Дом падших ангелов

– Повяжи мне галстук.

– Не вертись.

Конечно, он знал, что братья с сестрами шепчутся за спиной. Старший Ангел хочет быть гринго, сплетничали они на семейных сборищах tijereteando – древнего мексиканского обряда потрошения людей. Он знал, что они думают. Ангел считает, что он лучше нас.

– Я лучше вас.

– Чего? – удивилась Перла.

Он лишь махнул рукой.

Старший Ангел просто хотел кое-что показать американцам. А семья могла смотреть и учиться, если пожелают.

На его запястье красовались часы «Инвикта» с драконом, с увеличительным стеклом на циферблате, как у какого-нибудь пилота бомбардировщика. Напоминание начальству, что он всегда вовремя – по-американски. Минни купила часы в каком-то очередном «магазине на диване». Один из подарков имени ее бессонницы в два часа ночи. Они все неважно спят по ночам.

Сейчас часы болтаются на запястье, как слишком широкий ошейник на собачьей шее. Он смотрел, как Минни побрызгала лаком свою темную шевелюру. Она улыбнулась ему в зеркало.

Моя красавица дочь. У нас отличная, здоровая кровь. Но мне не нравятся мужики, на которых она засматривается.

Он подмигнул ей. Только Старший Ангел умел так мудро подмигивать. Постучал пальцем по «Инвикте».

Ангел знаменит не только своей пунктуальностью; еще он возглавлял вычислительный центр в газовой и электрической компании. Он гордился тем, что компания настолько знаменита, что в 60-е даже существовала рок-группа с таким же названием: «Тихоокеанская газо-электрическая». И был убежден, что сам пел бы значительно лучше, чем они. Только не рок, это же вообще не музыка. Длинные патлы, бархатные штаны в обтяжку и бабские кофты. Разве что Том Джонс ничего. Ese si era todo un hombre[22].

У него был доступ к сведениям о каждом жителе Сан-Диего, а также возможность контролировать и поддерживать деятельность всех работников и руководства в сети. Например, Старший Ангел мог проверить, как часто его соседи включают плиты и готовят. Богатые ублюдки в Ла Хойе и Дель Мар пользовались газом меньше, чем сброд с южных окраин или из Баррио Логан. Или чем народ в округе, ближе к границе, – в Ломас Дорадас. Судя по газовому и электрическому счетчикам, его Перла каждый день стряпает по двенадцать часов. Хотя не так давно она открыла для себя «Кентуккийских жареных цыплят» и слегка угомонилась.

Компьютеры – это ерунда. Старший Ангел даже не любил компьютеры. Фишка была в том, что мексиканец занимался тем, что не по зубам богатым американос. Вот и его отец, со своим роялем, косил под Рэя Кониффа[23] и уводил жен прямо из-под носа американцев.

– Я знал все тайны! – выкрикнул он.

– Muy bien![24] – отозвалась жена.

Нормальные люди готовят еду. Каждый день он анализировал суточное потребление. Каждой улицы, если было время. И вот какую теорию сочинил: богатые, должно быть, заказывают доставку еды, или питаются всухомятку, или шляются по ресторанам, где обед стоит как мебельный гарнитур. Мексиканцы любят еду домашнюю, горячую, свежую и чтоб ее было много. Хотя его семейство почему-то недавно подсело на оладьи. Наверное, из-за отца, который называл их «пирожками» по-испански: los jo-kekis, los pan-kekis. Существует легенда, что оладьи были первой американской едой, которую он попробовал. Оладьи и еще китайское рагу, чоп-суи.

Многие коллеги Старшего Ангела, из руководства компании, считали, что мексиканцы способны только мести улицы да чистить сортиры, ну, может, еще носить строительную каску. И он действительно занимался всем этим, прошел через все. Но мексиканец – директор компьютерного центра и системный администратор – это своего рода изгой, отщепенец, он бросает вызов устоявшимся нормам, такая ситуация требует закрытых совещаний, анализирующих последствия тектонических сдвигов.

Старший Ангел прекрасно все понимал. И плевать ему было на позитивную дискриминацию. Он не искал поддержки. Его семья никогда не принимала подачки от государства – ни плавленый сыр по талонам, ни здоровенные федеральные жестянки с арахисовым маслом. Он вообще никогда не видел продуктовых талонов. Он не был жалким крестьянином с соломенной шляпой в дрожащих руках, кланяющимся господину. Он – Эмилиано Сапата. Он никогда не жил на коленях. И в душе был уверен: он доказал отцу, что как сын достоин его. На именном бейдже у него написано HOLA! вместо HELLO!

Ангел тряхнул головой. Потер ладонями лицо. Он что, задремал? Chingado![25]

– Идем, – приказал он. – Все!

