденции, у субъекта возникает навязчивое желание искать объект того же пола. Что касается женщины, то она может достигнуть этого окольным путем: либо побуждая супруга к отношениям с другими женщинами, либо стремясь к таким отношениям, в которые была бы вовлечена другая женщина. Кроме того – а с практической точки зрения это, пожалуй, самая важная вещь, – там, где диссоциация в любовной жизни сохраняется, субъект вынужден сосредоточить нежные чувства не на тех объектах, которые вызывают чувственное желание.

Легко увидеть, что сохранение любого из этих инфантильных условий неблагоприятно для принципа моногамии; скорее это должно побуждать мужа или жену к поиску других объектов любви.

Такие полигамные желания, следовательно, вступают в конфликт с требованиями партнера моногамных отношений и с идеалом верности, который мы установили для себя в нашем сознании.

Рассмотрим сначала первое из этих двух требований, поскольку очевидно, что требование жертвы от кого-то другого – явление более примитивное, чем самопожертвование. Происхождение этого требования, вообще говоря, понятно – оно, несомненно, представляет собой оживление инфантильного желания монополизировать мать или отца. Претензия на монополию отнюдь не ограничивается лишь семейной жизнью (как и следовало ожидать, учитывая, что ее источник имеется в каждом из нас); напротив, это квинтэссенция любых полноценных любовных отношений. Разумеется, в браке, как и в других отношениях, такое требование выставляется исключительно из любви, но по своему происхождению оно столь неразрывно связано с разрушительными тенденциями и враждебностью к объекту, что зачастую от любви не остается ничего, кроме ширмы, за которой осуществляются эти враждебные тенденции.

При анализе это стремление к монополии раскрывается прежде всего как производная оральной фазы, в которой оно принимает форму желания инкорпорировать объект с целью исключительного им обладания. Часто даже при простом наблюдении оно выдает свое происхождение в той жадности обладания, которая не только запрещает партнеру какие-либо иные эротические переживания, но и порождает ревность к его или ее друзьям, работе и интересам. Эти явления подтверждают ожидания, основанные на нашем теоретическом знании, а именно, что в этом собственничестве, как и в каждой орально обусловленной установке, имеется примесь амбивалентности. Порой складывается впечатление, что мужчинам не только действительно удалось навязать своим женам наивное и тотальное требование моногамной верности, причем гораздо энергичнее, чем это удалось женам в отношении своих мужей, но что и само влечение к монополии у мужчин сильнее. И на то есть серьезные основания – мужчины хотят быть уверены в своем отцовстве, – но именно оральный источник требования и придает мужчине больший импульс, потому что, когда мать его кормила, он пережил, по крайней мере частичную, инкорпорацию объекта любви, в то время как девочка не может вернуться к соответствующим переживаниям в отношении своего отца.

Деструктивные элементы тесно связаны с этим желанием и в другом аспекте. В ранние годы стремление монополизировать отцовскую или материнскую любовь натолкнулось на фрустрацию и разочарование, и в результате возникла реакция ненависти и ревности. Поэтому за таким требованием всегда скрывается ненависть, которую можно обнаружить в том, как это требование выдвигается, и которая часто прорывается наружу, если прежнее разочарование повторяется.

Та ранняя фрустрация нанесла рану не только нашей объектной любви, но и нашему самоуважению, причем в самом чувствительном месте, и мы знаем, что каждый человек отмечен подобным нарциссическим шрамом. По этой причине наша гордыня требует в дальнейшем моногамных отношений, причем тем настойчивее, чем чувствительнее была рана, нанесенная ранним разочарованием. В патриархальном обществе, где претензию на исключительное право обладания прежде мог предъявлять лишь мужчина, этот нарциссический фактор отчетливо проявился в насмешках над «рогоносцами». И здесь тоже требование верности выдвигается не из любви – это вопрос престижа. В обществе, где господствуют мужчины, оно все более и более становится делом престижа, поскольку, как правило, мужчины больше заботятся о своем статусе среди себе подобных, нежели о любви.

И наконец, требование моногамии тесно связано с анально-садистскими элементами влечения, и именно они, наряду с нарциссическими элементами, придают требованию моногамии в браке особый характер. Ибо в отличие от свободной любви вопросы обладания в браке двояким образом связаны с его историческим значением. Тот факт, что брак как таковой представляет собой экономическое партнерство, имеет меньшее значение, чем представление, согласно которому женщина принадлежит мужчине подобно любому другому имуществу. То есть, даже если муж не обладает выраженными анальными чертами характера, эти элементы обретают силу в супружестве и превращают требование любви в анально-садистское притязание на собственность. Элементы, проистекающие из этого источника, в самой грубой их форме можно найти в старинных уголовных уложениях, касавшихся наказания неверных жен, но и в нынешних браках они по-прежнему часто проявляются в средствах, которыми мужчина пытается осуществить свои претензии: от более или менее мягкого принуждения до неусыпной подозрительности, рассчитанной на то, чтобы извести партнера, – и то и другое знакомо нам из анализа неврозов навязчивости.

Таким образом, источники, из которых черпает силы идеал моногамии, представляются достаточно примитивными. Но, несмотря на его, так сказать, скромное происхождение, он превратился во властную силу и, как мы видим, разделил судьбу других идеалов, в которых находят свое удовлетворение элементарные инстинктивные импульсы, отвергнутые сознанием. В данном случае процессу содействует то, что исполнение некоторых наиболее вытесненных наших желаний является в то же время ценным достижением в различных социальных и культурных аспектах. Как показал Радо в своей статье «Тревожная мать»[42], формирование такого идеала позволяет ограничить критические функции Я, которые в противном случае указали бы ему, что эту претензию на постоянную монополию хотя и можно понять как желание, но как требование она не только трудновыполнима, но и неправомерна; более того, она скорее является попыткой осуществить нарциссические и садистские импульсы, нежели говорит о желании настоящей любви. Согласно Радо, формирование этого идеала обеспечивает Я «нарциссическую безопасность», под покровом которой оно может дать волю всем тем влечениям, которые в противном случае ему следовало бы осудить, и в то же самое время вырасти в собственных глазах, ощущая, что его претензии справедливы и идеальны.

Разумеется, чрезвычайно важно, что эти требования санкционированы законом. В реформаторских предложениях, проистекающих из осознания опасностей, которым подвержен брак именно из-за своего принудительного характера, по этому пункту обычно делается исключение. Тем не менее такая санкция закона является, пожалуй, лишь внешним, наглядным выражением той ценности, которое это требование имеет в сознании людей. И когда мы осознаем, на сколь глубокой инстинктивной основе покоится притязание на монопольное обладание, мы понимаем также, что, если бы человечество лишилось его нынешнего идеального оправдания, мы тут же любой ценой, тем или иным способом нашли бы новое. Более того, до тех пор пока общество придает моногамии особое значение, оно с точки зрения психической экономики заинтересовано в том, чтобы было достигнуто удовлетворение элементарных влечений, стоящих за этим требованием, и тем самым компенсировано связанное с ним ограничение.

Имея такую общую основу, требование моногамии в индивидуальных случаях может усиливаться с разных сторон. Иногда господствующую роль в экономике влечений может играть лишь один из компонентов этого требования, или же свой вклад вносят все те факторы, которые мы считаем движущими силами ревности. Фактически мы могли бы описать требование моногамии как попытку застраховаться от мук ревности.

Так же как и ревность, оно может быть вытеснено чувством вины, нашептывающим, что у нас нет права на исключительное обладание отцом. Или опять-таки оно может заслониться другими инстинктивными целями, как, например, в хорошо известных нам явлениях скрытой гомосексуальности.

Далее, как я уже говорила, полигамные желания вступают в противоречие с нашим собственным идеалом верности. В отличие от требования моногамии, которое мы предъявляем другим, наша установка в отношении собственной верности не имеет прямого прототипа в детских переживаниях. Его содержанием является ограничение влечения, поэтому оно отнюдь не элементарно, но изначально представляет собой трансформацию влечения.

Как правило, с требованием моногамии мы чаще встречаемся у женщин, чем у мужчин, и мы спрашиваем себя, почему это так. Вопрос для нас не в том (как это часто утверждают), действительно ли мужчина от природы более склонен к полигамии, хотя бы уж потому, что мы слишком мало знаем о природной предрасположенности. Но помимо этого, такое утверждение явно представляет собой тенденциозную уловку в пользу мужчин. Я полагаю, однако, что мы вправе задать вопрос, какими же психологическими факторами объясняется то, что в реальной жизни мужская верность встречается гораздо реже женской.

Этот вопрос допускает несколько ответов, поскольку нельзя отделять исторические и социальные факторы. К примеру, мы можем подумать о том, в какой мере большая верность женщин может быть вторично обусловлена тем, что мужчины навязывают свое требование моногамии куда более эффективным способом. Я имею в виду не только экономическую зависимость женщин, не только драконовские наказания за женскую неверность; речь идет о более сложных факторах, которые Фрейд прояснил в «Табу девственности», – прежде всего о мужском требовании, чтобы женщина вступала в брак девственницей, с тем чтобы обратить ее в своего рода «сексуальное рабство».

С аналитической точки зрения в связи с этой проблемой возникают еще два вопроса. Первый: учитывая, что вероятность зачатия делает половой акт в физиологическом отношении вещью, для женщины гораздо более важной, чем для мужчины, не следует ли ожидать, что этот факт каким-то образом будет представлен и психологически? Лично я была бы удивлена, окажись это не так. Нам так мало об этом известно, что до сих пор мы не сумели выделить особый репродуктивный инстинкт, но всегда довольствовались рассмотрением его психологической надстройки. Мы знаем, что диссоциация между «духовной» и чувственной любовью, которая столь сильно влияет на способность хранить верность, является преимущественно – более того, чуть ли не исключительно – мужским свойством. Не здесь ли находится то, что мы искали – психический коррелят биологического различия между полами?

