Узелок на память (Фельетоны)

И в каждой категории есть свои колоритные фигуры, «бароны», так сказать. Есть и «баронессы». Правда, выезжали они не в каретах с фамильными гербами, а пользовались услугами современного легкового транспорта. Как истая баронесса, Мария Степановна Прикубанская официально не занимала никакой должности, а такие операции провертывала, что даже Абербух плечами пожимал от удивления.

Рассыльные московского телеграфа то и дело стучались у ее дверей: «Депеша!» «Молния!», «Денежный перевод!». «Миша Рыжий» из Сухуми телеграфировал: «Обеспечьте 20―30 ворсоткацких станков. Вознаграждение согласно договоренности». «Бедный родственник» из Самарканда был более скромен в своих требованиях: «Отгрузите три тонны стекла и полтонны анилиновой краски. Мы тоже люди». «Адольф Хромой» бил челом: «Сделайте 10 станков, трельяж и номер в гостинице двуспальный. Букет за мной». И старушка не по годам проворно «делала» станки, сновальные машины, стекло, шифер, мебельные гарнитуры, холодильники… Снимет телефонную трубку, позвонит в «Снабсбыт» своей кумушке Помнящевой, с которой прежде работала бок о бок: так, мол, и так, Мария Степановна, душечка-тезочка, нарядец требуется. А Мария Степановна Помнящева не просто кумушка, а старший инженер технологического оборудования «Снабсбыта». Клиенты «баронессу» не обижали, щедро расплачивались. И сама была довольна и Помнящевой руку золотила.

Другую руку Помнящевой золотил за своих клиентов Абербух. Не тот Абербух, что «вспомнил» сто сделок, а его брат единоутробный — Борис Абербух. У этого хотя коммерческий размах был поуже, чем у брата, зато связь с Помнящевой покрепче. Мария Степановна, мать двоих дочерей-невест, баловала его, как возможного зятька.

Одна солидная связь повышала акции Бориса Абербуха в глазах Марии Степановны и в компании коммерсантов — связь с Давидом Петровым. О Петрове компаньоны говорят: «Этот делает деньги из картона!» Их слова недалеки от истины. Тип в высшей степени продувной. Прошел огонь и воды. Отсидел десять лет за грабеж государственного имущества, вышел из тюрьмы и предъявил справку, якобы все эти годы был главным инженером текстильного комбината.

На свободе Давид Иванович занялся новыми комбинациями. Он поступил в столярную мастерскую и тут же придал ей новый профиль: организовал массовое производство жаккардовых карт. Делаются они из картонок. С помощью этих карт на ткани создается необходимый рисунок. Спрос на карты был огромен. Дельцы, изготовлявшие ткани «налево», расцвечивали их самыми затейливыми орнаментами, чтобы завлечь покупателя. На взятки не скупились. Таким-то манером Давид Петров «сделал» из картона копейка в копейку двести тысяч целковых.

Коммерция немыслима без конкуренции. Абербух перехватывал клиентов у Прикубанской, та, в свою очередь, у «Барона», а «Барон» у Абербуха. Но когда на горизонте появлялся Осман Гаишев, то среди конкурентов наступали мир и благоволение. Работы хватало всем. Гаишев был массовым заказчиком. У Гаишева что ни приезд, то полторы сотни станков.

Главным поставщиком у среднеазиатского коммерсанта был Георгий Чурбаков, заместитель директора К―ского машиностроительного завода. Впрочем, сам Чурбаков не сталкивался с Гаишевым лицом к лицу. Заместитель директора действовал очень осторожно. Аки тать в нощи. Он принимал взятку только от Куницына и только в своем собственном доме. Чурбаков был осмотрительнее, чем его коллеги с Энского завода — Скаченко и Драковский, те брали у всякого, кто дает, и в любом месте: в ресторане, в номере гостиницы, на лестничной площадке…

У каждого взяточника своя методика, свой «почерк». Чубурная, например, брала взятки, не отходя от своего рабочего места.

— Никаких взяток я не вымогала, гражданин прокурор! — горячится Надежда Семеновна. — Просто-напросто левый ящик моего стола не задвигался. И клиенты в знак благодарности за оформление наряда опускали туда конверты.

— С марками для коллекции?

— Нет, с деньгами.

— И крупные суммы?

— Больше по мелочам. Три, пять, семь тысяч… На новые деньги это в десять раз меньше.

Цинизму этих подонков нет предела. Они обнаглели до такой степени, что брали взятки средь бела дня, получали их по переводам. И ужели все, кто их окружал, страдали куриной слепотой? Станок не иголка, чтобы его не заметить. А он не один пошел на сторону. Даже не один десяток.

