Узелок на память (Фельетоны)

— За справками, будь они прокляты! — гневно отрезал очередник с учебником химии в руках.

Командированный недоверчиво покосился на него…

Когда дневное светило, перемахнув древние башни, подбиралось к зениту, порог Казанской бактериологической лаборатории переступил очередник под номером девяносто четвертый.

— Ежели и дальше будем плестись такими темпами, — проговорил человек в тюбетейке, — то тому деду еще не одну зарю придется встречать на тротуаре.

…Что стряслось в славном городе Казани? Какая эпидемия пригнала толпы людей к стенам бактериологической лаборатории? Какой вирус поразил их — и парня с учебником химии, и старика в полосатом халате, и ту спортивную молодежь, которая встречала утренний рассвет физзарядкой?

Да, в Казани объявилась страшная болезнь. Вспыхнула эпидемия… Свирепствует вирус. Вирус бюрократизма.

Всякая болезнь протекает по-своему. У каждой своя характеристика. Но все известные медицине болезни схожи в одном: они дают осложнения на тот организм, который был поражен. Иначе обстоит дело с бюрократической болезнью. Носитель ее чувствует себя превосходно, у него даже повышается тонус. А осложнения обрушиваются на окружающих, падают с больной головы на здоровую. Приглядитесь хорошенько к очереди, что осаждает бактериологическую лабораторию. Она вся состоит из пострадавших от осложнений.

Бюрократизм — болезнь профессиональная. Ею заболевают должностные лица чиновничьего склада, склонные к канцеляризму. Вирус начисто выедает у них сердце и душу. И остается от человека нечто вроде чучела. С пустотой внутри.

Сидит этакое чучело в кресле начальника отдела кадров ремонтного завода и глядит пустыми глазами в потолок. Раздается стук в дверь. Входит молодой человек солдатской выправки, в защитной гимнастерке. Прищелкнув каблуками, докладывает:

— Демобилизованный Хусаинов. Имею специальность техника-электрика. Желаю работать на вашем предприятии.

— Похвально, гражданин Хусаинов. Техники нам нужны. Кадры, как известно, решают все. Тьфу ты, оговорился!.. Отдел кадров решает… Ну, однако… Вот вам бланк заявленьица. По заполнении его снова явитесь ко мне.

Следующее свидание у Хусаинова состоялось на другой день. Парень прилетел на крыльях. Ему не терпелось попасть в цех. Кадровик, словно бы угадав его мысли, пробурчал:

— Сейчас тебя проведут к начальнику цеха. Захвати вот эту препроводиловку.

Встреча с начальником цеха была в высшей степени оригинальной. Начальник форменным образом снял с Хусаинова допрос. Записал честь по чести вопросы и ответы на листе бумаги и, поставив внизу замысловатый вензель, сказал:

— Дуй с этим листом обратно в отдел кадров!

Кадровик дважды перечитал запись беседы начальника цеха с Хусаиновым, поставил на ней входящий номер и подшил к делу.

— Так-то, молодой человек! Вот тебе очередное направленьице. Пойдешь теперь на предварительный инструктаж в отдел техники безопасности. Затем — в паспортный стол, а там, как положено, оформишь военный билет. Ну, а после этого тебя пощупает хирург, послушает терапевт, постучит молоточком по коленкам невропатолог…

Хотя Хусаинов был человеком закаленным и находился в хорошей спортивной форме, но и он не выдержал: сошел с дистанции.

Решил устроиться на другое предприятие — на фабрику «Заря». Надеялся, что путь к «Заре» не так густо усеян бюрократическими терниями. Наивный молодой человек! Ему опять пришлось брать все препятствия. А когда взял их, кадровик как бы мимоходом бросил:

— Теперь остается сущий пустяк: сдать все анализы в клинику и в баклабораторию…

— А-а-анализы? — стал заикаться Хусаинов. — А-а-а когда же на работу?

— Э-э-э, какой шустрый выискался! Кто не спешит, тот и на телеге зайца догонит.

Хусаинов «гонял зайца» еще семь дней. Ни свет ни заря он направился в бактериологическую лабораторию. Глянул — и фуражка съехала набекрень, волосы встали дыбом. Общественный распорядитель очереди поплевал ему на левую ладонь и химическим карандашом вывел четырехзначное число. Это был его порядковый номер. Далеко впереди маячила приметная фигура деда в разлинованном халате.

Внутри у Хусаинова клокотало, как шулпа́ в раскаленном казане́.

— Канцелярская крыса! — скрежетал он зубами.

— Это вы про начальника отдела кадров завода «Сантехприбор»? — участливо осведомился рядом стоящий очередник.

— При чем тут «Сантехприбор»? — удивился Хусаинов.

— Значит, о кадровиках мехкомбината?

— Опять не угадали!

— Да он, наверное, студент, — предположила смуглолицая девушка с черной косой. — Это у нас в пединституте сидят канцеляристы. Чтобы получить диплом, выпускнику нужно обежать тридцать четыре кафедры и организации. Мне уже пора ехать на работу в деревню, а я все мотаюсь с бегунком. Так мы называем обходной лист — бегунок.

— Каменные души! — выругался Хусаинов.

— Бездушные камни! — поправил его человек интеллигентного вида в пенсне. — Гоняют людей понапрасну. У нас в нотариальной конторе вавилонское столпотворение. По четыре тысячи копий ежемесячно заверяем. Маются люди. Недаром же говорится: ударишь камнем о кувшин, горе кувшину, ударишь кувшином о камень, опять же горе кувшину. Вот какой он бюрократизм — каменный!

…Бюрократические камни преткновения разбросаны не только у порогов предприятий и учреждений Казани. Нагромождения, истинные пороги этих камней встают на пути рабочих и служащих в городе Фрунзе. Они перекрывают бурный поток творческой инициативы трудящихся, дробят и распыляют его, ослабляют силу движения.

Гоголевский Собакевич признавал за честного человека во всем городе одного прокурора, да и того именовал свиньей. Иные фрунзенские кадровики и хозяйственники далеко переплюнули старосветского помещика. В каждом человеке они подозревают жулика и рецидивиста. Доверия ни на грош! Представь бумажку с печатью — и баста!

Наступило время летних отпусков. Люди радуются, предвкушая упоение заслуженным отдыхом. Радуются, да не все. Какая тут радость у тех, кто работает на обувной фабрике или на автобазе, на заводе имени Фрунзе или на городском почтамте? Кадровики этих предприятий придерживаются восточной поговорки: «Сначала сено скоси, а потом отдыхай». И вот отпускники, высунув языки, косят… справки.

Они должны раздобыть и представить в отдел кадров нижеследующие официальные документы:

а) От директора столовой (видимо, о том, что ты не спер ложку);

б) От судьи (о том, что на тебя не заведено уголовное дело);

в) От заведующего сберкассой (о том, что ты не унес сейф или картотеку вкладчиков);

г) От методиста по гимнастике (о том, что ты не уволок штангу);

д) От старосты хорового кружка (о том, что ты не укатил рояль и не похитил дирижерскую палочку);

е) От штаба добровольной дружины (о том, что ты не свистнул… свисток);

ж) От библиотеки…

з) От…

И так до «я».

…Нет, не всякий из щедринских головотяпов мог додуматься до такого!

Подонки

Владимир Куницын очень смахивает на Барона из горьковской пьесы «На дне». То и дело подтягивая штаны, он по-бароновски жирными мазками рисует свое недалекое прошлое:

— Ассигнации, подобно осеннему листопаду, осыпали меня. Через мои руки, — «Барон» шевелит пальцами, словно надевая невидимые перчатки, — прошло полмиллиона целковых… Я пользуюсь, конечно, старым исчислением… Двести тысчонок осело вот в этих карманах! — «Барон» похлопал себя по тем местам, где пришиваются карманы, и, криво улыбнувшись, закончил: — Сейчас-то они, к сожалению, пусты.

— Расскажите, Куницын, как вы объегоривали клиентов, то есть брали взятки? — обращается к «Барону» прокурор.

— Да ведь ежели, гражданин начальник, обстоятельно рассказать обо всем, то вам придется слушать меня тысячу и одну ночь. А чтоб облегчить вашу работу, я на досуге составил поминаньице… Вот оно… Тут все указано — четыре графы: где, когда, с кого и сколько.

Куницын передает следствию ученическую тетрадку в клеточку, усеянную мелким бисером цифр. В ней с бухгалтерской аккуратностью все разложено по своим полочкам.

От этого «поминаньица» веет таким же цинизмом, как и от самого «Барона». С наглой ухмылкой он повествует о мерзостных, темных делишках большой группы спевшихся маклеров, в которой сам Куницын играл не последнюю скрипку.

* * *

С утренним поездом в Москву прибыл молодой, не по годам тучный, одетый с иголочки человек. Спустя час он звонил из комфортабельного номера гостиницы своему другу-приятелю Куницыну.

— Владимир Дмитриевич?.. Это я, Петя Золотницкий. Пламенный привет от папы!.. Экстренное дельце к тебе. Встретиться бы накоротке.

И вот инженер треста Куницын на крыльях летит в гостиницу к приезжему гостю. Он хорошо знает Петю, а еще лучше его папу, Ефима Золотницкого. Большими делами ворочали отец и сын на Кавказе. Однажды старшего Золотницкого поймали на большой Военно-грузинской дороге с поличным. В собственном автомобиле он вез из Гори целую гору дорогой лаковой кожи. Владелец машины подвизался в артели глухонемых в должности завхоза. Повертелся тринадцать дней, осмотрел ходы-выходы, хапнул товарец — и был таков. Поймали. Судили. Дали «десятку» строгого заключения… Не успели судьи глазом моргнуть, как папа Золотницкий очутился на воле. И опять за свое. Подрядился заведовать хозяйством в артели… слепых.

Сынок выдался весь в отца. Кое в чем даже перещеголял родителя. Вертелся у подъездов гостиниц, выклянчивал у иностранцев этикетки от нижнего белья, вешал их на подштанники, пошитые в артели инвалидов, и с успехом сбывал втридорога доверчивым любителям заграничного. С этикеток переключился на ассигнации. Стал спекулировать золотишком. Схватили за руку. Судили. Вывернулся. Свалил на соседа. Переменил адрес: поселился в Майкопе, устроился мастером ткацкого цеха в промкомбинате. И снова его повело налево.

…Сидят они, Петр Золотницкий и Владимир Куницын, за бутылкой коньяка и ведут меж собой разговор, как самые отпетые коммерсанты:

— Шесть ткацких станков и одну сновальную машину… Сделаешь?

Куницын откидывается на спинку кресла, хитро прищуривает глаза, словно пронизывая гостя. Кому, как не Куницыну, знать, зачем понадобилась Золотницкому нелегальная техническая оснастка. Конечно же, для «левого товара». «Значит, за ценой не постоит», — прикидывает торгаш из треста.

— Двадцать семь тысяч! — наконец отчеканивает он. — По четыре косых со станка и трешку с машины.

— Шкура! — цедит сквозь зубы Золотницкий.

— Дешевле нельзя. Добывать-то придется на стороне, в чужом тресте.

— Все равно дорого!

— Заткнись, скопидом!.. Будешь торговаться — вдвойне выложишь!

— Ладно уж, по рукам!

Не зря заломил Куницын с «ближнего своего» безбожную взятку. «Барон» не фабрикант и не заводчик. Станки у нас производятся на государственных предприятиях и распределяются государственными органами. Значит, «Барону» надо отыскать лазейку, чтобы обойти закон, подмазать нужного человечка, который бы жульническую махинацию облек в законную операцию. Свинья грязь находит.

По сигналу Куницына в Москву заявляются директор Энского машиностроительного завода Скаченко и начальник отдела сбыта Драковский.

— Надо помочь одному надежному фраеру, — сказал «Барон». — Будете иметь по десять тысяч на нос.

Скаченко и Драковский для порядка помялись и согласились.

— Пусть только этот твой надежный плут письмецо организует от какой-нибудь местной конторы в «Снабсбыт». Чтоб видимость придать.