Второй вопрос вытекает из следующих соображений. Различие в разрешении эдипова комплекса у мужчин и у женщин может быть сформулировано следующим образом: мальчик более радикально отказывается от первичного объекта любви во имя своей генитальной гордости, тогда как девочка остается более фиксированной на личности отца, но может поступить так же, очевидно, только при условии, что она в значительной мере откажется от своей сексуальной роли. В таком случае вопрос заключается в том, не находим ли мы в дальнейшей жизни свидетельство подобного различия между полами именно в женских более фундаментальных и общих генитальных запретах и не облегчает ли как раз эта позиция соблюдение верности. Ведь точно так же мы гораздо чаще сталкиваемся с фригидностью, чем с импотенцией, а то и другое суть проявления генитальных запретов.

Таким образом, мы вышли на один из факторов, который можно, пожалуй, рассматривать в качестве основного условия верности, а именно – на генитальный запрет. Однако достаточно нам вспомнить о тенденции к неверности, характерной для фригидных женщин и мужчин со слабой потенцией, и мы поймем, что, хотя такая формулировка условия сохранения верности и не является, пожалуй, совершенно неверной, она все же нуждается в серьезных уточнениях.

Мы продвинемся еще несколько дальше, если примем во внимание, что люди, у которых верность принимает навязчивый характер, за условными запретами часто скрывают чувство сексуальной вины[43]. Все, что запрещено условным соглашением – а это включает в себя все сексуальные отношения, не санкционированные браком, – нагружается всей тяжестью бессознательных запретов, и именно это придает условному соглашению значительный моральный вес. Как и следовало ожидать, с подобными проблемами сталкиваются те люди, которые способны вступить в брак лишь при соблюдении определенных условий.

Здесь чувство вины в отношении жены или мужа переживается особенно остро. Партнеру бессознательно приписывается роль родителя, которого жаждет и любит ребенок, и, кроме того, оживает прежний страх перед запретами и наказаниями, который связывается теперь с женой или мужем. В особенности реактивируется застарелое чувство вины за занятия онанизмом и, под давлением четвертой заповеди, создается все та же насыщенная чувством вины атмосфера преувеличенного долга или появляется раздражительность. В других случаях мы наблюдаем атмосферу неискренности или же смешанную со страхом реакцию тревоги из-за утаивания от партнера. Я склонна предположить, что неверность и онанизм связаны между собой гораздо более непосредственно, а не только чувством вины. Не подлежит сомнению, что изначально в онанизме находят физическое выражение сексуальные желания, направленные на родителей. Но, как правило, в фантазиях при мастурбации место родителей уже в самом раннем возрасте занимают другие объекты; поэтому такие фантазии, как и первичные желания, представляют собой первую измену ребенка родителям. То же самое относится и к ранним эротическим переживаниям, связанным с братьями и сестрами, товарищами по играм, прислугой и т. д. Подобно тому как онанизм представляет собой первую измену в области фантазии, эти переживания представляют ее в реальности. И в анализе мы обнаруживаем, что люди, сохранившие особо острое чувство вины по поводу тех ранних событий, реальных или вымышленных, по этой самой причине с невероятной тревожностью стараются избежать любого проявления неверности в браке, поскольку измена означала бы повторение прежней вины.

Зачастую речь идет о пережитках прежней фиксации, которая вновь возникает у людей с навязчивой верностью, противоречащей их сильным полигамным желаниям.

Но верность может иметь и совершенно иную психологическую основу, которая либо сосуществует у одного и того же человека с той, что рассмотрена выше, либо является совершенно независимой. Эти люди по какой-либо из упомянутых мной причин особо чувствительны к своей претензии на исключительное обладание партнером и поэтому – как реакция – предъявляют такое же требование и к себе. На сознательном уровне им кажется, что они просто обязаны сами выполнять требования, предъявляемые к другим, но в подобных случаях действительная причина лежит глубже – в фантазиях о всемогуществе, в соответствии с которыми собственный отказ от внебрачных отношений является своего рода магическим действом, якобы заставляющим отказаться от них и партнера.

Теперь мы видим, какие мотивы стоят за требованием моногамии и с какими силами это требование вступает в конфликт. Используя сравнение из физики, мы могли бы назвать эти противоположные импульсы центробежными и центростремительными силами брака, и мы должны сказать, что в этом испытании на прочность силы противников равны. И тот и другой черпают свою движущую энергию из самых элементарных и непосредственных желаний, проистекающих из эдипова комплекса. Те и другие импульсы неизбежно мобилизуются в супружеской жизни, хотя и со всевозможными вариациями в степени их активности. Это позволяет нам понять, почему никогда не удавалось и не удастся найти общий принцип разрешения супружеских конфликтов. Даже в индивидуальных случаях, хотя мы можем отчетливо видеть, какие мотивы здесь задействованы, мы сможем понять, к каким результатам на самом деле привело то или иное поведение, только рассмотрев его в свете аналитического опыта.

Короче говоря, мы видим, что элементы ненависти могут прорваться наружу не только когда принцип моногамии нарушен, но и когда он соблюдается, и что проявляться эти элементы могут весьма и весьма по-разному; что чувства ненависти, направленные на партнера, также могут принимать самые разные формы и что с обеих сторон эти чувства делают свое дело, подрывая фундамент, на котором должен строиться брак, – нежную привязанность между мужем и женой. Оставим моралистам решать, каким должен быть верный курс.

Как бы то ни было, достигнутое таким образом понимание избавляет нас от полной беспомощности перед лицом подобных супружеских конфликтов. Открытие бессознательных источников, которые их питают, может ослабить не только идеал моногамии, но и полигамные тенденции, благодаря чему появится возможность одолеть эти конфликты. Приобретенные нами знания помогут нам и иным образом. Наблюдая конфликты двух людей в супружеской жизни, зачастую мы невольно начинаем думать, что единственным выходом для них будет развод. Но чем глубже мы понимаем неизбежность этих и всех прочих конфликтов в любом браке, тем более основательным становится наше убеждение, что отношение к таким непроверенным личным впечатлениям должно быть крайне сдержанным, и тем большей наша способность контролировать их в реальной жизни.

Статья 5. Предменструальное напряжение[44]

Едва ли следует удивляться тому, что столь заметное событие, как менструация, является отправной точкой и фокусом исполненных тревоги фантазий. Особенно потому, что мы стали более осведомленными в той степени тревожности, которая сопутствует всему сексуальному. Наш опыт основан как на анализе индивидуальных случаев, так и на весьма впечатляющих этнологических фактах. Такие тревожные фантазии присущи обоим полам; табу первобытных народов[45] красноречиво свидетельствуют о глубоком страхе мужчины перед женщиной, сосредоточенного именно на менструации. Анализ любой женщины показывает, что с появлением менструальной крови в ней пробуждаются жестокие импульсы и фантазии активного и пассивного характера. Хотя наше понимание этих фантазий и их значения для женщины остается пока неудовлетворительным, оно уже дало нам в руки полезный практический инструмент: оно позволило нам терапевтически влиять на многообразные психологические и функциональные расстройства менструации. Примечательно, что до сих пор так мало внимания уделялось тому факту, что расстройства имеют место не только во время менструации, но и в дни, ей предшествующие, причем гораздо чаще, хотя и не столь заметно. Эти расстройства общеизвестны: они представляют собой различную степень внутреннего напряжения от ощущения скуки, безразличия или заторможенности до возрастающего недовольства собой, явно выраженной угнетенности и тяжелой депрессии. Ко всем этим чувствам часто примешивается раздражительность или тревожность. Создается впечатление, что такие колебания настроения являются скорее нормальными переживаниями, а не подлинно менструальными расстройствами. Они часто встречаются у здоровых во всех прочих отношениях женщин и обычно не производят впечатления патологического процесса. Кроме того, они лишь в редких случаях сопровождаются психологическими расстройствами или конверсионной истерией.

По-видимому, эти явления не имеют отношения к фантазиям на тему менструального кровотечения. И хотя они могут обернуться действительными менструальными расстройствами, обычно с началом кровотечения ослабевают, сменяясь чувством облегчения. Некоторые женщины каждый раз удивляются такой связи с менструацией. Чувство облегчения, испытываемое с началом кровотечения, они с настойчивостью объясняют тем, что весь мучительный кошмар был всего лишь иллюзией, вызванной чисто физиологическим процессом. Другой довод, поддерживающий теорию, что подобные состояния никак не связаны с кровотечением и его интерпретацией, состоит в том, что они нередко возникают еще до первого менструального цикла, то есть на той стадии, когда невозможно установить даже самую отдаленную связь между ними и ожидаемым кровотечением. Психологический процесс подобен физиологическому в том смысле, что менструация отнюдь не сводится просто к кровотечению.

Предменструальное напряжение больше интересует нас, нежели физиологически ориентированных терапевтов. Они знают, что главные, и, возможно, самые главные, события всего процесса происходят до начала кровотечения, и поэтому вполне довольствуются общими словами о том, что психологические тяготы обусловлены физически.