Любой коммерсант живет не на пустынном острове. Рядом с ним сослуживцы, соседи, а иной раз и ревизоры и контролеры. Чтоб да поинтересоваться: на какие деньги пьют-гуляют эти подонки, на какие средства приобретают автомашины, меха, злато-серебро, путевки для семейных выездов на южный берег Крыма?

Надо полагать, что такой вопрос, вовремя поставленный ими, помог бы прокуратуре намного раньше привлечь к ответу распоясавшихся ворюг, пытавшихся возродить в нашем обществе нравы далекого темного царства.

Крендель с искоркой

Стратилат Иванович Лаптев давал прощальный ужин. В гостиной над празднично накрытым столом хрустальным дождем свисала люстра. Ее огни веселыми зайчиками резвились на граненых бокалах, сверкали в ледяных алмазах вокруг бутылок шампанского, отражались в зеркальной глади полированной мебели.

Гости чокнулись с хозяином.

— Приведет ли бог свидеться нам с тобою, Иваныч, на земном поприще? — горестно вздохнул Захар Петрович, широкоплечий старик с седою копной на голове.

— Ты, Захар, причитаешь, словно на моих похоронах, — с укором молвил хозяин.

— Да, нам без слезы не расстаться, Стратилатушка! Как-никак, а три десятка у одной печи отстояли. Во сне сталь грезится…

На втором тосте горновой Федот Васильевич поперхнулся и зарыдал, как малый ребенок.

— Вот так-то разваливается кузница… Прошлую зиму — Захар, по весне — ты, Стратилат Иваныч, а через полгода — и мой черед… на пенсию!..

— Насчет кузницы, Федот, ты это зря, — возразил Лаптев. — На молодых теперь можно положиться. Им куда легче дается. Мы-то с тобой из глухой деревни приехали, неотесанные. А у них дипломы в кармане… Погляди хотя бы на моих птенцов!

За столом сидели трое из старой «кузницы» и две пары молодых: дочь хозяина Маша с мужем и сын Николай с невестой. Маша год назад окончила Институт стали, вышла замуж за однокурсника, и оба работают на том же заводе, где прошла половина жизни их отца, сталевара. Сын Николай на днях будет защищать дипломный проект и уже назначен в отцовский цех.

— Ди-на-сти-я! — гордо проскандировал Стратилат Иванович, потрясая в воздухе мозолистой пятерней. — А ты плачешь: «Кузница разваливается!»

— Потомство у тебя, Стратилат, стальной закалки!

Окинув ласковым отцовским взором детей, Стратилат Иванович с грустью произнес:

— Эх, не дожила мать до того светлого денька!.. Рано померла, незабвенная… Вот порадовалась бы теперь!

Горновой, чтоб развеять грустную нотку хозяина, провозгласил тост за фамилию Лаптевых. А Николай, подморгнув невесте, сострил:

— Фамильица, нечего сказать, индустриальная!

Гости весело рассмеялись. Настроился и Стратилат Иванович. Он откинулся на спинку кресла, расправил серебряные усы и, похлопав сына по плечу, начал:

— Полсела у нас Лаптевых. В старину прозвищем это было. А потом поп узаконил. Да чего говорить, в мою бытность из трехсот парней двое в сапогах ходили. Лаптевы — фамилия правильная, жизненная. В ней, Николушка, вся биография твоего рода!

Стратилат Иванович прощается с Москвою, с друзьями-приятелями, с детьми… Едет старик в родные края, на Десну. Тридцать пять лет минуло с той поры, как покинул он свое село Березовку. Было это на самой заре индустриализации. Завербовался по призыву партии. Копал котлован под фундамент завода, выкладывал и штукатурил стены, а потом пошел учеником в литейный. Поднялся до сменного мастера. И свою любовь к варке металла привил детям.

Тоска гонит из города Стратилата Ивановича. Никак не может привыкнуть к «должности» пенсионера. Казалось бы, чего человеку недостает — сыт, одет, обут. Ан нет душе покоя! Проснется в шесть, как бывало, вскочит с кровати, а потом опомнится и не знает, к чему руки приложить.

— Поеду, развеюсь маленько, — мечтательно продолжал Стратилат Иванович. — Карасей половлю… А там, глядишь, грибы подоспеют…

* * *

Ни звездочки в небе, ни огонька на земле. Темным-темно… Будто природа из множества красок выбрала одну-единственную и замалевала ею все на свете.

Но коротка июньская ночь. Не успели петухи закруглиться с первой запевкой, а уж на востоке затеплился рассвет. На стрежне мирно дремавшей Десны что-то ухнуло и исчезло в пучине, распустив по воде серебряный веер кругов.

— У-уф! — отозвалось эхом в кустах над омутом. — Сазанище!

— С кабана, а может, и поболе! — удостоверил другой голос.