– Да, папа.

– Немедленно!

* * *

А в гараже Ланс Капрал Вояка аккуратно пристраивал на голове берет. Он вернулся домой, когда папа серьезно заболел.

Любимый сын, говорил он себе. Покосился на пластмассовый кубок, который вручил ему папа. С надписью ЛАЛО, СЫН № 1! Он все время на него смотрел. Чуть поправил берет, надвинул пониже на глаз. С плаката за спиной грозно глядел Брюс Ли. А над кроватью у него налеплена наклейка для бампера, оставшаяся после очередной попытки реабилитации. ШАГ ЗА ШАГОМ.

Бывший поручитель сделал для него табличку с выжженной по дереву надписью: КРАТКАЯ ФОРМА МОЛИТВЫ О ПРОСВЕТЛЕНИИ – НАХУЙ.

Натворил он дел. Дурных дел. Но он работает над этим. Папа всегда говорил: это вам не «Вестсайдская история». Что бы оно ни значило. Лало одно усвоил: это он не про уличные банды. И не про драки и всяких подонков. Лало отлично все понимал и старался изо всех сил.

C такой короткой стрижкой ему казалось, что он все еще на службе. Хорошее было время. Одернул китель. Образцово. Начальник Службы Безопасности Семьи де Ла Крус.

В такие дни, как сегодня, требуется форма. Мама заботилась, чтобы она всегда была тщательно отглажена. Он берег китель и брюки, форменную рубашку и фуражки – все чистое, с иголочки. Ботинки сияли темным зеркалом. Короткие ряды орденских планок и медалей, пустота на месте «Пурпурного сердца», которое он отдал отцу. Лало по-прежнему слегка прихрамывал, но нога теперь гораздо лучше. У него же есть волшебные таблетки. Он старался по мере сил не думать о них. Поверх всего шрама он сделал китайскую татуировку с драконом. Хвост обвивал колено, скрипевшее, как овсяные хлопья, при ходьбе. Об этом они не разговаривают. Все нормально. У каждого в семье свои тайны. Жалко, что у стариков нет секретов. А может, и есть. У него самого дети – Джио и Майра. И он не собирается рассказывать им всякую хрень.

Лало знал, что у него красивые печальные глаза. Темные, как у отца. Взгляд такой, словно он потерял возлюбленную. Или будто пытается справиться с дикой тоской, и у него не получается, и он замучился притворяться, что жизнь – это пикник в День независимости.

Его прадед был солдатом. А Дед Антонио был крутым копом. Бабушка Америка была та еще штучка, но умудрялась оставаться милой и ласковой, даже когда хлестала по заднице. Она была даже круче Abuelo[26] Антонио. Вообще, ужасно жалко, что сегодня ее приходится хоронить. А уж о том, что придется хоронить папу, Лало боялся даже задуматься.

Папа. Вояка понятия не имел, что еще отец сделал в жизни, кроме как на пару с мамой создал семью. Жизнь. Да ладно – разве это жизнь? Быть отцом – это его собственная маленькая война. Уж Лало знал. Он усмехнулся, скривив краешек рта. Конечно, это была настоящая война – с ним, его братцами и сестрицей. И с мамой.

Чертовы мамаши, устанавливающие закон и порядок своим тапком. La chancla[27]. Любой vato[28] боится chancla. Миллионы разгневанных мексиканских матерей с дико выпученными глазами выколачивают дурь из своих отпрысков, удерживая их одной рукой, а другой лупцуя тапком по заднице и вдобавок кружась, будто в танце, потому как отпрыск норовит улизнуть, но не может вырваться из цепкой материнской хватки. И все это деловито, обстоятельно и с торжественным назиданием, каждое слово сопровождается шлепком по заду: Usted-va-a-aprender-quien-es-la-jefa-aqui![29] И эти «вы» и «сеньор» – лупцуя, мамаши становились подчеркнуто вежливыми. А если бедный злоумышленник вырывался и сбегал, мама запускала ему вслед chancla, как ракету с лазерным наведением, и та втыкалась негоднику точно в затылок.

– Страшнее, чем сержант на строевой подготовке, – сообщил Лало своему отражению.

А тем временем мелкие бузотеры оккупировали двор и дом. Вопли, визги, перепалки, беготня со сдувшимся футбольным мячом. Девчонки такие же шумные, как пухлые пацаны. Прямо долбаный курятник, но папа любит всех своих внуков, и внучатых племянников, и соседскую ребятню, и всяких беспризорников, которые сжирают все подряд и все вокруг ломают. Перекрывая их нескончаемый кошачий концерт, донесся крик отца:

– Лало!

– Иду, пап!