Пожалуй, было бы полезно вкратце перечислить эти события. Примерно в середине цикла в одном из яичников созревает яйцеклетка, окружающие ее мембраны (фолликулы) лопаются, и яйцеклетка по фаллопиевым трубам перемещается в матку, в которой в случае оплодотворения и остается. В течение примерно двух недель яйцеклетка остается жизнеспособной и готовой к оплодотворению. Тем временем лопнувшие оболочки яйцеклетки превращаются в corpus luteum. Это желтое тело в функциональном отношении является эндокринной железой, то есть оно выделяет вещество, которое недавно удалось получить в чистом виде. Его назвали «эстрогенным гормоном» из-за способности вызывать цикл течки даже у мышей с удаленными яичниками[46]. Эстрогенный гормон воздействует на матку таким образом, что слизистая оболочка, выстилающая изнутри матку, изменяется словно перед наступлением беременности; то есть внутренняя слизистая оболочка матки набухает кровью, как губка, а находящиеся внутри нее железы наполняются секреторной жидкостью. Если оплодотворение не происходит, верхние слои слизистой отторгаются, вещества, накопленные для развития эмбриона, выбрасываются, а мертвая яйцеклетка уносится последующим потоком крови. Одновременно начинается регенерация слизистой оболочки.

Функция эстрогенного гормона этим не исчерпывается; остальные части гениталий также набухают, равно как и грудь, увеличение которой нередко можно заметить даже в период, предшествующий циклу. Более того, гормон вызывает определенные изменения крови, кровяного давления, метаболизма и температуры. Глядя на размах подобных явлений, мы говорим о великом ритмическом цикле в жизни женщины, биологическое значение которого заключается в ежемесячной подготовке к процессу прокреации.

Само по себе знание об этих биологических событиях еще не дает нам никакой информации о специфически психологическом содержании предменструального напряжения, но тем не менее оно необходимо для понимания этого состояния, поскольку определенные психологические процессы следуют параллельно с физическими или даже обусловлены ими.

Такое утверждение, по сути, не ново. Является установленным факт, что наряду с описанными событиями происходит повышение сексуального либидо. Это параллельное событие можно отчетливо наблюдать у животных, именно поэтому данный гормон и получил название эстроген. Мы согласны с известными исследователями, такими, как Хэвлок Эллис, который предполагает, что такой же параллельный психологический процесс повышения либидо имеет место и у женщины. Таким образом, женщина сталкивается с проблемой, поставленной перед ней культурными ограничениями, – необходимостью справиться с нарастающим в ней либидинозным напряжением. Иными словами, если имеется возможность для удовлетворения основных инстинктивных потребностей, проблема разрешается просто. Она становится сложной лишь тогда, когда такие возможности – в силу внешних или внутренних причин – отсутствуют. Эта взаимосвязь находит подтверждение и у здоровых женщин, то есть у женщин, психосексуальное развитие которых протекало в целом без нарушений. Их менструальные нарушения полностью исчезают в период нормальной любовной жизни и возникают вновь при внешней фрустрации или негативных переживаниях. Наблюдение за механизмами, приводящими к появлению этого напряжения, показывает, что мы здесь имеем дело с женщинами, которые по тем или иным причинам плохо переносят фрустрацию, реагируют на нее гневом[47], но не могут излить этот гнев вовне или могут сделать это лишь отчасти и поэтому обращают его на себя.

Более серьезные симптомы и более сложные механизмы обнаруживаются у женщин, которые остаются неудовлетворенными вследствие эмоциональных запретов. Создается впечатление, что они еще способны удержать шаткое равновесие, хотя и ценой утраты части жизненной силы. Однако когда либидо возрастает, оно оказывается запруженным, и равновесие нарушается. В результате возникают регрессивные явления, различные у каждого индивида и выражающиеся с точки зрения симптоматики в воспроизведении инфантильных реакций.

Эти рассуждения подкреплены клиническим опытом и едва ли вызовут возражения. Однако мы должны задать себе вопрос, не существуют ли условия, ограничивающие такую причинную связь, ведь предменструальное напряжение, особенно в легкой форме, хотя и встречается часто, но все же не так часто, как следовало бы ожидать. Мы даже не всякий раз обнаруживаем его при неврозе. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо соотнести характерное возрастание и преобразование генитального либидо при неврозе с наличием либо отсутствием предменструального напряжения. Это, возможно, сделает для нас более понятными некоторые аспекты индивидуальных состояний. Прежде всего надо повторить наш вопрос: действительно ли возрастание либидо как таковое является основной причиной напряжения, возникающего в этот период?

Фактически мы рассматривали до сих пор эффект психологического аспекта события, пренебрегая эффектом от другого аспекта, имеющего решающее значение с биологической точки зрения. Нам следует помнить, что биологическим смыслом возрастания либидо является подготовка к зачатию, а значительные органические изменения служат подготовке к беременности.

Поэтому мы должны спросить: возможно ли, чтобы женщина бессознательно знала об этих процессах? Возможно ли, чтобы физическая готовность к беременности таким образом проявлялась в психической жизни?

Обратимся к нашему опыту. Мои собственные наблюдения явно говорят в пользу такой возможности. Пациентка Т. спонтанно рассказала, что перед месячными ее сны всегда становились чувственными и в них преобладали красные тона, она ощущала себя словно находящейся под гнетом чего-то нечистого и греховного, а тело казалось переполненным и тяжелым. С началом менструации она тотчас испытывала облегчение. Ей часто приходили в голову мысли, что у нее появился ребенок. Некоторые детали из ее биографии: она была старшей из трех дочерей властной и сварливой матери. Отец пациентки относился к ней со своего рода рыцарской нежностью. В совместных поездках отца и дочь часто принимали за супружескую пару. В восемнадцать лет она вышла замуж за человека на тридцать лет старше себя, и характером, и внешностью походившего на ее отца. Несколько лет она прожила счастливо без каких бы то ни было с ним сексуальных отношений. Весь этот период она испытывала выраженную неприязнь к детям. Позднее, когда супружеская и жизненная ситуации постепенно перестали ее удовлетворять, изменилось и ее отношение к детям. Она решила пойти работать, и делая трудный выбор между работой учителя начальных классов и акушерки, она предпочла первое. Она много лет проработала учителем и всегда с любовью относилась к детям. Затем эта профессия стала ей отвратительна. Она стала чувствовать, что эти дети – не ее, а других людей. Половые отношения она отвергала, за исключением краткого периода, когда вместо наступления желанной беременности у нее возникла фиброзная опухоль, из-за которой она была вынуждена подвергнуться гистероктомии. Похоже, сексуальное желание пробудилось в ней лишь после того, как ее желание иметь ребенка стало несбыточным. Я надеюсь, что этого весьма неполного очерка все же достаточно, чтобы продемонстрировать одну вещь – наиболее глубоко вытесненным в данном случае было желание иметь ребенка. В невротической структуре этой женщины отчетливо проявились аспекты материнской, равно как и детской позиции, и в целом она представляла собой переработку все той же центральной проблемы.

Я не хочу здесь вдаваться в вопрос, что именно в данном случае усилило желание иметь ребенка и что привело к столь сильному вытеснению. Достаточно будет указать на то, что в этом случае, как и во многих ему подобных, желание иметь ребенка было в значительной степени катектировано тревогой или чувством вины в связи с деструктивными импульсами.

Подобное вытеснение в крайних случаях приводит к полному отвержению желания иметь детей. Без всякого исключения и совершенно независимо от невротической структуры в целом я обнаруживала предменструальное напряжение в тех случаях, в которых с определенной уверенностью можно было говорить о наличии особенно сильного желания иметь ребенка, но это желание наталкивалось на столь сильное внутреннее противодействие, что для его осуществления не оставалось даже отдаленной возможности. Это вызывает удивление и приводит к предположению, что в тот момент, когда организм готовится к зачатию, вытесненное желание иметь ребенка мобилизуется всем своим контркатексисом, приводя к нарушению психического равновесия. Сны, раскрывающие этот конфликт, с поразительным постоянством повторяются в период, непосредственно предшествующий менструации. Однако чтобы проверить, сколь часто встречается такое временное совпадение со снами, которые в той или иной форме связаны с проблемой материнства, необходимы более точные тесты. Например, предменструальное напряжение постоянно возникало у одной моей пациентки, высказывавшей сильное желание иметь ребенка, но испытывавшей тревогу и страх перед каждым этапом его возможного осуществления, начиная со страха перед половым актом и кончая тревожностью по поводу ухода за ребенком; аналогичное напряжение имело место у женщины, которая боялась умереть от родов, и этот страх препятствовал возможному осуществлению ее огромного желания иметь детей.

Мне кажется, что состояния предменструального напряжения возникают менее регулярно в тех случаях, в которых желание иметь ребенка хотя и вызывает конфликт, но все же реализуется. Я имею в виду женщин, для которых материнство стало решающим событием в жизни, но у которых сопутствовавшие бессознательные конфликты проявлялись в той или иной форме, например в тошноте по утрам, слабости потуг или чрезмерной опеке своих детей.

Здесь я могу, хотя и с величайшей осторожностью, подытожить свои впечатления. Очевидно, что подобное напряжение может возникать в тех случаях, в которых желание иметь ребенка было усилено неким переживанием, но реальное осуществление этого желания по каким-либо причинам становится невозможным. Тот факт, что эти состояния нельзя объяснять исключительно возрастанием либидинозного напряжения, стал для меня очевиден благодаря наблюдению за женщиной с очень выраженным, но осложненным многочисленными конфликтами стремлением к материнству. Она страдала от сильного предменструального напряжения, несмотря на то что в то время ее сексуальные отношения с мужчиной были вполне удовлетворительные. По определенным причинам, однако, у нее не было возможности осуществить свое желание иметь ребенка, которое в то время было особенно сильным. Перед месячными ее грудь обычно набухала. В этот период жизни постоянно велись разговоры о проблеме деторождения, иногда под предлогом обсуждения противозачаточных средств, их эффективности и приносимого вреда.

