Помоги проекту - поделись книгой:
Н. Воробьев, В. Журавский
УЗЕЛОК НА ПАМЯТЬ
Фельетоны
Н. Воробьев, В. Журавский
Мы и наши крестники
Мы близнецы.
Родились, правда, в разные годы, от разных отцов-матерей и в разных краях: один — близ Десны, другой — неподалеку от Дона.
И тем не менее мы близнецы.
Хотя один из нас русский, другой — украинец. Один любит блины, другой предпочитает галушки. (А женились совсем наоборот: рурский на украинке, а украинец — на русской. Таким образом, стали «свояками».)
И все-таки мы близнецы. Литературные! Для читателя оба мы на одно лицо. Ему вовек не разгадать, какое слово придумал Воробьев, а какое ввернул Журавский. Впрочем, мы и сами достоверно не знаем, кому первому в голову приходит «А», а кому «Б»… Не исключено, что единство наших эстетических вкусов сложилось под влиянием общности биографий.
Оба мы сыновья хлебопашцев. В свое время и мы пахали. Как-то в борозде прочитали стихи Владимира Маяковского:
Пробовали и мы после пахоты пописать. Один сочинил про Фому, другой пропесочил Ерему, первый — в прозе, второй — в стихах. Послали в газеты. Глядь, напечатали! Просят еще… Так мы стали профессионалами.
В юности работали как единоличники — всяк по себе. В сороковых годах судьба свела обоих в редакции «Правды». Крестьянское происхождение толкнуло нас на супрягу: парой тащить плуг легче!
Специализируемся на фельетоне. Критикуем других. Но и нам достается. Даже земляки-колхозники однажды корили: «Не глубоко пашете, ребята! Огрехи оставляете. Эвон сколько сорняков еще остается на вашей ниве: очковтирателей, тунеядцев, самогонщиков, спекулянтов, вымогателей, казнокрадов. Коль взялись за гуж, не говорите — не дюж! А еще помните заповедь отцов: „Хлеб-соль ешь, правду-матку режь!“»
Дорогие наши земляки!
Мы поняли ваш намек и завязали «УЗЕЛОК НА ПАМЯТЬ». А что в этом узелке, сами увидите.
Хотя мы и фельетонисты, но в прошлом люди православные. А у всякого православного, как водится на Руси, есть свои крестники. Есть они и у нас. И немало!
Любой порядочный крестник имеет крестного отца и крестную мать, которые доводятся друг другу кумом да кумой. Недаром же поется в украинской песне:
«Ой, кум до кумы залицявся…»
Наши крестники и рады бы затянуть такую песню, да не могут. А все потому, что нет у них крестной матери. Крестили-то их мы, то бишь два кума.
И крестили, надо сказать, не придерживаясь православных обрядов. Проявляли самодеятельность. Во-первых, мы никогда не связывались с младенцами. Контингент наших крестников имеет зрелый возрастной ценз. Во-вторых, мы категорически отказались от купели со святой водой. Впрочем, водой мы пользуемся. Но не святой, а чистой, на которую и выводим своих крестников. И в-третьих, что, вероятно, самое главное, никто нас в кумовья не приглашает; наоборот, сами набиваемся. Чуть завидим на горизонте подходящего шалопая, тут же устремляемся за ним по следу. Изучим его повадки, подкараулим на «липе» — и цап-царап за руку:
— Пожалте, любезнейший, креститься!
А он упирается, руками и ногами открещивается. Шалопай Дылда, например, на колени становится.
— Братцы, ведь я же крещеный!
— Значит, плохо тебя крестили, Дылда! Уж если мы окрестим, то наверняка заречешься поборами заниматься!
— Граждане фельетонисты! Я же на страже закона стою. Акулина-то кривая самогонку варила. Я ее с поличным накрыл. Ну, а ежели мне и перепало от нее кое-что из выпивки и закуски, так это в порядке негласного штрафа. Сама же Акулина за меня бога молит. Заявись к ней милиция, штрафом бы не отделалась.
Как ни оправдывался Дылда, мы окунули-таки его с головой. Ой, сколько же грязи всплыло на поверхность! Однако не будем забегать вперед. Дылда своей собственной персоной предстанет перед вами в полный рост на страницах нашей книги. Каемся, нелегко нам было крестить Дылду: фигура несуразная, воистину достойная резца скульптора-абстракциониста!
В свое время Козьма Прутков любил щегольнуть красным словцом: нельзя, мол, объять необъятного! А ведь он прав был! На своем горьком опыте мы пришли точно к такому же выводу. Да, объять необъятное невозможно, но стремиться к этому нужно. И мы стремимся. У нас везде и всюду своя рука. А чем больше рук, тем шире охват, то есть сфера объятия.