За две тысячи рублей заведующий чулочной артелью «Острая спица» Монин состряпал Золотницкому на своем фирменном бланке филькину грамоту. Для достоверности шлепнул печать. Грамота пошла по эстафете из рук в руки: Монин — Золотницкий — Куницын — Драковский — Чубурная… Извиняемся, будьте знакомы: Чубурная Надежда Семеновна, сорока лет от роду, выглядит на двадцать два, кровь с молоком, образование высшее, инженер отдела технического оборудования «Снабсбыта».

Чубурная взялась оформить официальный наряд на Энский завод. Не за красивые глаза и огненный чуб Петра Золотницкого. Петр выложил ей пятнадцать тысяч «на духи». Драковский, со своей стороны, бил челом Чубурной, чтобы она втайне от Скаченко удвоила цифры в наряде. Ему уже невмоготу было отбояриваться от сухумского «заказчика» Миши Бодирашвили. Миша — человек непритязательный. Он умолял Драковского добыть ему сотню ткацких станков… «Ну, а если нельзя сотню, то хотя бы полсотни или на худой конец дюжину». Драковский за удвоение цифр в наряде пообещал Чубурную «отблагодарить». Чубурная сказала, что наличные на сей раз ее не устраивают, лучше было бы борзыми: «Мой семейный „Москвич“ требует новой обувки. Привезите на квартиру четыре „калоши“».

Сделка состоялась. Документы оформлены, станки отгружены, и, как водится, по безналичному расчету. А «надежный фраер» отблагодарил своих компаньонов сугубо наличными. И Драковский не подвел Чубурную: вручил Надежде Семеновне охапку мимозы и… четыре ската для «Москвича».

Чадолюбивый папа Золотницкий научил сына действовать по принципу: «Сей рубли — пожнешь тысячи». Петя и сеял и жал. На допросах козыряет красивыми фразами: «Не стеснял себя. Жил в свое удовольствие».

Что и говорить, Золотницкий «не стеснял себя». Жил на широкую ногу. Обзавелся усадьбой, домом-особняком, купил машину-амфибию, чтобы кататься и по суху и по морю. Комнаты обставил, точно залы музея изящных искусств. И чтобы показать свою образованность, повесил в гостиной льняную простыню, на которой в художественном беспорядке были намалеваны человечий глаз, овечий хвост, пивная кружка, выеденное яйцо и радиатор от трактора «ЧТЗ». Композиция называлась «Молодожены». Гости, переступая порог, охали и ахали: одни, пораженные роскошью, другие — абстракционизмом. Даже закадычные дружки хозяина удивлялись, как это он хитро прячет концы в воду.

А Золотницкий и прятать не собирался. Ездил и летал во все концы страны. По какой надобности? С какой целью? Никто даже не поинтересовался. Хотя в промкомбинате, как и положено, есть администрация, есть профсоюз… У всех на виду действовал Золотницкий. Действовал нагло, бесстыдно. Не составлял себе труда отчитываться перед бухгалтерией. Был сам себе и главбух и кассир.

* * *

Хоть Куницын и «Барон», но он мелкая сошка по сравнению с Абербухом. Этот играет «на дне» куда более важную роль. Прима-маклер!.. Хотя его должность и в подметки не годится куницынской. Куницын — инженер-текстильщик, а Абербух — составитель норм расходования… спецодежды в Художественном фонде. Должность, мягко говоря, странная, абстрактная. Она нужна была ему лишь для того, чтобы завести трудовую книжку и поставить отметку в паспорте. Человек вроде при деле, не тунеядец. К тому же фирма «Художественный фонд» не фунт изюму. Через нее Абербух ворочал такими делами, что сам папа Золотницкий от зависти рот разевал.

Если будущий историк начнет изучать архивы Художественного фонда, то он непременно придет к выводу, что эта организация являлась универсальным прядильно-сновально-уточно-вязально-валяльным комбинатом. Каких только машин не добывалось для нее! Прядильные, сновальные, ткацкие, ворсовальные, мотальные, стиральные… Вот какие художества вытворял Абербух с Художественным фондом! Сто операций провернул Виктор Навтулевич под этой фирмой, а точнее сказать, ширмой.

Абербуху стукнуло шестьдесят. Он ровесник Куницыну. Но выглядит гораздо моложе своего партнера. Высокого роста, стройный, холеный. Идет, вихляя бедрами. Того гляди, пустится отбивать «буги-вуги». Особых трудностей в жизни ему не приводилось испытывать. Кормил трех жен с наследниками, прикармливал еще кое-кого на стороне и себе «про черный день» откладывал. Как-никак, через его руки прошел миллион с гаком. Гак осел в кармане. «Барон», узнав на очной ставке сумму гака, вытаращил глаза и онемел. Следователь налил ему стакан воды. Тот сделал глоток и, заикаясь, переспросил:

— Неужто полмиллиона?! Стервятник!

Даже король оптовых сделок Миша Бодирашвили с восторгом говорил о нем: «О, это делец первой гильдии!» Абербуха знали все жулики и пройдохи. Клиентура у него была солидная и разношерстная.

Приезжает с Черноморской параллели Аркадий Насибов. Маклак, о котором добрые люди говорят: «Как только его земля носит?» Друзья по традиции встречаются в отдельном кабинете ресторана. На этот раз Насибову, по его выражению, потребовался сущий пустяк — четыре веретелки. Но Абербуха не проведешь. Он понимает, что ему легче добыть сотню станков, нежели эти четыре машины с игривым наименованием — веретелки.

— Четырежды четыре — шестнадцать, — произносит Абербух после некоторого раздумья.

Насибов в четырех действиях арифметики кое-что смыслит. Он с Абербухом не торгуется. Шестнадцать тысяч — разве это взятка?.. В прежние встречи Абербух заламывал не такие куши. «Подобрел, видать, или заелся, — думает Насибов. — А может, совесть заговорила. Худо ли, бедно, а в общей сложности двести тысчонок перепало ему от меня. А сколько у него таких Насибовых, как я! Миллионером, должно быть, мерзавец стал».

Скрипнул зубами и ударил по рукам. Колесо завертелось. Абербух пронюхал, что в Прибалтике на одной из фабрик демонтируются четыре веретелки. Не больше и не меньше, а именно четыре. Насибов вместе со своим благодетелем обмывает этот факт и благословляет собутыльника в путь-дорогу. Насибов ссужает ему проездные, суточные, квартирные, подбрасывает несколько кредиток на карманные расходы. «Ни пуха ни пера тебе, Виктор Навтулевич!»

В Прибалтийском тресте Абербуху говорят: «Закон есть закон. Держись за него, как за кол. Закон не дышло, как бы чего не вышло. Вывоз демонтированных веретелок за пределы республики строго воспрещается. Они своим артелям и промкомбинатам позарез нужны». Но Абербуха ли учить, как обходить закон?! Он кого-то подмазывает, кого-то подкупает письмом от Художественного фонда — дескать, без веретелок всем художествам крышка. И ради спасения искусства трест идет на жертву: «Может, и впрямь веретелка для кордебалета, что канифоль для смычка». Абербух заходит в Управление дороги, «делает» вагон, дирижирует погрузкой машин, устраивает им «зеленую улицу», а сам на «ТУ-104» торопится в Москву, где его ждут новые клиенты.

Рука руку моет. У Абербуха же было не две руки, а восемь… В разных инстанциях. Ими-то он и загребал жар из государственных печей. Не человек, а осьминог, чудовище о восьми щупальцах. И вот все эти щупальца обрублены.

Прокурор с профессиональной вежливостью обращается к Абербуху:

— В первую нашу встречу вы «чистосердечно» заверяли меня, что у вас был один-единственный случай взятки. А теперь вы собственноручно описали в своих показаниях сто случаев… Не припомните ли сто первого, сто второго и так далее?..

— Ну что вы, Юрий Дмитриевич! — разводит руками Абербух. — Вы же убедились, что я человек порядочный.

— Именно поэтому я вас и спрашиваю.

— Сто случаев, как в аптеке, Юрий Дмитриевич. Ни больше, ни меньше.

* * *

В компанию Абербуха — Куницына входило 72 маклака. Они делились на три категории: взяточников, взяткодателей и корыстных посредников. И те, и другие, и третьи — одного поля ягода. Стяжатели, жулики, воры!