Еще одно явление, которого я до сих пор не касалась, показывает, что возрастание либидо хотя и вносит свой вклад в создание предменструального напряжения, однако не является его специфической причиной. Я имею в виду облегчение, которое испытывает женщина с началом менструации. Поскольку нарастание либидо продолжается на протяжении всего менструального цикла, внезапный спад эмоционального напряжения нельзя понять с этой точки зрения. С другой стороны, начало кровотечения кладет конец фантазиям о беременности, как это было выражено пациенткой Т.: «Вот и появился ребенок». Индивидуальные психологические процессы могут быть весьма различными. В одном из перечисленных выше случаев на передний план выступала идея самопожертвования. С наступлением месячных у женщины, о которой идет речь, возникала мысль: «Бог принял жертву». Точно так же индивидуально по-разному спад напряжения может быть связан с бессознательным исполнением фантазий, представленных кровотечением, или с успокоением Сверх-Я, поскольку положен конец строго-настрого запрещенным фантазиям. Здесь важно, что с началом менструации они ослабевают.

Подведем вкратце итоги. Из всего вышесказанного возникает гипотеза, что предменструальное напряжение непосредственно вызывается физиологическими процессами подготовки к беременности. Я настолько убеждена в этой связи, что при наличии расстройства такого рода ожидаю обнаружить в основе болезни и структуры личности конфликты, связанные с желанием иметь ребенка. Полагаю, что мои ожидания еще ни разу не оказались обманутыми.

Я хочу еще раз указать границы данной концепции, отделяющей ее от концепции гинекологов. Речь идет не о базальной слабости, состоянии, которое привело бы нас к тенденциозному выводу о недостаточной дееспособности женщин. Скорее я придерживаюсь мнения, что этот особый период женского цикла является трудным только для тех женщин, у которых идея материнства исполнена огромным внутренним конфликтом.

Вместе с тем я считаю, что материнство представляет для женщин куда более важную проблему, чем полагает Фрейд. Фрейд постоянно утверждает, что желание иметь ребенка есть нечто «всецело принадлежащее психологии Я»[48], что оно возникает только вторично из-за разочарования в связи с отсутствием пениса[49] и поэтому не является первичным влечением.

Я же, напротив, чувствую, что хотя желание иметь ребенка и в самом деле может быть вторично усилено желанием иметь пенис, само оно первично и имеет глубокие биологические корни. Результаты наблюдений предменструального напряжения, пожалуй, становятся понятными лишь на основе этой фундаментальной концепции. И я считаю, что как раз эти наблюдения могли бы показать, что желание иметь ребенка соответствует всем условиям, которые сам Фрейд считал неотъемлемыми для «влечения». Влечение к материнству, таким образом, иллюстрирует «психическую репрезентацию непрерывного потока внутрисоматических стимулов»[50].

Статья 6. Недоверие между полами[51]

Предлагая вам обсудить некоторые проблемы в отношениях между полами, я должна заранее извиниться за возможное разочарование: я не буду касаться в первую очередь тех аспектов проблемы, которые представляются наиболее существенными врачу, и лишь в самом конце вкратце затрону вопрос терапии. Прежде всего я хочу показать вам некоторые психологические причины недоверия между полами.

Отношения между мужчинами и женщинами во многом напоминают отношения между родителями и детьми, в которых мы предпочитаем фокусироваться на позитивных аспектах. Нам хочется верить, что любовь является неким фундаментальным фактором, а враждебность – всего-навсего случайным обстоятельством, которого вполне можно избежать. Хотя всем нам известны лозунги вроде «битвы полов» и «враждебности между полами», надо признать, что мы не склонны придавать им особого значения. Они излишне заостряют внимание на сексуальных отношениях между мужчинами и женщинами и поэтому с легкостью приводят к чересчур одностороннему взгляду на эту проблему. Действительно, вспоминая многие известные нам истории болезни, мы могли бы прийти к выводу, что любовные отношения довольно часто разбиваются об открытую или скрытую враждебность. И тем не менее мы склонны приписывать эти трудности невезению человека, несовместимости партнеров или экономическим и социальным причинам.

Индивидуальные факторы, которые мы считаем причиной плохих отношений между мужчинами и женщинами, вполне могут иметь место. Однако в силу огромной распространенности, или лучше сказать, повсеместности неурядиц в любовных отношениях мы должны задать себе вопрос, не проистекают ли эти неурядицы в индивидуальных случаях из некоторого общего источника; нет ли некоего общего знаменателя у той подозрительности, которая с такой легкостью и постоянством возникает между полами?

В рамках краткой лекции едва ли стоит пытаться дать вам полный обзор столь обширной темы. Поэтому я не буду даже касаться таких факторов, как происхождение и влияние социальных институтов, и в первую очередь брака. Я намерена лишь выбрать наугад несколько понятных с психологической точки зрения факторов и перейти к рассмотрению причин и последствий враждебности и напряженности в отношениях между полами.

Я бы хотела начать с чего-то совершенно банального, а именно с того, что эта атмосфера подозрительности во многом понятна и даже оправданна. Она, по-видимому, связана не с определенным партнером, а скорее с интенсивностью аффектов и неспособностью с ними справиться.

Мы знаем или смутно ощущаем, что подобные аффекты могут привести в экстаз, вывести человека из равновесия, отказаться от себя, то есть совершить прыжок в беспредельное и бескрайнее. Вероятно, именно поэтому подлинная страсть столь редка. Как хороший бизнесмен, мы опасаемся класть все яйца в одну корзину. Мы стараемся быть сдержанными и всегда готовы к отступлению. Наш инстинкт самосохранения вызывает естественный страх потерять себя в другом человеке. Как раз поэтому то, что происходит с любовью, происходит с воспитанием и с психоанализом: каждый мнит себя здесь знатоком, но мало кто в них разбирается. Человек склонен не замечать, как мало он дает другому, но с легкостью обнаруживает этот изъян в партнере, чувствуя, что «ты никогда на самом деле меня не любил». Жена, лелеющая мысли о самоубийстве из-за того, что супруг не уделяет ей всю свою любовь, все свое время, все внимание, не желает замечать, сколько враждебности, скрытой мстительности и агрессии выражено этой ее установкой. Она будет испытывать лишь отчаяние, поскольку «полна любви» и в то же время остро чувствует и отчетливо видит недостаток любви у партнера. Даже Стриндберг (который, как известно, был женоненавистник), защищаясь, умудрился как-то сказать, что это не он ненавидел женщин, а женщины ненавидели и третировали его.

Речь здесь идет отнюдь не о патологических феноменах. В патологических случаях мы наблюдаем, как правило, лишь искажение и преувеличение того же общего и нормального явления. Каждый из нас склонен в определенной мере забывать о собственных враждебных побуждениях и, под гнетом своей нечистой совести, проецировать их на партнера. Такой процесс, естественно, вызывает открытое или скрытое недоверие к любви партнера, его верности, искренности или доброжелательности. Вот почему я предпочитаю говорить о недоверии между полами, а не о ненависти; и по собственному опыту нам более знакомо чувство недоверия.

Еще один источник разочарования и недоверия в обычной любовной жизни, которого едва ли можно избежать, состоит в том, что сама уже интенсивность чувства любви пробуждает все наши тайные ожидания и мечты о счастье, дремлющие в глубине нашей души. Все наши бессознательные желания, противоречивые по своей природе и безгранично распространяющиеся во все стороны, ждут здесь своего исполнения. Партнер должен быть сильным и в то же время беспомощным, вести и быть ведомым, быть аскетичным и чувственным. Он должен насиловать нас и быть нежным, отдавать нам все свое время и напряженно заниматься творческим трудом. Пока мы считаем, что он действительно может осуществить все эти ожидания, он окружен ореолом сексуальной переоценки. Масштабы этой переоценки мы принимаем за меру нашей любви, хотя на самом деле она отражает лишь наши ожидания. Сама природа наших притязаний делает их исполнение невозможным. Именно здесь коренится источник разочарований, с которыми мы умеем более или менее успешно справляться. При благоприятных условиях мы даже не замечаем большую часть своих разочарований точно так же, как не подозреваем и о масштабах наших тайных ожиданий. Но в нас остаются следы недоверия, как у ребенка, который обнаружил, что достать звезды с неба отец все-таки не может.

