6)
7)
Погоны для личного состава РККА были введены Указом Президиума Верховного Совета СССР 06.01.1943. Указ от 24.07.1943 переименовал командный и начальственный состав Красной армии в офицерский состав.
8)
9)
10)
11)
12)
13)
14)
15)
16)
17)
18)
19)
М. Данилкин называет здесь имена литературных персонажей из произведений, отмеченных Сталинской премией. Батманов появляется на первых страницах в романе Василия Ажаева «Далеко от Москвы». Начальник строительства нефтепровода. Крупный хозяйственник: целеустремленный, волевой, человечный. «Высокий рост, складная подобранная фигура, голова с пепельными прямыми волосами, большой лоб, четкого рисунка губы». И далее: «…безукоризненно подтянутый командир: все на нем блистало – от белой кромки воротничка до начищенных сапог […] У Батманова была манера вести беседу, не отрывая пристального взгляда от лица собеседника. Он не имел обычной для многих начальников нелепой привычки разговаривать с людьми рассеянно, копаясь в бумагах». <http://www.rulit.me/books/daleko-ot-moskvy-read-63723-1.html> (дата обращения: 05.07.2018).
Листопад – главный герой романа В. Пановой «Кружилиха». Директор завода, волевой, жесткий, нацеленный строго на производство, далекий от рабочих. «Листопаду говорили, что у Уздечкина большое несчастье: жена его пошла на фронт санитаркой и погибла в самом начале войны; остались две маленькие девочки, подросток – брат жены и больная старуха – теща; Уздечкин в домашней жизни – мученик. Листопад был равнодушен к этим рассказам, потому что Уздечкин ему не нравился». О нем говорят: «Вывод такой, что директор плохо прислушивается к голосу масс». <http://www.rulit.me/books/daleko-ot-moskvy-read-63723-1. html> (дата обращения: 05.07.2018). Для М.Т. Данилкина Листопад олицетворял новую аристократию: горделивую, чванную, равнодушную к нуждам простых людей.
20)
21)
Данилкин имеет в виду бывшего секретаря Молотовского обкома К.М. Хмелевского, поручавшего готовить для него доклады и выступления работникам аппарата. «Васильев (лектор обкома): “Тов. Хмелевский имел в виду выступить по радио накануне дня выборов. Мне было поручено подготовить тов. Хмелевскому выступление по радио, расчет – 12–15 минут. Я написал текст этого выступления и послал первому секретарю. Тов. Хмелевский по готовой шпаргалке выступил, а разве секретарь обкома партии не мог самостоятельно подготовить политическое выступление по радио. Я рассматриваю этот факт с двух сторон: сказать, что тов. Хмелевский не мог самостоятельно подготовить, это маловероятно; вероятным является прямое игнорирование политической работы. Для того чтобы подготовиться к политическому выступлению, надо прочитать сочинения Ленина – Сталина, обратиться к решениям партии и т. д. Легче всего поручить лектору, чтобы подготовил выступление. И получается: одно говорим – другое делаем”» (Стенограмма 6-го пленума обкома ВКП(б). 13.01.1950 // ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 16. Д. 2. Л. 86–87).
22)
Брошюра В.И. Ленина, написанная им в Мюнхене. По словам Н.К. Крупской, «вся брошюра была страстным призывом к организации, она набрасывала широкий план организации, в которой каждый мог найти себе место, мог сделаться винтиком революционной машины, винтиком, без которого не может пойти работа, как бы мал он ни был» (
23)
Статья И.В. Сталина, вошедшая как составная часть в книгу «Марксизм и вопросы языкознания». Опубликована в газете «Правда» 20.07.1950.
Глазами классиков[587] (сны наяву)
Я тот же, что и был и буду весь мой век. Не червь1), не дерево, не раб, но человек!
При встрече с ним возникает такое первое впечатление: солидный товарищ и одет вполне прилично, и шляпу носит, и животик уже успел отрастить, и на щеках его играет румянец, а в глазах нет той угрюминки, которая свойственна наблюдательным беспокойным натурам. После нескольких встреч с ним возникает уже более определенное мнение: «Он чувствует себя уверенно на своем должностном стуле – видимо, его ценят и поддерживают в соответствующих инстанциях. Товарищ нормально отправляет службу». После крупного разговора с ним так и подмывает сказать ему: «Зачем же ты не за свое дело взялся!». Впрочем, от произнесения этих слов предохраняет вполне понятное и закономерное чувство: «С такими в наше время скандалить опасно».
Александр Сергеевич попал к нему в удачное время – редактор был в самом лучшем расположении духа. Накануне днем в соответствующих инстанциях его опять похвалили за удачный текст очередного приветствия-обязательства. Надо заметить, что в этом жанре человек-должность чувствует себя весьма и весьма свободно. Без единой запинки он может сыпать на бумагу возвышенно-патриотические слова: «Наш родной и любимый…», «Мы заверяем тебя, наш гениальнейший…», «Мы клянемся тебе, наш мудрейший из самых мудрейших…».