Вот протягивает нам свою руку кума Галя с Полтавщины:
— Будьте ласка, хлопцы, помогите отучить моего чоловика от проклятущей горилки. Коли трезвый, то цены ему нема, а налакается — становится на четвереньки и гавкае, як собака.
Едем в Сорочинцы, наведываемся в Диканьку и в славный град Миргород. С удовлетворением отмечаем, что меры по критическим выступлениям Николая Васильевича Гоголя приняты: лужа посреди города замощена и покрыта асфальтом, потомки Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича живут в мире и согласии, ведьмы со своими метлами, черти в красных свитках и всякая иная нечисть загнаны в преисподнюю, где им и положено быть. Поэтому месяц на небе светит бесперебойно, согласно астрономическому календарю, никто его не крадет, как в бытность Солохи и кузнеца Вакулы.
А вот шинкари еще не перевелись. Самого заядлого из них мы решили окрестить. Нарекли его Мусием Головченко. Ну и тип! Рожа красная, словно обожженный горшок. Глянули мы на его физиономию и еще раз убедились: не боги горшки обжигают! Но Мусий на селе кое для кого слыл богом. Ему поклонялись, на него молились Галькин муж Аверкий Ковбасюк, заместитель председателя колхоза Нечуйветер, счетовод Писаренко и еще кое-кто из семейства бражников.
Наша командировка оказалась плодотворной. Дружеская рука актива сделала свое дело. Жены бражников, сподвижников Мусия, при содействии кота Мазепы раз и навсегда установили в округе царство трезвости. А как им это удалось, вы узнаете из фельетона «Лекарство от запоя».
Только не подумайте, ради бога, читатель, что все наши крестники — этакие дылды с сизыми носами… Вовсе нет!.. Взглянули бы вы на нашу крестницу Анну Максимовну Трясогузкину! Красавица! Кандидат наук! Но красавица писаная, а кандидат наук — липовый. Наглядный пример явного несоответствия формы и содержания!
Обуреваемая жаждой славы, Трясогузкина задалась целью перевернуть зоотехническую науку вверх дном. С обворожительной улыбкой Анна Максимовна опутала холмогорку Долину электрическими проводами и включила рубильник. Корова взбрыкнула и пошла выплясывать на трех ногах нечто среднее между «Камаринской» и «буги-вуги». По наблюдениям Трясогузкиной, такая кадриль способствовала росту надоя молока ровно на… одну ликерную рюмку.
О своем открытии Анна Максимовна с неотразимой улыбкой поведала директору института и получила звание кандидата наук. Парнокопытные бодали стойла, ревели, громыхали цепями, но ученый совет не внял их категорическому протесту. Услышав трубный глас жертв науки, мы поняли: родился новый крестник. И само собой, не ждали, пока нас покличут в кумовья. Примчавшись в институт, мы застали новорожденную в яслях буренки Долины. Анна Максимовна, избрав безопасную позицию, наблюдала, как подопытное животное «выкамаривает» и «выбугивает» очередной танец… Новоиспеченную «кандидатку наук» мы тут же окрестили и нарекли «Дамой в жакете».
А дня три спустя нас пригласили в прокуратуру. Приходим. У следователя лицом к лицу сталкиваемся с Дамой в жакете. Значит, смекаем, она заварила кашу. Но Анна Максимовна одарила нас очаровательной улыбкой и проворковала!
— Не чаяла, что окажемся друзьями по несчастью!
Следователь прояснил обстановку.
— Спешу сообщить вам пренеприятнейшее известие: к нам едет Мироедов.
— Кто-кто? — протянули мы в три голоса.
— Мироедов говорю. Из Торжка. Сутяга, каких свет не видывал! Вас, Анна Максимовна, он обвиняет в разбазаривании электроэнергии не по назначению, а вас, друзья мои, в подстрекательстве к нарушению общественного спокойствия в храме науки… Заявление поступило вчера. Сегодня к вечеру наверняка сам прилетит.
— А что это за птица?.. И почему этому Мироедову больше всех нужно?
— В некотором роде он коллега почтенной Анны Максимовны. Тоже кандидат со взбрыком. Только не по коровьей, а по лубяной линии. Занимался селекцией льна в ночных горшках.
— И каковы же его успехи? — полюбопытствовали мы, сраженные оригинальностью эксперимента.