Пока в наших рассуждениях не было ничего нового и специфически аналитического, это не раз уже было сформулировано – и даже лучше – в прошлом. Аналитический подход начинается с вопроса: какие специфические факторы в развитии человека приводят к расхождению между ожиданиями и их осуществлением и в чем причины того, что они приобретают особое значение в отдельных случаях? Начнем с общего рассуждения. Между развитием человека и животного существует фундаментальное различие, а именно длительный период детской беспомощности и зависимости. Рай детства – это чаще всего иллюзия, которой тешат себя взрослые. Для ребенка, однако, этот рай населен множеством грозных чудищ. В том числе, похоже, неизбежны и неприятные переживания, связанные с противоположным полом. Вспомним хотя бы, что с самых ранних лет дети способны к инстинктивным и страстным сексуальным желаниям, похожим на желания взрослых и все же отличным от них. Дети отличаются целями своих влечений, но прежде всего исконной целостностью своих требований. Им трудно выразить свои желания прямо, но даже если это удается, никто не принимает их всерьез. Серьезность желаний порой принимают за шутку, а то и вовсе не замечают или отвергают. Короче говоря, дети приобретают болезненный и унизительный опыт отвержения, предательства и обмана. Они могут также быть отодвинуты на второй план родителями, братьями и сестрами; они подвергаются угрозам и запугиваниям, когда, играя с собственным телом, пытаются достичь того удовольствия, в котором им отказали взрослые. Перед лицом всего этого ребенок оказывается беспомощным. Он не может дать выход всей своей ярости, не может осмыслить разумом свои переживания. Таким образом, гнев и агрессия оказываются запертыми внутри него и приобретают форму причудливых фантазий, которые с трудом достигают дневного света сознания, фантазий, которые с позиции взрослого преступны, фантазий, которые простираются от фантазий о насилии и похищении до фантазий об убийстве, поджоге, разрубании на куски и удушении. И поскольку ребенок смутно сознает эти разрушительные силы в себе, он, в соответствии с законом талиона, чувствует равную угрозу от взрослых. Здесь и находится источник той детской тревожности, от которой не избавлен ни один ребенок. Уже все это позволяет нам лучше понять природу страха любви, о котором я говорила выше. Именно здесь, в этой большей частью иррациональной сфере, пробуждаются прежние детские страхи перед грозным отцом или матерью, и мы инстинктивно занимаем оборонительную позицию. Другими словами, страх любви всегда смешан со страхом перед тем злом, которое мы могли бы причинить другим людям или они могли бы причинить нам. Влюбленный юноша с островов Ару, к примеру, ни за что не подарит возлюбленной локон своих волос, потому что, если они поссорятся, она может сжечь подаренную прядь и тем самым навлечь на своего партнера болезнь.

Я хотела бы кратко остановиться на том, каким образом конфликты детства могут отразиться на отношениях с противоположным полом в дальнейшей жизни. Возьмем в качестве примера типичную ситуацию: маленькая девочка, пережившая тяжелое разочарование в отце, преобразует врожденное инстинктивное желание получать от мужчины в мстительное желание отобрать у него силой. Так закладывается фундамент для развития последующей установки, в соответствии с которой она уже не только отречется от материнских инстинктов, но и будет испытывать лишь одно влечение: навредить мужчине, эксплуатировать его и высосать все соки. Она превращается в вампира. Предположим, что подобная трансформация из желания получать в желание отнимать произошла. Предположим далее, что последнее желание было вытеснено тревогой, идущей от сознания чувства вины. И вот мы уже имеем здесь базисную констелляцию для формирования определенного типа женщины, не способной вступать в отношения с мужчинами из-за страха, что любой мужчина немедленно заподозрит ее в каких-то корыстных планах на его счет. На самом деле это означает, что она боится, как бы мужчина не разгадал ее вытесненные желания. Или при полной проекции на мужчин своих вытесненных желаний она будет воображать, что каждый из них намерен использовать ее, что он хочет от нее только сексуального удовлетворения, а получив его, тут же с ней расстанется. Или предположим, что реактивное образование, принявшее вид исключительной скромности, замаскирует вытесненное влечение к власти. В таком случае мы получим тип женщины, стесняющейся что-либо требовать или получать от своего мужа. Однако такая женщина из-за возвращения вытесненного будет реагировать депрессией на неосуществление своих невыраженных и зачастую даже несформулированных желаний. Таким образом, она попадает «из огня да в полымя», как и ее партнер, поскольку депрессия ударит по нему гораздо сильнее, чем прямая агрессия. Очень часто вытеснение агрессии против мужчины отнимает всю жизненную энергию женщины. Она чувствует себя беспомощной перед жизнью. Она возлагает всю ответственность за свою беспомощность на мужчину, лишая и его возможности нормального существования. Перед нами тип женщины, которая под маской беспомощности и инфантильности доминирует над своим партнером.

Эти примеры демонстрируют, каким образом фундаментальная установка женщины по отношению к мужчинам может быть нарушена конфликтами детства. Стараясь упростить вопрос, я выделила лишь один момент, который, однако, представляется мне наиболее существенным, – нарушение в развитии материнства.

Теперь я должна перейти к обсуждению некоторых особенностей мужской психологии. Я не хочу прослеживать индивидуальные линии развития, хотя было бы весьма поучительно с аналитической позиции пронаблюдать, например, то, как даже те мужчины, которые на сознательном уровне позитивно относятся к женщинам и высоко их ценят, тем не менее в глубине души питают тайное недоверие к ним; и как это недоверие восходит к чувствам к матери, которые они испытывали в годы своего становления. Скорее я должна сосредоточиться на некоторых типичных установках мужчин по отношению к женщинам и на том, как они проявлялись в разные исторические периоды и в разных культурах, причем не только в сексуальных отношениях с женщинами, но и – зачастую гораздо чаще – в несексуальной сфере, например в общей оценке женщин.

Я возьму наудачу несколько примеров начиная с Адама и Евы. Иудейская культура, запечатленная в Ветхом Завете, безусловно, патриархальна. Этот факт нашел отражение в религии, где нет ни одного женского божества, в морали и обычаях, оставлявших супругу право разорвать брачные узы, попросту выгнав жену. Только на этом фоне мы можем понять мужскую предвзятость в описании двух событий из истории Адама и Евы. Во-первых, способность женщины давать жизнь ребенку отчасти отрицается, отчасти обесценивается: сама Ева была создана из ребра Адама и проклятием Господним обречена рожать в муках. Во-вторых, при интерпретации искушения Адама отведать плод с древа познания добра и зла как сексуального соблазнения женщина предстает совратительницей, ввергающей мужчину в несчастье. Я уверена, что оба этих элемента, один из которых порожден обидой, а другой – тревогой, с самых ранних времен и доныне наносят ущерб отношениям между полами. Остановимся на этом вкратце. Страх мужчины перед женщиной глубоко укоренен в сексуальности, о чем свидетельствует тот простой факт, что мужчина боится только сексуально привлекательных женщин, которых, как бы страстно он ни желал, пытается держать в повиновении. Пожилым женщинам, напротив, оказывается величайшее уважение даже в тех культурах, где молодых женщин боятся и поэтому подавляют. В некоторых первобытных культурах пожилая женщина даже имеет право решающего голоса в делах племени; у народов Азии она также пользуется немалой властью и уважением. С другой стороны, в первобытных племенах женщина на протяжении всего периода половой зрелости окружена целым рядом табу. Например, у племени арунта существует поверье, что женщины могут оказывать магическое воздействие на мужские гениталии. Если женщина произнесет заклинание над травинкой, а затем укажет ею на мужчину или бросит ею в него, он заболеет или полностью лишится гениталий. Она, таким образом, навлекает на него гибель. В одном из племен Восточной Африки муж и жена не спят вместе, потому что женское дыхание лишает мужчину силы. В одном южноафриканском племени считается, что, если женщина переступит через ногу спящего мужчины, он не сможет бегать; отсюда общее правило сексуального воздержания за два-пять дней до охоты, войны или рыбной ловли. Еще сильнее страх перед менструацией, беременностью и родами. Во время менструации женщина окружена строжайшим табу – мужчина, прикоснувшийся к ней, умрет. За всем этим стоит одна основная мысль: женщина – таинственное существо, общающееся с духами и поэтому обладающее магической властью, которую может использовать во вред мужчине. Следовательно, чтобы защитить себя от ее могущества, мужчина должен держать женщину в подчинении. Так, мири в Бенгалии запрещают женщинам есть тигриное мясо, чтобы они не стали слишком сильными. Ватавела в Восточной Африке оберегают от женщин секрет добывания огня, чтобы те не стали их правителями. Индейцы Калифорнии совершают особые церемонии, чтобы удержать женщин в повиновении: чтобы запугать их, мужчина переодевается в дьявола. Арабы из Мекки не допускают женщин к религиозным празднествам, чтобы исключить близкие отношения между ними и их повелителями. Подобные обычаи мы обнаруживаем и в Средневековье – культ Девы наряду со сжиганием ведьм, поклонение «чистому» материнству, полностью лишенному сексуальности, и жестокое уничтожение сексуально привлекательных женщин. И здесь тоже в основе лежит тревожность, ведь ведьма общается с дьяволом. Сегодня, с нашими более гуманными формами выражения агрессии, мы сжигаем женщин только фигурально – то с нескрываемой ненавистью, то с показным дружелюбием. В любом случае, «еврей должен гореть»[52]. На тайных дружеских аутодафе о женщинах говорится масса милых вещей; вот жаль только, что по своему Богом данном природному состоянию она не равна мужчине. Мёбиус указывал, что мозг женщины весит меньше мужского, но совсем не обязательно действовать столь грубыми методами. Напротив, можно подчеркнуть, что женщина ничуть не хуже мужчины, она просто другая, но, к сожалению, на ее долю досталось меньше или вообще не досталось тех человеческих или культурных качеств, которые столь высоко ценит мужчина. Она, говорят, глубоко укоренена в личной и эмоциональной сфере, что само по себе замечательно, но, к сожалению, это мешает ей быть справедливой и объективной, а значит, ей не место в суде, правительстве и среди духовенства. Ее место, говорят, в царстве Эроса. Духовные материи чужды ее внутренней сути, культурные тенденции ей не по плечу. Поэтому, как откровенно говорят азиаты, она второсортное существо. Женщина может быть прилежна и полезна, но, увы, она не способна к продуктивному и самостоятельному труду. И в самом деле, из-за прискорбных, кровавых драм менструации и родов реальные достижения ей недоступны. И каждый мужчина, подобно тому как это делает набожный иудей в своих молитвах, безмолвно благодарит Господа за то, что он не создан женщиной.