Летят эти слова с такой же легкостью, как и скорлупа, когда бойкая, бешеная девица сидит на завалинке и лузгает семечки… А вечер ему пришлось провести в солидной, культурной, остроумной компании. Ну, разумеется, прилично выпили. Само собой понятно, что досыта поговорили о последних политических новостях, о последних оперных спектаклях, о последнем произведении литературы.
Высказывались прогнозы и о возможных лауреатах, подсчитывались доходы и расходы Константина Симонова2), обсасывалась любовная интрижка между Б. и В., высказывались желания иметь точно такую же дачу, как и у Н., точно такой же лимузин, как у Ж. Словом, круг интересов и проблем был весьма широк. Каждый из собеседников силился блеснуть, подковырнуть ближнего, угостить самым новейшим анекдотом. А потом еще и еще раз выпили и отлично закусили…
Пушкин в это время висел копией с портрета Тропинина. Роскошная копия и велика, и на полотне, и искажений не так-то много. А рамка свидетельствует о тонких вкусах и щедрости, об уважении к поэту – массивная, покрыта краской, похожей на позолоту. Чего еще надо этому самому Пушкину – находится во вполне приличном, изящно обставленном помещении, иногда с него смахивают пыль (бывают же юбилеи). Иногда даже собеседники употребляют выражение: «А как бы к этому отнесся Пушкин? Как бы он об этом подумал и написал?».
Воспользовавшись этим приглашением, Пушкин ожил, ознакомился с последними историческими событиями, добросовестно (правда, не конспектировал, а только делал выписки и заметки на полях) познакомился с произведениями Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина… А уж после этого он заинтересовался тем, что так нравилось ему, то есть тем, о чем можно подумать… Впрочем, Александр Сергеевич хорошенько присмотрелся ко всему, послушал умные разговоры и составил свое собственное (у него еще сильны пережитки капитализма) мнение обо всем: «В рудники их, на каторгу! Что общего они имеют с Радищевым, с декабристами, со мной, с Белинским, наконец, с Лениным? Мы им нужны для хвастовства, для прикрытия праздности и вероломства. Они и на наших именах зарабатывают немало, их пролетарское происхождение, чистые анкетные листы, сытые и беспечные физиономии не смущают меня. Могу сказать где угодно: да они же хуже, да они же подлее калмыков и крымских татар! Они противней, трусливей Дантеса! Тот хоть не побоялся выйти на дуэль со мной. А эти? Они тайком убивают мыслителей и поэтов, и обязательно чужими руками. Все они делают чужими руками. Сами способны лишь на то, чтобы извлекать выгоду из великих имен. А какие же они трусливые! Всего на свете боятся: и насморка, и критики, и демократии, и правды, и настоящих поэтов, и чужого успеха, а особенно Би-би-си».
После этих не совсем веселых дум ему пришлось встретиться с тем, о ком сложилось мнение: «С такими в наше время шутить опасно».
Встретился Пушкин с тем, о ком в соответствующих инстанциях сложилось мнение: «Парень твердый, принципиальный. Этот настоит на своем. Хоть перед кем. Даже Пушкина не побоится».
– Хотя вы и прославленный поэт, неглупый человек, но я никак не могу согласиться с вами, – такой фразой был начат разговор.
– В чем именно? – кровно заинтересовался Пушкин.
– А вот в чем. Вы пишете: «России определено было высокое предназначение, ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы… Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией». Да разве можно так писать?
– Что же вы находите непристойного?
– «Издыхающей» да еще после слова «просвещение». Чушь!
– Ничего не понимаю.
– Вы допустили вульгаризм.
– Что, что?
– Вульгаризм. Да еще там, где ведете речь о России. О России!
– Что означает ваш красивый жест: о России!? Или вы сомневаетесь в моей любви к ней?
– Сомневаться у меня пока нет оснований.
– В чем же тогда дело?
– «Издыхающей» – неблагозвучно. Ухо режет.
– Ну и ухо же у вас… Что же вы порекомендуете взамен?
– Ну, скажем, погибающей, многострадальной… Вы же хорошо знаете русский язык.
– Знаю слегка… Но в моем лексиконе не нашлось более подходящего слова. Любопытно: а почему вы думаете, что слово «погибающей» лучше «издыхающей»?
– Оно, повторяю, благозвучней.
– А по объемному смыслу? Россия – не монашка, и речь идет о нашествии монголов. Мне хотелось резче подчеркнуть все жертвы, всю скорбь России.
– В цивилизованном мире принято употреблять слово «издыхающей» в тех случаях…
– Цивилизованный мир, цивилизованный мир! Сколько же он выпил крови из тела России! Я имею право говорить со всем цивилизованным миром такими словами, какие близки моему сердцу и прямо, точно отражают смысл события.
– Я вас не понимаю. Что вам стоит заменить только одно слово. Чик-чирик – и нет его.
– И готова прическа бобрик: волосок к волоску, как у отставного генерала, который не успел полысеть.
– В общем, надо заменить вульгаризм.
– Это приказ или совет?
– Как хотите, так и понимайте… Я такой текст не подпишу к печати.
– Из-за одного слова вы можете забраковать целый том?
– Могу. Рука не дрогнет. Что вы со мной сделаете?
– Ну и рука же у вас.
– Знаете ли, я не обладаю временем поговорить с вами более подробно. Вон они рукописи. И пишут, и пишут… Теперь берется за перо каждый, кому хочется побыстрее заколотить деньжонок, построить дачку, завести машину.
– Неужели есть такие?
– А вы думали! Если я начну перечислять имена, так и пальцев у вас не хватит.
– И меня эти рифмописцы читают?
– При упоминании вашего имени они всегда в ладоши хлопают. Великим называют, особенно в юбилейные дни. И статейки о вас кропают: опять же доходно, и никакой ответственности… Если бы вы задумали прочесть все, что посвящено вам, то жизни не хватило бы.
– А зачем же вы печатаете их?
– Как вам сказать… Злобы дня. К тому же они никогда не смотрят из-за слова: хоть весь текст заново переделай, но только напечатай.
– Покладистые ребята.
– А вы не решаетесь заменить только одно слово? Эх, вы!
– Не-ет! Слишком многозначительное выражение.
– Ну, тогда у вас ничего не выйдет.
– Пусть не выходит.
– До свидания… А может, решили?
– Отвяжитесь от меня… До следующего юбилея.
«Каменный холоп, – подумал Пушкин, удаляясь восвояси. – Жаль, что не смогу написать поэму под таким названием… Со мной он хотя разговаривает. А как он будет вести с теми, кого еще не зачислили в классики, кто принесет оригинальные произведения, каких еще нет в нашей литературе… Ничего, я тайком проникну в его кабинет и подслушаю разговоры с другими. Запишу эти разговоры и предложу к изданию. Посмотрим, что из этого получится… Интересно, а на каких же хлебах он так разъелся? И очень хорошо, что я успел выйти в свет раньше, чем он появился на свет. Всего можно ожидать от этакой физиономии. Вряд ли мне пришлось бы отбывать ссылку в Молдавии, на Кавказе и в селе Михайловском… В общем, Каменный холоп – цивилизованный болван».
Он постучал в дверь и, получив разрешение, вошел в кабинет редактора. Сидевший за столом человек не сразу удостоил его своим взглядом. Воспользовавшись этим, вошедший успел обратить внимание на одну частность – на письменный прибор из уральских самоцветов. Что это за прибор! Чудный прибор! Он ли не сможет прибавить поэтического вдохновения особенно тогда, когда сочиняются приветствия-обязательства. Чернильницы-бадьи. Огромная ваза для ручек, карандашей и т. д. Рядом стоит фигура рыцаря, закованная в латы. Возле него лежит булава. Внимательный к мелочам, вошедший не мог не подумать: «Сколько же стоит такая безделушка? И что означает булава?». Ему помешали ответить на эти вопросы. Сидевший за столом наконец-то удостоил его своим взглядом и произнес тоном шибко занятого, шибко значительного человека:
– А! Это вы? Ну, что у вас?
– Это я, – робея, ответил посетитель. – Я решил побеспокоить вас потому…
– Давайте без предисловий.
– Я хочу узнать о судьбе моей рукописи. Про «Ревизора» спрашиваю. Уже год прошел.
– Про «Ревизора»? – наступила пауза. – Ах, про «Ревизора»! Помню, помню. Висит на нашем балансе такая рукопись. Кажется, мой предшественник заключил с вами договор и вам даже аванс выдали?
– Совершенно точно… Вот я и пришел узнать.
– Рецензии получены.
– Долго их писали. Ну, что же в них? Наверно, опять одна брань да поучения? Я ведь еще не совсем признанный.
– Хорошо, что вы способны на самокритику.
– Правда, Белинский хвалит, да и Пушкин высокого мнения.
– А я вас вынужден огорчить… Рецензенты единодушно возражают.
– Против чего же? Что их смущает? Кто они – рецензенты?
– О, рукопись вашу читали люди почтенные: два кандидата филологических наук, один видный журналист и профессор истории.
– Батюшки мои!
– Вы не можете пожаловаться, что к вам отнеслись невнимательно, бездушно… Сколько мы потратили денег на оплату рецензентам.
– Ну, извините, меня сейчас интересует не это.
– Рецензенты единодушно негодуют.
– Что их так встревожило?
– Общий тон вашего опуса.
– Комедии, а не опуса. Пусть бы каждый автор так работал над своим произведением.