В густом лозняке, свесив ноги с обрыва, сидели два рыболова: Стратилат Иванович и его давний друг — однофамилец Тихон Егорович. Когда-то они вместе батрачили у кулака, пасли лошадей в ночном, ходили на игрища за околицу. А потом их жизненные пути-дороги разошлись: Стратилат уехал в Москву, Тихон подался в Брянск, на железную дорогу…

Гора с горою не сходится, а человек с человеком опять сошлись. Стратилат поселился у вдовой сестры-старухи. Тихона пригласил погостить племянник-тракторист. Старики обзавелись рыболовецкими снастями, купили лодку-плоскодонку, брезентовую палатку и ведерный котел для ухи. Дело оставалось за пустяком: чтоб рыбка ловилась. А она, как назло, не клюет!..

За утреннюю зорю поймали голавлика граммов этак на пятьдесят да ершика с указательный перст, колючего, как костяной гребешок. Ну какая ж тут уха!..

— Вот ежели бы заарканить того сазана! — мечтает вслух Тихон Егорович, нанизывая на крючок кусочек любительской колбасы и ломоть белого хлеба. — Должон же он понимать толк в бутерброде!

А поплавки — словно их кто-то припаял к поверхности Десны: не пошевелятся! Меж тем солнце высоко поднялось над вербами.

— Сматывай, Тишка, удочки! — безнадежно махнул рукою Стратилат Иванович.

— Да и то верно, Стратилатушка! Добро, что не на сдельщине мы с тобой… Иначе вылетели бы в трубу!

Друзья уложили в рюкзаки рыболовецкие снасти, вскинули на плечи удилища и луговой тропою побрели восвояси. В широкой пойме тут и там весело стрекотали сенокосилки. За Кандыбиным яром поднимались первые стога. Колхозники почтительно встречали своих земляков-пенсионеров. Не обходилось и без занозистой прибаутки по поводу улова:

— Батюшки, снасти-то какие! Не снасти, а страсти. Дядя Стратилат, дядя Тишка, да вы с таким оружием обезрыбите нашу Десну!

— Опередил кто-то, — шуткой на шутку отвечали старики. — Обезрыбил!

У Чибисова огорода им повстречалась молодайка Маруська Митрохина. Бежит, торопится. Хлебы, говорит, пекла. Припоздала на сенокос.

— И моя хозяйка, Аксинья, вчера тесто замесила, — заметил Тихон Егорович. — Дай бог, чтобы к обеду управилась. Ничего не попишешь — бабье дело.

Стратилат Иванович остановился, сердито сверкнул на дружка глазами и по-мальчишески передразнил его:

— «Бабье дело»! «Ничего не попишешь»! Пишем-то мы много, а вот делаем мало! Баба, она и хлеб испеки, и щей да каши навари, и портки тебе постирай, и опять же на работу поспей. Да ты что думаешь, она двужильная? Нет, брат, это проблема!

* * *

Воскресный сентябрьский полдень. На сельской площади большое стечение народа. Разодетые девушки, выбивая под гармонь чечетку, состязаются в перепевках. Все с нетерпением поглядывают в сторону правления.

Вскоре оттуда показался председатель колхоза Виктор Васильевич Пряхин. Рядом с ним торжественно шествовали бухгалтер Иван Писарев, инструктор райпищеторга Лыков и секретарь сельсовета Пивоваров. Они направлялись в сторону нового здания, что выросло по соседству с сельмагом.

Пряхин поднялся на крыльцо, окинул взглядом собравшихся и, подняв руку, крикнул:

— Кончай увертюру, гармонист! Лыков слова просит.

Инструктор приосанился, выждал, пока не смолкли голоса на площади, повел речь витиевато и напыщенно:

— Задеснянский мужик в старину варился как кур во щах. Пням поклонялся, в лешего верил. Не тот мужик теперь хозяинует на Десне. Сытый… ядреный… Вот вы, к примеру, березовцы. Сегодня вы будете вкушать кренделя́ собственного произведения.

В толпе кто-то звонко хихикнул. Гармонист ни с того ни с сего заиграл туш.

Председатель колхоза покосился в сторону Лыкова и, когда гомон утих, громко спросил:

— А где же именинники-то наши?.. Стратилат Иваныч!.. Тихон Егорыч!.. Просим на трибуну!

Два седоголовых человека, смущенно улыбаясь, протиснулись вперед и поднялись по ступенькам крылечка.

— Вот они, наши дорогие земляки! — задушевно проговорил Пряхин. — Большое и доброе дело вы сделали колхозу. А особенно услужили нашим женщинам.

Виктор Васильевич крепко обнял и расцеловал друзей-пенсионеров. Площадь загремела рукоплесканиями.

Стратилат Иванович поклонился народу и взволнованным голосом сказал:

— Спасибо вам, братья-земляки, на ласковом слове. А мы с Егорычем, со своей стороны, обязуемся дать сегодня первую плавку!

— Ур-р-ра! — прогремела площадь, сполна оценив остроумие старого литейщика.