Отношение мужчины к материнству – большая и сложная тема. В целом люди склонны не видеть проблем в этой области. Даже женоненавистник внешне готов уважать женщину как мать и при определенных условиях чтить материнство, как это уже говорилось мной в связи с культом Девы. Чтобы получить более четкую картину, мы должны развести две установки: установку мужчин к материнству, в наиболее чистом виде представленную в культе Девы, и их установку к материнству как таковому, с которым мы сталкиваемся в символизме древних богинь-матерей. Мужчины всегда будут благосклонны к материнству как выражению определенных духовных качеств женщины: самоотверженной матери-кормилицы, ибо это идеальное воплощение женщины, которая могла бы исполнить все ожидания и желания мужчины. В древних богинях-матерях мужчина почитал не материнство в духовном смысле, а скорее материнство в его самых основных проявлениях. Матери-богини – земные божества, плодородные, как сама почва. Они порождают и вскармливают новую жизнь. Эта жизнесозидающая, изначальная сила женщины и наполняла мужчин восхищением. Вот тут-то и возникают проблемы. Ибо не в природе человека испытывать восхищение и не держать зла на того, чьими способностями не обладаешь. Таким образом, незначительная роль мужчины в сотворении новой жизни становится для него огромным стимулом создать со своей стороны что-нибудь новое. И он создал ценности, которыми вправе гордиться. Государство, религия, искусство и наука – в сущности, его творения, да и вся наша культура носит печать маскулинности.

Однако что происходит повсюду, случается также и здесь: даже величайшее удовлетворение или достижения, порожденные сублимацией, не могут полностью возместить то, чего мы лишены природой. Поэтому и сохраняется явный осадок обиды мужчин на женщин. Эта обида выражается, также и в наши дни, в порожденных недоверием оборонительных маневрах мужчин, направленных против угрозы вторжения женщин в их владения; отсюда и их тенденция обесценивать беременность и роды и превозносить мужскую генитальность. Такая позиция проявляется не только в научных теориях, ее влияние распространяется на все отношения между полами и на половую мораль в целом. Материнство, особенно внебрачное, явно недостаточно защищено законом – за исключением недавней попытки изменить положение вещей, предпринятой в России. И наоборот, для удовлетворения сексуальных потребностей мужчины открыты все возможности. Безответственная сексуальная вседозволенность и низведение женщин до объекта чисто физических нужд являются еще одними последствиями этой мужской установки.

Из исследований Бахофена мы знаем, что верховенство мужчины в культуре не существовало с начала времен и что некогда центральное положение занимала женщина. Это была так называемая эра матриархата, когда закон и обычай фокусировались вокруг матери. Матереубийство, как показано в «Эвменидах» Эсхила[53], являлось тогда непростительным преступлением, в то время как отцеубийство считалось сравнительно меньшим грехом. И только уже в летописные времена мужчины, с незначительными вариациями, начали играть ведущую роль в политике, экономике и юриспруденции, равно как и в области половой морали. В настоящее время, похоже, мы переживаем период борьбы, в которой женщины еще раз отважились сразиться за свое равенство. Сколько продлится этот период – предсказать пока невозможно.

Я не хочу быть превратно понятой, будто бы все беды проистекают из верховенства мужчин и что отношения между полами изменятся к лучшему, если власть перейдет к женщинам. Однако мы должны задать себе вопрос, почему вообще возникает эта борьба за власть между полами. Во все времена более сильная сторона будет создавать идеологию, помогающую ей удержать свою позицию и сделать эту позицию приемлемой для более слабой. В этой идеологии особенности слабой стороны будут трактоваться как неполноценность и будет доказываться, что эти отличия неизменные, фундаментальные, Богом данные. Функция такой идеологии – отрицать или скрывать существование борьбы. Таков один из ответов на первоначальный вопрос – почему нам так мало известно о самом факте борьбы между полами. В интересах мужчин держать этот факт в тайне, а настойчивость, с которой они утверждает свою идеологию, заставляет и женщин принять их теории. Наша попытка устранить эти рационализации и исследовать эти идеологии с точки зрения фундаментальных движущих сил представляет собой всего лишь еще один шаг по пути, проложенному Фрейдом.

Мне кажется, что в моем изложении более четко виден источник обиды, нежели источник страха, и поэтому я хочу вкратце обсудить последнюю проблему. Мы видим, что страх мужчины перед женщиной направлен против нее как сексуального существа. Как это понимать? Наиболее отчетливо один из аспектов этого страха проявляется у мужчин племени арунта. Они верят, что женщина способна магически воздействовать на мужские гениталии. Это то, что мы понимаем под страхом кастрации в психоанализе. Это страх психогенного происхождения, который восходит к чувству вины и старым детским страхам. Его анатомо-психологическим ядром является то, что во время полового акта мужчина должен доверить свои гениталии женскому телу, что он дарует ей свое семя и воспринимает это как передачу женщине своей жизненной силы, по аналогии с прекращением эрекции после коитуса, которое расценивается как свидетельство ослабления женщиной. Хотя следующая идея пока еще не окончательно проработана, в соответствии с аналитическими и этнологическими данными представляется вполне вероятным, что отношения с матерью сильнее и непосредственнее ассоциируются со страхом смерти, чем отношения с отцом. Мы научились понимать стремление к смерти как стремление к воссоединению с матерью. В африканских волшебных сказках смерть в мир приносит именно женщина. Великая богиня-мать также принесла смерть и разрушение. Похоже, что нами владеет идея о том, что тот, кто дает жизнь, способен ее и отобрать. В страхе мужчины перед женщиной имеется и третий аспект, который труднее понять и доказать, но можно продемонстрировать наблюдениями над некоторыми повторяющимися явлениями в мире животных. Мы можем увидеть, что очень часто самец обладает особыми стимуляторами для привлечения самки или специальными приспособлениями, позволяющими удерживать ее во время копуляции. Подобные приспособления были бы бессмысленны, если бы самка обладала столь же настойчивой или сильной сексуальной потребностью, что и самец. На самом же деле мы видим, что самка полностью отвергает самца после оплодотворения. И хотя примеры, заимствованные из животного мира, можно переносить на людей лишь с величайшей осторожностью, в данном контексте позволительно задать следующий вопрос: быть может, мужчина в большей степени сексуально зависит от женщины, чем женщина от него, из-за того что у женщины часть сексуальной энергии передана репродуктивным процессам? Не потому ли мужчины жизненно заинтересованы в том, чтобы держать женщин в зависимости? Именно эти факторы, имеющие психогенную природу и относящиеся к мужчине, по-видимому, лежат в основе великой борьбы за власть между мужчиной и женщиной.

Многоликая вещь, называемая любовью, помогает навести мосты от одиночества на одном берегу к одиночеству на другом. Эти мосты бывают удивительно красивы, но лишь изредка они строятся навечно и чаще всего не выдерживают чрезмерного груза и рушатся. Вот и другой ответ на поставленный вначале вопрос, почему любовь между полами мы видим гораздо отчетливее, чем ненависть, – потому что союз полов предоставляет нам величайшие возможности для счастья. Именно поэтому мы, естественно, склонны не замечать, сколь велики те деструктивные силы, которые постоянно пытаются лишить нас шансов на счастье.

В заключение мы можем спросить, каким образом аналитические открытия могут способствовать ослаблению недоверия между полами? Единого ответа здесь нет. Страх перед силой страстей и сложность их контролирования в любовных отношениях, возникающий в результате конфликт между самоотдачей и самосохранением, между Я и Ты – это совершенно понятные, неизбежные и нормальные явления. То же самое, по сути, относится и к нашей готовности к недоверию, произрастающему из неразрешенных конфликтов детства. Эти конфликты детства могут, однако, значительно различаться по интенсивности и, следовательно, неодинаково глубоки и оставленные ими следы. Анализ способен не только помочь улучшить отношения с противоположным полом в индивидуальных случаях, он может также попытаться улучшить психологические условия детства и тем самым предотвратить появление чрезмерных конфликтов. Это, конечно, дает нам надежду на будущее. В нынешней борьбе за власть анализ может выполнить важную функцию, раскрыв истинные мотивы этой борьбы. Такое раскрытие не устранит эти мотивы, но, возможно, поможет создать более благоприятные условия для того, чтобы борьба велась на ее собственной территории, не затрагивая посторонние области.

Статья 7. Проблемы брака[54]

Почему так редки счастливые браки – браки, в которых не угнетается потенциал развития партнеров, браки, в которых скрытое напряжение не отражается на домашних или встречает доброжелательное понимание? Значит ли это, что институт брака несовместим с некоторыми явлениями человеческой жизни? Быть может, брак – это только иллюзия, готовая исчезнуть, или же это просто современный человек не способен наполнить его содержанием? Должны ли мы, признавая его неудачу, винить себя или брак как таковой? Почему брак столь часто означает конец любви? Должны ли мы смириться с этой ситуацией как с неизбежной закономерностью или же мы являемся объектами для сил внутри нас, разных по содержанию и воздействию, которые разрушают нас, но которые, наверное, мы могли бы распознать и даже избежать?

На первый взгляд проблема кажется очень простой – и столь же безнадежной. Долгая и однообразная жизнь с одним и тем же человеком делает скучными и утомительными отношения в целом и особенно сексуальные. Следовательно, постепенное увядание и охлаждение, говорят, неизбежно. Ван де Вельде одарил нас целой книгой благих советов, как исправить ситуацию сексуальной неудовлетворенности. Но он упустил из виду главное, а именно что он имел дело не с болезнью, а скорее с симптомом. Утверждать, что брак лишается смысла и радости из-за скуки многолетнего однообразия, значит ограничиться только поверхностным взглядом на эту ситуацию.