– Быстрей, mijo![30]

– Уже иду!

Иногда Лало казалось, что здесь все орут на всех, как будто глухие или не понимают по-английски. Ну, насчет мамы, конечно, есть вопросы. Но она уж точно понимает больше, чем признается.

– Лало!

– Иду!

Он отсалютовал в ту сторону, откуда доносился голос Старшего Ангела. Еще раз глянул на себя в зеркало, в последний раз одернул китель, прикрывая гражданское нутро. К лодыжке у него пристегнут серебристый автоматический 22-й – вылитый наркодилер. Делай что должен, честно, не лукавь. «Готов», – сказал он себе и вышел на задний двор, где курила сестрица.

– Минни, глянь-ка, – он повернулся, – я сделал прическу.

– Стильненько, – согласилась она. – И попка- орех.

– Очень остроумно, ага, «Оранжевый – хит сезона»[31]. Думай, с кем разговариваешь.

– Ой, ладно. – Она воткнула окурок в горшок с геранью. – Меня ни разу не арестовывали, ничего такого.

– Правда? Ну ты одна такая.

Она снова закурила, медленно затянулась, внимательно посмотрела на кончик сигареты, изящно стряхнула пепел безымянным пальцем, искоса поглядывая на брата.

– Знаешь, а ведь большую часть людей не сажают в тюрьму.

– С какой луны ты свалилась?

Минни пыхнула дымом ему в лицо.

– Ты слишком много куришь, – буркнул он.

– Сказал наркоша…

– Чего? – возмутился он. – Будешь и дальше шлепать своими надутыми губищами, детка, увидишь, что случится.

Сестра насмешливо ухмыльнулась.

– Ненавижу, когда ты так на меня смотришь, Мышка.

– Да неужто?

– Я в порядке, ясно?

– Ясно. – Она выпустила дым колечками.

– Слушай, – не унимался он, – я чист. Честно.

– Ты уверен?

– У меня нет проблем. Только если слегка расслабиться. У меня есть на то причины. – Он похлопал себя по бедру, но попытки вызвать сочувствие на сестру больше не действовали.

Держа сигарету на отлете, она кивнула:

– Ага, а у кого их нет? – Прищурилась. – А на прошлой неделе ты спер мою машину.

– Я, по крайней мере, не Браулио.

– Мы говорим не о Браулио.

– Ну да, ну да. – Но Лало отлично понимал, что если хочешь сменить тему, достаточно просто упомянуть имя погибшего брата.

И они стояли молча, исчерпав обвинения и издевки. Им нечего было добавить. И оба просто смотрели себе под ноги.

– Нам пора, – нарушил молчание Лало.

– Папа, – ответила она.

– Да. Старый добрый папа. Ему нужна помощь.

– Чем мы и занимаемся.

– Да провались оно.

И они вошли в дом.

* * *

– Я никогда не болел. Я никогда не опаздывал. Я вечно откладывал отпуск.

– Молодец, Флако. – Жена похлопала его по плечу.

– И ради чего.

– Не знаю.

– Это не вопрос, Флака. Это утверждение.

– Ага.

– Или вопрос самому себе.

– Eres muy filosofico[32], – заметила она.

Минни опять возилась в ванной, взбивала волосы в прическу и брызгала лаком. И зачем она так надралась вчера? Голова гудит. Старший Ангел все понимает. Видит по глазам.

– Мне плевать на работу, – продолжал он. – Какая это была глупость, Флака. Жаль, что мы не съездили в Гранд-Каньон.

– Молодец.

Перла с трудом защелкивала застежки пояса для чулок. А он наблюдал за ней. Кто в наше время еще носит пояс для чулок? Пристегивает к нему капроновые чулки? У него была такая эротическая фантазия – юбка слегка приподнимается и пальцы тянут прозрачную ткань чулок вверх к бедру.

В юности он опускался на колени у ног взрослых женщин, которые натягивали чулки, сидя на стуле. Раздвинув ноги. «Не тронь! Только смотри». Их подарок ему. Теплый запах детской присыпки и женской секреции. Его торопливые взгляды украдкой на мелькающие белые латексные холмики между бедер. Их ловкие пальцы, прихватывающие капрон застежкой. «Только посмотреть», – командовали женщины, по его румянцу понимая, какую страсть они выпускают на волю.

Сейчас никто такого не делает, кроме его Флаки.

– Мне нравятся твои ноги, – сказал он.

Жена изумленно уставилась на него.

– У нас нет на это времени, – попеняла она.

– Кто это сказал?

– Ты.

Можно подумать, он на что-то способен.

– Ладно. Пора идти, – согласился он. – Но мне все равно нравится смотреть. Люблю твои бедра.