Что верно, то верно: не пню поклоняются березовские колхозники. Кирпичное производство по болгарскому опыту на берегу Десны наладили. Полтора миллиона штук за сезон выпекают. На скотном дворе не осталось ни единого деревянного строения. Все помещения выложены из кирпича, крыты шифером. Два года назад колхозники отгрохали Дворец культуры, построили «торговую точку» с зеркальными витринами. А вот до бытовых нужд у Пряхина руки не доходили. Текучка, говорит, засасывала. Да, признаться, никто и не спрашивал… Приедут из района: «Как с кампанией?» А кампании на селе, известное дело, круглый год. Заглянет уполномоченный из области, всем поинтересуется, даже насест в курятнике осмотрит, а нет, чтобы попытать, где, дескать, у вас, дорогие товарищи, банька, есть ли прачечная, пекарня. Правда, не каждому колхозу по плечу «бытовая проблема». Что же касается березовского «Маяка», то ему денег не брать взаймы. Два миллиона на текущем счету лежат.

…Зашли как-то после вечерней зорьки к председателю колхоза Стратилат Иванович и Тихон Егорович, поговорили о видах на урожай, побаловались чайком и как бы между прочим подпустили шпильку:

— Вроде хозяин ты, Виктор Васильевич, исправный, а вот баб не любишь!

— Не молод я, земляки, чтобы за ними увиваться, да и жинка у меня строгая!

— Видать, и жинку свою ты не уважаешь. Она, как и все прочие березовские, — и швец, и жнец, и в дуду игрец! Поставь любого мужика в положение женщины! Недели не пройдет — волком взвоет!

— Это куда же вы гнете?

— К пекарне!.. А потом не худо подумать и о банно-прачечном комбинате.

— Э-эх, старики, вашими бы устами да мед пить!.. И так едва управляемся.

— А ежели мы пекарню на себя возьмем?!

— Тоже мне богатыри, Микулы Селяниновичи!.. Да вы с этой стройкой до коммунизма возиться будете!

— Ежели кирпич готовый, за четыре воскресника стены выведем. Комсомольцы все до одного берутся помочь. Мы прикидывали с ними. Приглашали нас третьего дня на свое собрание… Загорелись ребята.

— За кирпичом дело не станет! — с готовностью посулил Пряхин.

— Узнают бабы, что пекарню строим, — тоже выйдут…

— Ладно, ладно, старики! Поддержим!

…И свершилось все, как уговорились. Пекарня обошлась колхозу дешевле, чем омшаник на пасеке. Кирпич сами делали, стены и печи своими руками клали, глину женщины урывками месили. И все больше на общественных началах. Почитай, нет в Березовке человека, который бы не вложил своего труда в эту стройку. И оттого-то сегодня каждый чувствовал себя именинником.

Пряхин перерезал красную ленточку. А Лыков, войдя в роль свадебного генерала, гаркнул:

— Первую в районе колхозную пекарню считаю открытой!

Колхозницы вереницей потянулись осматривать печи, тестомешалки, диковинные формы для выпечки сдоб.

А вечером двое пенсионеров Лаптевых облачились в белоснежные халаты, напялили на головы накрахмаленные колпаки и принялись «творить опару».

…Всякий возраст имеет свои причуды. Если внук седлает дедову палку и скачет на ней, словно на горячем жеребце, то почему бы деду не позволить себе какой-нибудь мальчишеской выходки? Когда старики Лаптевы возвели «мартен», им захотелось собственноручно получить «первую плавку», прежде чем передать печь «эксплуатационникам». Пряхин, как человек обходительный, не стал перечить их капризу.

Прикорнув часок-другой, Лаптевы поднялись и стали затевать тесто для сдобы. Все делали согласно рецептам и предписаниям новейшего издания «Кулинарии».

Тесто взошло и грибом полезло из квашни… Сталевар и машинист вывалили его на стол и начали месить, щедро подсыпая муки. Сначала оно, казалось, прилипало к рукам, а потом загустело. А те все месили и месили…

— В качественной замеске секрет технологии мучных изделий, — с ученым видом знатока поучал Стратилат Иванович своего друга.

— Это я еще от прабабки слышал, царствие ей небесное!

— Ты, Тишка, пошуруй еще разок в печке и выгребай угольки. Твоя это работа, кочегарская. А я сам домешу до кондиции.

Печной под был раскален до такой степени, что на нем вспыхивали багровые протуберанцы. Лаптевы шустро наполнили до краев формы, засунули их в печь и задвинули заслонку. Уставшие от трудов, они закурили. На их ликах обозначилось блаженство.

Прошел час. Глянули в печь. Что за оказия? Хлебы, сдобы, крендели будто сейчас только посажены. Ни тени румянца.

— Тоже мне кочегар… Сильней шуровать надо было.