Распознать здесь скрытые, подземные силы не так уж трудно, но неприятно, как и при любом взгляде вглубь. Необязательно выучиться идеям Фрейда, чтобы понять, что пустота брака не есть следствие простой усталости, но что она является результатом скрытого действия деструктивных сил, которые подорвали его основы, что она произросла из семени, брошенного в плодородную почву разочарований, недоверия, враждебности и ненависти. Нам не хочется замечать эти силы, особенно в нас самих, потому что они кажутся нам таинственными. Одно их признание предполагает, что мы должны будем предъявить к себе неприятные требования. Но именно к такому пониманию мы и должны стремиться, если всерьез хотим разобраться в проблемах брака с психологической точки зрения. Фундаментальный психологический вопрос следует сформулировать так: каким образом возникает неприязнь к партнеру по браку?

Прежде всего имеется несколько причин самого общего характера – они настолько общеизвестны, что едва ли их стоит упоминать. Они проистекают из нашего человеческого несовершенства, которое все мы признаем, либо соглашаясь с Библией, что все мы грешны, либо с Марком Твеном, что все мы немного сумасшедшие, либо на просвещенный лад называя этот изъян неврозом. Во всех этих допущениях каждому известно одно исключение – это он сам. Доводилось ли кому-нибудь слышать, чтобы кто-то, взвешивая свое решение вступить в брак, сказал: «Со временем у меня разовьются такие-то и такие-то неприятные черты»? А недостатки супруга за долгие годы совместной жизни, несомненно, проявятся. Они сдвигают с места снежный ком, поначалу небольшой, но неуклонно растущий по мере того, как он катится по склону горы времени. Если, к примеру, муж держится за иллюзию независимости, то, ощущая, что все время нужен жене и связан по рукам и по ногам, он будет реагировать на это затаенной горечью. Она, в свою очередь, чувствуя подавленный бунт, будет реагировать на него скрытой тревогой, что потеряет мужа, и вследствие этой тревоги инстинктивно возрастут к нему ее требования. Супруг отреагирует на это повышенной чувствительностью и займет оборонительную позицию – и пока плотина в конце концов не прорвется, никто из них не поймет причину своей раздражительности. Взрыв может произойти из-за любого пустяка. В сравнении с браком все недолгие отношения, будь то проституция, флирт, дружба или любовный роман, – по характеру проще, поскольку в них сравнительно легче избегать острых углов друг друга.

Далее, к обычным человеческим несовершенствам относится также наше нежелание прилагать больше усилий, как внешне, так и внутренне, чем это абсолютно необходимо. Чиновник, которому пожизненно обеспечена его должность, обычно не очень усерден. Работа в любом случае остается за ним, ему не надо ни с кем состязаться и бороться ради карьеры, как это приходится делать профессионалам и даже простым рабочим. Рассмотрим прерогативы брачного контракта, заключенного по закону или даже не освященного законом, в соответствии с господствующими стандартами. Легко увидеть, что с психологической точки зрения право на поддержку, пожизненное партнерство, верность и даже сексуальные отношения возлагает на брак нелегкое бремя, а фатальное сходство с чиновником, не подлежащим увольнению, таит в себе большую угрозу. Наше образование так мало касается брака, что большинство из нас даже не знают, что, хотя влюбленность мы получаем в подарок, хороший брак нужно строить шаг за шагом. На сегодня существует лишь один известный способ построить мост через пропасть между законом и счастьем. Он предполагает изменение нашей личной установки в направлении внутреннего отказа от требований к партнеру. Поймите меня правильно: я говорю именно о требованиях, а не о желаниях. В дополнение к этим общим трудностям существуют и личные проблемы, особые в каждом отдельном случае, варьирующие по частоте появления, качеству и интенсивности. Бесконечный ряд ловушек подстерегает любовь, норовя обратить ее в ненависть. Перечислением и описанием их мы мало чего достигнем. Пожалуй, будет проще и понятнее, если мы сосредоточимся на нескольких больших группах и разберем их.

Брак может быть обречен с самого начала, если выбран «не тот» партнер. Как объяснить тот факт, что, выбирая человека, с которым нам придется делить всю жизнь, мы так часто выбираем неподходящего партнера? Что же здесь происходит? Быть может, все дело в недостаточном понимании собственных потребностей? Или в недостаточном знании другого человека? Или в том, что влюбленность ослепляет нас? Конечно, все эти факторы могут сыграть свою роль. Однако мне представляется важным иметь в виду и то, что при добровольном вступлении в брак выбор не может быть совершенно «неверным». Какие-то качества партнера действительно соответствуют нашим ожиданиям, что-то в нем обещает исполнение наших желаний и, возможно, на самом деле исполняет их в браке. Но если остальная часть личности остается в стороне, не имея ничего общего с партнером, это отчуждение неизбежно станет помехой для прочных взаимоотношений. Таким образом, существенная ошибка подобного выбора заключается в том, что он делается ради осуществления какого-либо отдельного условия. Один-единственный импульс, одно-единственное желание силой прорывается на передний план, заслоняя все остальное. У мужчины, например, им может быть непреодолимое желание назвать своей девушку, которой добиваются много других поклонников. Это особенно неблагоприятное условие для любви, потому что привлекательность ее как женщины в отсутствие соперников быстро исчезнет и может возникнуть снова только при появлении новых соперников, которых он бессознательно ищет. Или же партнер может показаться желанным потому, что он или она сулит осуществление всех наших тайных стремлений к признанию в материальном, социальном или духовном отношении. В других случаях выбор может быть предопределен по-прежнему инфантильными желаниями. Я вспоминаю здесь одного молодого человека, необычайно одаренного и преуспевающего, который, лишившись в четырехлетнем возрасте матери, томился чрезвычайно глубокой тоской по ней и женился на пухлой, пожилой, по-матерински выглядевшей вдове с двумя детьми, которая значительно уступала ему по интеллекту и личным качествам. Или возьмем другой случай – с женщиной, которая в семнадцать лет вышла замуж за человека на тридцать лет старше себя, который внешним видом и характером разительно напоминал ей горячо любимого отца. Она прожила с ним довольно счастливо несколько лет, несмотря на полное отсутствие половых отношений, пока не переросла свои детские желания. И тогда она обнаружила, что на самом деле одинока и связана с человеком, который, несмотря на многие приятные качества, не так уж много для нее значил. Во всех таких случаях, а они встречаются достаточно часто, слишком многое в нас остается пустым и неисполненным. За первоначальным удовлетворением следует разочарование. Разочарование еще не означает неприязнь, но оно становится источником неприязни, если только мы не наделены исключительно редким даром терпимости и не чувствуем, что отношения, построенные на такой ограниченной основе, преграждают путь к другим возможностям обрести счастье. Независимо от того, насколько мы цивилизованны и способны контролировать свою инстинктивную жизнь, глубоко внутри нас, в силу самой природы человека, мы будем испытывать постоянно нарастающий гнев, направленный на каждого человека, который грозит помешать исполнению наших жизненно важных стремлений. Эта ярость подкрадывается незаметно, мы ее не сознаем, и тем не менее она активно проявит себя, как бы мы ни старались не думать о ее возможных последствиях. Партнер почувствует, что отношение к нему стало более критическим, небрежным и нетерпимым.

Я хочу добавить сюда еще одну группу случаев, в которых опасность связана не столько с постоянным нарастанием требований, предъявляемых нами к любви, сколько с конфликтом, порождаемым противоречивыми ожиданиями. В целом мы воспринимаем себя более цельными в своих устремлениях, чем это есть на самом деле, потому что инстинктивно чувствуем, и не без оснований, что заключенные внутри нас противоречия грозят нашей личности или самой жизни. Эти противоречия особенно заметны у людей с нарушенным эмоциональным равновесием, но проводить здесь строгую демаркационную линию представляется нецелесообразным. Совершенно естественно, что подобные внутренние противоречия проще всего и резче всего проявляются в сфере секса. В других областях жизни, таких как работа и межличностные отношения, внешняя реальность навязывает нам более цельную и в то же время более гибкую установку. Но даже те люди, которые обычно предпочитают прямой и узкий путь, легко поддаются искушению превратить секс в спортивную площадку для своих противоречивых фантазий. И вполне естественно, что эти разнообразные ожидания будут перенесены на брак.

Я вспоминаю об одном случае, который является прототипом для многих подобных. Речь идет о том мужчине, мягком по характеру, зависимом и несколько женственном, который женился на женщине, значительно превосходившей его жизненной силой и габаритами и воплощавшей в себе материнский тип. Это был самый настоящий брак по любви. Однако желания этого человека, как это часто случается с мужчинами, были противоречивы. Его также привлекала другая женщина, легкомысленная, кокетливая и капризная, обладавшая всем тем, чего не могла ему дать его супруга. Двойственность его желаний и разрушила брак.

Здесь мы можем упомянуть также те случаи, когда мужчины, глубоко привязанные к своим семьям, выбирают жен в полную противоположность своему окружению – по национальности, внешности, интересам и общественному положению. И в то же время, однако, они испытывают неприязнь из-за этих различий и вскоре, сами того не ведая, начинают искать более привычный тип.