— Сногсшибательные! — улыбнулся следователь. — Научные сотрудники института объявили его тунеядцем и решили вышибить взашей. А он уцепился за косяк парадной двери и заорал на всю окру́гу: «Караул!» На крик приехала комиссия из министерства. Ознакомилась с мироедовской методикой и подтвердила: да, захребетник! Не успела комиссия доложить о своих выводах по инстанции, как самой пришлось оправдываться: Мироедов опередил ее — залил грязью. С тех пор ученым аграрникам не стало житья ни в Торжке, ни в Москве. Ходит этот дегтемаз по инстанциям с мазницей и мажет всех направо и налево. Креста на нем нет!
— Что за вопрос! — обрадовались мы. — Окрестим и этого нехристя!
— Ой, не советую вам связываться с Мироедовым, — предупредил следователь. — До самой пенсии хлопот не оберетесь!
И все-таки мы связались. Нарекли нашего непутевого крестника «Курилкой из Торжка». Но следователь как в воду глядел. Нет нам покоя от Мироедова. Засыпал кляузами все учреждения столицы. Написал на нас сто томов доносов. Требует казнить. А по 25-м числам заявляется в редакцию самолично. Зайдет в кабинет, миролюбиво улыбнется, пожмет нам руки, справится о здоровье жен, об успеваемости наших ребят в школе, посудачит о погоде, о видах на урожай горчицы, а на прощание осведомится:
— Местожительства ваши остаются прежними? Адрески не изменились? Ну и слава богу. Ждите повесточек: опять подаю на вас в суд. На новое рассмотрение.
Мироедов вежливо раскланивается, желая нам доброго здоровья. И так из месяца в месяц, из года в год, на протяжении целых двенадцати лет!
Неблагодарная наша профессия — быть незваными кумовьями! С одним крестником, таким, как Мироедов, хлопот не оберешься. А ведь нам приходится иметь дело и с близнецами — двойнями, тройнями… И порою, правда, очень редко, совершать обряд массового крещения.
Трудоемкая это операция! Подрядились однажды мы крестить чохом взяточников, посредников и взяткодателей. Общим числом семьдесят две души — не более и не менее. Возникла проблема: как вывести на чистую воду этакий многоликий и разношерстный сброд? Комбинатор — он ведь стреляный воробей, не сунется в воду, не зная броду. На помощь пришли работники милиции и прокуратуры. Но и сообща трудно нам было подобрать для каждого маклака соответствующее его профилю имя. Пришлось занести их в книгу под собирательным именем «Подонки».
— Я протестую против огульного охаивания! — взвизгнул один из комбинаторов. При этом он нервно поддернул штаны и пошевелил пальцами, словно натягивая на руки невидимые миру перчатки. — Мы народ интеллигентный!
— Ба! — воскликнули мы. — Барон!. Сколько лет, сколько зим!.. Давненько ли из ночлежки?.. И как там ваши друзья-приятели поживают «На дне»?
— Признали, значит? — прокартавил Барон и, похлопав себя по пустым карманам, со вздохом заключил: — Все в прошлом!
— Не скули, Барон! — оборвал своего кореша высокий холеный мужчина, явно играющий под Сатина. — На-ка лучше дососи окурок, а я тем временем произнесу оправдательный монолог.
Бритое чело самоуверенного прима-маклера Виктора Абербуха осенилось философическим раздумьем. И он начал:
— Подонок — это звучит подло! Подонок — это он, мой кровный брат — Борис Абербух, это они — папа и сын Золотницкие, это Адольф Хромой и Миша Рыжий, подонок — это он, Барон, это, наконец, она, божья старушенция Мария Прикубанская и, конечно же, Надька Чубурная!.. Но я — не я, и взятка не моя!..
— А чья?! — бросил реплику Барон.
— Предатель! — злобно парировал Абербух. — Сам раскололся и нас заложил. В таком случае и я начну правду-матку резать в глаза. Мы, деловые люди, жили по заповеди: дают — бери, бьют — беги. А зачем было бежать, коли давали?!
— А я и не брала и не бежала! — истерично завопила мадам Чубурная. — Мне их насильно всучали, в порядке благодарности, на духи…
— По десять тысчонок на флакон! — съязвил Барон.
— Старый кобель! — огрызнулась мадам.
Следователь встал и закруглил грызню озверевших хапуг:
— Очная ставка закончена!
И семьдесят два подонка уселись рядком на… скамью подсудимых.
— Салам алейкум! — восторженно приветствовал их человек в цветастом халате и узорчатой тюбетейке. — Прошу потесниться! Я, аксакал Гасаидов, тоже жил по заповеди Абербуха. Мои подчиненные преподносили мне персидские ковры, мебельные гарнитуры, мой строительный трест подарил мне три особняка. Я брал и благодарил. А потом, как и среди вас, выискался предатель. «Аксакал, — говорит, — ты взяточник!» А теперь попробуй, докажи, что ты не верблюд!
Прокуратура любезно отвела аксакалу место на скамье, а мы — в своей книжке.
