продолжая улыбаться.
— Ты горячая девочка, и я хочу, чтобы ты была моей
девочкой. Мне никто не нужен, кроме тебя, — признается
парень. Это жутко льстит. Медом по сердцу. Я совсем не
готова к первому поцелую…
Губы Кита уверенно накрывают мои и я начинаю дрожать,
не понимая, что происходит. Но оцепенение кратковременное,
и уже через три секунды я обвиваю его шею руками, отвечая
на сладкий, плавный, но уверенный поцелуй.
Я отстраняюсь, до сих пор пребывая в легком шоке. Кит
поцеловал меня. И я… я не почувствовала, что делаю что-то
плохое или грязное. Или..?
Сглотнула, дрожа от воспоминаний. Это мог быть не мой
первый поцелуй… меня затошнило от мыслей о попытках
Эдварда… нет, не стоит вспоминать. Не нужно.
Спрятать это. Спрятать и закрыть. И самой закрыться,
уйти в себя… скорее.
— Это за то, что подвез, — я провожу пальцем по его губам,
Кит выглядит таким счастливым. Непередаваемое чувство.
Когда кто-то смотрит на тебя с блеском в глазах и…
— Какого черта здесь происходит?! — я слышу истошный
ор, мое сердце подскакивает и чуть не разрывается от
страха. Я отталкиваю Кита, шепча одними губами «беги».
Друг хмурится, заслоняя меня телом, когда мой отчим
несется к нам, словно цунами — такой же разъяренный,
жестокий и неизбежный.
— Щенок! — рявкает Эдвард. Я слышу глухой удар, и кричу,
не понимая, почему все происходит так быстро. В следующий
раз, когда я смотрю на Кита, то вижу кровь из носа.
— Эдвард, не надо…
— ЗАТКНИСЬ, ШЛЮХА МАЛОЛЕТНЯЯ! — я чуть ли не
теряю сознание от его слов, сказанных публично. Черт возьми,
откуда он здесь? Где мамочка?
— Ты, щенок, сгинь отсюда! Радуйся, что закон нашей
страны запрещает мне избить тебя до потери пульса! Только
попробуй еще раз тронь ее, ясно?! Она еще маленькая. А тебе
сколько? Двадцать пять?!
— Ему восемнадцать, перестань! Эдвард, я прошу тебя… —
заливаюсь слезами, понимая, на что сейчас подписываюсь.
Только бы мама была дома…
— Вы окажетесь в тюрьме, ясно?! Вас лишат родительских
прав! Мэл, почему ты молчала о том, что твой отчим псих?!
— Эдвард кинул Кита на траву, я смотрела на все, сквозь
пелену слез.
— Кит, прошу, уйди… прошу. Будет хуже… — словно в
бреду умоляю я.
— Я не оставлю тебя одну с этим ублюдком, Мэл…
— Оставишь, — все происходящее мне кажется
розыгрышем. Глупой шуткой, бредовым сном, который вот-
вот должен закончиться. Но все слишком реально. И
пистолет в руках Эдварда тоже.
— Считаю до трех, если ты не свалишь с моего участка, я
убью тебя и никто меня за это не осудит. У меня слишком
много связей, и, поверь, мне не составит труда, представить
все так, будто ты домогался до моей несовершеннолетней
дочки. Принцесса, беги домой, я скоро приду, — ласково
добавляет Эдвард, глядя на меня.
Кит поднимает руки, и пятится назад, к машине. У него нет
другого выбора. У меня… тоже. Кроме как молиться.
«Я этого так не оставлю», — одними губами шепчет Кит, и
скрывается в машине. Я слышу рев мотора, когда Эдвард
грубо хватает меня за запястье, и тащит в дом, тяжело
дыша, и сотрясаясь от ярости.
— А теперь скажи мне, шлюха малолетняя. Что в
словосочетании «никаких свиданий с мальчиками» тебе не
понятно?! — Эдвард толкает меня в дом, со всей дури пиная
уже закрытую дверь.
Мне так страшно.
ГЛАВА 2
Самый болезненный, самый мучительный вопрос, идущий из
самой глубины сердца: где я смогу почувствовать себя дома?
Джаред
Дом — место, в которое хочется вернуться, вне зависимости
от того, к каким берегам тебя прибила жизнь. В тяжелые
времена или на гребне успеха, в моменты внутренней
нестабильности и душевного коллапса… в минуты радости и
острой потребности почерпнуть энергию в местах, где прошло
твое детство, мы все, рано или поздно, возвращаемся домой. И
у каждого свои причины искать утешение на родной земле.
У меня нет таких причин и нет такого места.
Если бы я мог ответить, объяснить самому себе, почему? И
когда это произошло? В какую секунду своего прошлого я стал
бездомным?
Я чужой в Америке, и чужой здесь, в Анмаре.
Среди людей, которые пришли поздравить меня с
предстоящей свадьбой, нет никого, кто был бы мне по-
настоящему дорог. И дело не во мне. Я лишь выдаю ответную
реакцию на отношение родственников к себе. Я — отражение
их ненависти и презрения. Лицемерные лжецы, которые
фальшиво улыбаются, глядя мне в глаза, и мечтают посильнее
ударить, когда я повернусь к ним спиной.
Я давно научился закрываться воображаемым щитом,
который, не смотря на невидимость, очень сложно пробить. Я
не бесчувственный избалованный подонок, но хочу им быть…
Почему?
Потому что так не больно.
Я помню, каково это…. Долгие часы в закрытой темной