Или можно вспомнить о тех полных амбиций женщинах, которые стремятся всегда быть наверху, но не осмеливаются осуществить свои честолюбивые мечты и вместо этого ожидают, что все эти желания исполнят за них мужья. Супруг обязан быть просто совершенством: превосходить всех остальных, быть знаменитым и достойным восхищения. Разумеется, некоторые из этих женщин будут удовлетворены, если мужья исполнят их ожидания. Однако в подобном браке часто бывает, что жене становится невыносимо, если партнер соответствует ее ожиданиям, поскольку ее собственное стремление к власти не позволяет ей терпеть превосходство супруга.

И наконец, есть женщины, выбирающие женственного, деликатного и слабого мужчину. Ими руководит их маскулинная установка, хотя зачастую они и не отдают себе в этом отчета. При этом, однако, они таят в себе мечту о сильном и жестоком мужчине, который взял бы их силой. Поэтому они будут настроены против мужа из-за его неспособности удовлетворить оба желания одновременно и втайне презирать за его слабость.

Существуют различные способы, которыми подобные конфликты могут вызывать неприязнь к партнеру. Мы можем быть настроены против него за его неспособность дать нам то, что для нас очень важно, принимая как должное и обесценивая то, что он дает на самом деле. Со временем недоступное превращается в завораживающую цель, ярко освещенную нашим знанием, что это и есть то, чего мы «действительно» хотели с самого начала. С другой стороны, мы можем быть настроены против него за то, что он исполнил наши желания, потому что само их осуществление оказалось несовместимым с нашими противоречивыми внутренними стремлениями.

Во всех этих рассуждениях один факт до сих пор оставался на заднем плане, а именно, что брак – это еще и сексуальные отношения двух людей противоположного пола. Это обстоятельство может стать источником сильнейшей ненависти, если отношения между полами уже являются нарушенными. Многие супружеские раздоры выглядят и воспринимаются как конфликт, связанный исключительно с данным конкретным партнером. Поэтому легко прийти к мысли, что ничего подобного с нами бы не произошло, выбери мы себе другого спутника жизни. Мы склонны упускать из виду тот факт, что решающим фактором может быть наша внутренняя установка по отношению к противоположному полу, которая точно таким же образом может проявиться и в наших отношениях с любым другим партнером. Другими словами, часто – или лучше сказать, всегда – львиная доля проблем создается нами самими как результат нашего собственного развития. Борьба полов представляет собой не только грандиозный фон для событий многовековой истории, но и проявляется в каждом конкретном браке. Тайное недоверие между мужчиной и женщиной, которое мы так часто обнаруживаем в той или другой форме, вовсе не обязательно проистекает из печального опыта поздних лет. Хотя мы и предпочитаем верить, что оно является следствием таких событий, на самом деле истоки этого недоверия – в раннем детстве. Последующий опыт, приходит ли он в пубертате или подростковом возрасте, в целом уже обусловлен раннее сложившейся установкой, хотя мы и не сознаем эти связи.

Чтобы быть лучше понятой, позвольте мне добавить несколько замечаний. Одно из наиболее фундаментальных открытий, которыми мы обязаны Фрейду, состоит в том, что любовь и страсть возникают впервые не в пубертате – уже маленький ребенок способен страстно чувствовать, желать и требовать. Пока его дух еще свободен и не ведает запретов, он, вероятно, переживает эти чувства с интенсивностью, недоступной нам, взрослым. Если мы примем эти фундаментальные факты и, более того, признаем как самоочевидное, что мы, подобно всем животным, подчинены великому закону гетеросексуального влечения, то и вызывающий споры постулат Фрейда об эдиповом комплексе как стадии развития, через которую проходит каждый ребенок, уже не покажется нам столь странным или необычным.

Эти ранние любовные переживания ребенка обычно сопряжены с неприятными чувствами, вызванными фрустрацией, разочарованиями, отвержением и бессильной ревностью. Кроме того, его обманывают, подвергают угрозам и наказаниям. Эти следы бесконечно варьируют в индивидуальных случаях, однако во всем разнообразии установок у обоих полов в них легко можно выявить общую схему.

У мужчины мы часто обнаруживаем следующие остаточные явления его ранних отношений с матерью. Прежде всего это страх перед неприступной женщиной. Поскольку обычно забота о ребенке возлагается на мать, именно от нее мы получаем не только тепло, заботу, нежность, но и наши самые ранние запреты. Похоже, что полностью избавиться от этих ранних переживаний очень сложно. Нередко создается впечатление, что их следы сохраняются чуть ли не в каждом мужчине, особенно когда мы видим, насколько легче чувствуют себя мужчины в своем кругу, будь то в спорте, в клубах, в науке или даже на войне. Они похожи на школьников, оказавшихся вдруг без надзора! Совершенно естественно, что эта установка особенно отчетливо проявляется в их отношениях с женами, которые более, чем другие женщины, пригодны для того, чтобы занять место их матерей.

Вторая особенность, выдающая непреодоленную зависимость от матери, – это идея о святости женщины, достигшая наиболее экзальтированного выражения в культе Девы. Возможно, в каких-то привлекательных аспектах эта идея и проявляется в повседневной жизни, однако обратная сторона медали весьма опасна. Ибо в крайних случаях она приводит к убеждению, что порядочная, заслуживающая уважения женщина асексуальна и испытывать к ней сексуальное желание – значит ее унизить. Более того, эта концепция предполагает, что с такой женщиной мужчина не может достичь полноценного любовного опыта, а потому искать сексуального удовлетворения он должен только с падшими женщинами, с женщинами легкого поведения. В наиболее выраженных случаях это означает, что мужчина может любить и ценить свою жену, но не может ее желать и поэтому чувствует себя с ней очень скованно. Некоторые жены, догадываясь о подобной мужской установке, не возражают против нее, особенно если сами фригидны, но тем не менее это практически неизбежно приводит к явной или скрытой неудовлетворенности обеих сторон.

В этой связи я хотела бы упомянуть третью особенность, которая кажется мне характерной для отношения мужчины к женщине. Это страх мужчины оказаться неспособным удовлетворить женщину. Он боится ее требований в целом и ее сексуальных требований в частности. Этот страх отчасти коренится в биологии, поскольку мужчина должен вновь и вновь доказывать женщине свою состоятельность, в то время как женщина способна вступить в половой акт, зачать и родить, даже если она фригидна. С онтологической точки зрения и такого рода страх происходит из детства, когда маленький мальчик уже чувствовал себя мужчиной, но боялся, что его мужественность подвергнется осмеянию и тем самым будет нанесен ущерб его вере в себя, когда подверглись насмешкам и были отвергнуты его мальчишеские ухаживания. Следы этой неуверенности сохраняются гораздо чаще, чем мы склонны признавать, нередко скрываясь за подчеркиванием мужественности как ценности самой по себе, и все же эта неуверенность выдает себя в постоянных колебаниях самооценки мужчины в его отношениях с женщинами. Брак может выявить чрезмерную чувствительность ко всякого рода фрустрации со стороны жены. Если она не принадлежит ему одному, если лучшее, на что он способен, ее не устраивает, если он не удовлетворяет ее сексуально, все это наносит тяжелый удар по мужской самооценке и без того неуверенного в себе супруга. Эта реакция, в свою очередь, вызовет у него инстинктивное желание унизить жену, подорвать ее уверенность в себе.

Эти примеры были выбраны, чтобы продемонстрировать некоторые типичные для мужчины тенденции. Пожалуй, этого достаточно, чтобы показать, что определенные установки по отношению к противоположному полу могут быть приобретены в детстве и неизбежно будут проявляться в последующих взаимоотношениях, в частности в браке, причем независимо от личности партнера. Чем менее удается преодолеть эти установки в процессе развития, тем более дискомфортно будет чувствовать себя муж в отношениях с женой. Наличие таких чувств часто может не осознаваться, а их источник не осознается никогда. Реакция на них может быть очень разной. Она может привести к напряженности и супружеским конфликтам, которые варьируют от скрытого недовольства до откровенной ненависти, или побуждать мужа искать разрядку в работе, в мужской компании или в обществе других женщин, требования которых его не пугают и в присутствии которых на него не давит бремя всевозможных обязательств. Но снова и снова мы убеждаемся, что супружеские узы, к добру или худу, оказываются более прочными. Однако отношения с другой женщиной нередко приносят больше облегчения, удовлетворения и счастья.

Из тех трудностей, которые привносит в брак жена – сомнительный дар периода ее формирования, – я упомяну лишь одну: фригидность. Можно спорить, является она или нет неизменным свойством, но она всегда указывает на разлад в отношениях с мужчиной. Независимо от индивидуальных вариаций она всегда выражает отвержение мужчины – либо конкретного индивида, либо мужского пола в целом. Данные о частоте фригидности значительно разнятся и представляются мне крайне ненадежными, отчасти потому, что качество чувств нельзя выразить статистически, отчасти потому, что трудно оценить, как много женщин так или иначе обманывают себя относительно своей способности получать сексуальное удовольствие. В соответствии с собственным опытом, я склонна предполагать, что фригидность в легкой степени распространена гораздо больше, чем мы могли бы ожидать из высказываний самих женщин.

Утверждая, что фригидность всегда выражает отвержение мужчины, я не имею в виду подозрительность или враждебность. Такие женщины могут иметь красивую фигуру, со вкусом одеваться и вести себя вполне женственно. Они могут производить впечатление, что вся их жизнь «настроена лишь на волну любви»[55]. Я имею в виду нечто более глубокое – неспособность к настоящей любви, неспособность полностью отдаться мужчине. Такие женщины либо предпочитают идти своим путем, либо отпугивают мужчину своей ревностью, требованиями, нытьем и занудством.