Мы оставили наших крестников перед лицом закона, а сами вышли на свежий воздух. Московские бульвары и парки бушевали майским цветением. Столица трудилась, звенела счастливыми голосами, улыбалась. Мы были очарованы чудесной симфонией весны. И вдруг голос из подворотни:
— Джентльмены!.. Хав дую ду!.. Купите иконку троеручицы. Ол райт!
Голос показался нам знакомым. Оглядываемся, так и есть: Спирька-модернист, прощелыга с Дерибасовской. Это его освистали в хуторе Рушниковском, а в одесском порту поймали за руку, когда он торговал шмутками с заморскими джентльменами. (Читайте «Надпись на гарбузе».)
Подходим к редакции. У подъезда — шумная толпа. Смотрим и глазам не верим. Наши крестники: Пафнутий Иванович, два деда Евсея, звеньевая Степанида, директриса Елена-свет Ивановна, старый литейщик Стратилат Иванович, изобретатель Александр Иванович… И многие другие Ивановичи.
— За что? — встал перед нами в позу обиженного колхозный бухгалтер Пафнутий Иванович. — За какие грехи меня-то окрестили?! Не крал, не брал, никого отродясь не обижал и, на тебе, в ваши святцы попал!
— Дорогой ты наш Пафнутий Иванович, мы-то отлично знаем, что у тебя золотые руки и ретивое сердце, что за все ты берешься с огоньком… Но с карпами, прямо скажем, ты обмишурился. Водяной попутал! И мы написали о тебе без злого умысла, в назидание другим, дабы их упредить от подобных ошибок.
— Вот так и я понимал! — обрадовался дед Евсей-пасечник и полез к нам дружески лобызаться. — Фельетонисты — народ дошлый. Они видят, кого нужно причастить ложкой дегтя, а кого посадить перед бочкой медовухи.
— Что это ты, дедушка, сегодня развеселый такой?!
— Да как же, сынки, нонче ведь праздник Зосимы — покровителя пчел!
…Мы пригласили всех наших добрых, положительных крестников в конференц-зал на чашку чая. Разговорам не было конца. Всяк рассказывал о своем, прочувствованном и пережитом. Пафнутий Иванович похвалялся, что его пруды кишмя кишат карпами, дед Евсей козырнул необыкновенным медовым взятко́м (не путать со взя́ткой). А красавица Наталка со своими подружками разыграла для наших гостей расчудеснейший водевиль «Гоп, кума, не журись», сочиненный Федором Макивчуком и приперченный куплетами Степана Олейника.
Зал содрогался от здорового смеха.
Да, подумали мы, смех — оружие острое. Сатира свое дело делает…
И решили в этой книге перекрестить кое-кого из наших героев: дать им другие имена, не те, что помечены в метрических справках, и не те, под которыми фигурировали они в газете. Тут уместна народная поговорка: «Кто старое помянет, тому глаз вон».
Конечно, приятнее писать о людях хороших, которых у нас легионы. Благодарнее воспевать героев труда, творцов науки, разведчиков земных глубин, покорителей космоса.
Но надо же кому-то стоять на нашей великой стройке с метлою в руках. Чтоб сор выметать!
Вот об этом мы и хотели предупредить вас, дорогие земляки, приступая к индивидуальному жизнеописанию наших крестников.
Будьте здоровы!
Здоровеньки булы!
Опасный вирус
Едва первые лучи солнца позолотили башни Казанского кремля, как очередь стряхнула с себя сон, ожила, пришла в движение. Парни и девушки в спортивных костюмах построились на мостовой и по команде «раз-два», «раз-два» начали разминку. Люди среднего возраста степенно топтались на месте и сверяли друг у друга свои часы. А один старик, распахнув полосатый халат и воздев руки к небу, совершал утренний намаз.
Закончив означенные процедуры, всяк стал на свое место, и очередь приняла классическую зигзагообразную форму. Только дед в халате толкался как неприкаянный.
— Запамятовал свой номер! Взгляни, молодой человек, какая там у меня цифра на горбу.
— Хитер, дедушка! — засмеялись в очереди. — С трехзначным числом, а лезет в головную колонну. Тебе стоять квартала за три-четыре отсюда. Торопись, пока не вычеркнули из списка!
— Ай-вай! — сплюнул старик и засеменил в переулок. — На спине у него был выведен мелом порядковый номер 597.
Такие «хвосты» образуются только по выходным дням в парках культуры и отдыха у волшебного колеса. Но колесо быстро прокручивает свою очередь. А тут улита едет, когда-то будет…
— За чем это такая очередь? — интересуется прохожий с чемоданчиком, видимо, командированный.
Поделиться книгой: