Другая жизнь и берег дальний

Северянин был очень приветливый человек. Когда мы гуляли вдоль реки или канавы, он по-дружески хлопал меня по плечу, но я не падал.

Он был несомненно очень даровит.

НОВГОРОД

Домик с зелеными ставнями

Некоторые слова особенно дороги и милы моему сердцу.

Не потому, что они красивее или звучат лучше других, а потому, что они как-то неразрывно связаны и переплетены с отдаленным прошлым и воскрешают в памяти столько воспоминаний и ассоциаций.

Ностальгические слова!

Ставни, например.

Читаю какую-нибудь книгу, наталкиваюсь на предложение со словами «ставни», и уже больше не могу читать. Мысли сами собой уносятся вдруг куда-то очень далеко, за океан, за тридевять земель, в далекое прошлое — такое далекое, что даже самому себе не хочется в этом признаться.

Домик с зелеными ставнями…

Что это — явь или сон? Прочитал ли я когда-нибудь книгу о домике с зелеными ставнями, или сам в нем жил?

Какая, в сущности, разница?

Годы умеют хорошо стирать разницу между виденным и читанным, между тем, что было и тем, чего не было.

Словарь, по обыкновению, сух. Он ничего не говорит ни уму, ни сердцу.

«Ставня, — согласно словарю, — двухстворчатый или одностворчатый деревянный затвор у окна».

Это, конечно, совсем не то. Ставни — нечто гораздо большее, чем простые одностворчатые или двустворчатые деревянные затворы у окон. Ставни — это поэзия нашего прошлого. Не только домики с зелеными ставнями, но и домики со всякими ставнями — красными, синими, белыми, желтыми.

Иногда здесь, в Америке, в каком-нибудь маленьком городке я вдруг пройду мимо небольшого одноэтажного или двухэтажного домика со ставнями, и у меня защемит сердце — не то от радости, не то от другого чувства.

Необъяснимого, страшного, горького, сладкого чувства утраты и находки.

Но американские ставни не такие, как наши.

Может быть потому, что дома не такие. Может быть потому, что в домах, за ставнями, живут другие люди. Может быть потому, что все, что было в прошлом, дороже и ближе, чем то, что происходит теперь, и вчерашний день милее сегодняшнего, а позавчерашний милее вчерашнего.

Но в моей памяти всегда будет жить домик с зелеными ставнями, чистенький, красивый, выбеленный. За его зелеными ставнями — мы, наша жизнь, которая не сложилась, наши надежды, которые не сбылись, наше прошлое, которого больше нет, наше будущее, которого завтра не станет.

Старый Чьеко

Самым знаменитым музыкантом в Новгороде был шарманщик Чьеко. Он был итальянец, и по-настоящему его звали Джованни Бевилаква. Имя же «Чьеко» дала шарманщику школьная детвора, и это прозвище за ним укрепилось.

Когда шарманщик появлялся на улице, мы, детишки, кричали: «Старый Чьеко уж идет!»

Как в стихотворении Майкова:

Нина, Нина, тарантелла, Старый Чьеко уж идет…

Чьеко был одним из одиннадцати иностранцев в Новгороде. Одна англичанка и три немки служили в гувернантках; одна француженка преподавала французский язык у нас в реальном училище, а другая — в женской гимназии; венгр и два румына были учителями музыки, а чех преподавал в мужской гимназии латынь.

Но Чьеко, хотя он никогда не научился как следует говорить по-русски, мы почему-то считали «своим», не «иностранником», как мы презрительно называли других.

Моя мать была большой поклонницей Чьеко и всегда ставила его мне в пример. Он мог бы быть, говорила она, попрошайкой, жуликом, чем угодно. Но он предпочитает зарабатывать на свое жалкое существование честным трудом. Он подаяний не просит. За деньги, которые мы даем Чьеко, он нас развлекает.

Чьеко, действительно, нас развлекал.

Как он попал в Новгород, я не знаю. Город наш он называл по-итальянски «Нуовогардо». Все у него, вообще, выходило на итальянский лад. Когда он произносил русские слова, они звучали, как итальянские, и непосвященному человеку казалось, что он говорит по-итальянски.

Был он родом из Неаполя. В раннем детстве поступил в цирковую труппу, научился дрессировать собак, стал акробатом и гаером. Наслышался так много о России, что решил испытать там счастья. На некоторое время обосновался в Одессе, а когда упругость мускулов стала исчезать, он купил себе шарманку и обезьянку и поехал в столицу — Сан Пьетро Бурджио. Но застрял он у нас, в Нуовогардо.

Обезьянка отличалась поразительной ловкостью и гибкостью. Чьеко ее называл «Петруччио», но для нас она была просто-напросто Петрушкой.

Она выкидывала всяческие акробатические трюки и сальто-мортале, отбивала дробь руками, ногами и хвостом, выходила в пляс не хуже подвыпившего подмастерья, вскакивала на плечи ничего не подозревавшему зеваке, что неизменно вызывало бурный восторг толпы.

Обезьянка была женского пола. Но так как она была всегда наряжена в гусарский мундир, Чьеко и окрестил ее мужским именем «Петруччио».

Чьеко усердно развлекал стосковавшихся по музыке новгородцев. Гарнизон имел свой духовой оркестр, но играл он только на парадах и в дни тезоименитства царя, царицы и царевича. Играл он также на торжестве по случаю трехсотлетия дома Романовых. Но как часто, скажите на милость, устраивались в Новгороде торжества по случаю трехсотлетия дома Романовых?

На каждом дворе Чьеко исполнял свой репертуар. Он вертел ручку своего инструмента, издававшего шипящие, а порой хриплые и гнусавые звуки.

Играла шарманка русские народные песни, вроде «Ехал на ярмарку ухарь-купец», «Дубинушка», «Во поле березынька стояла», а также некоторые итальянские песни и арию из очень популярной тогда германской опереты «Пупсик».

Немки-гувернантки млели от «Пупсика» и, хихикая, пели под аккомпанемент шарманки по-немецки:

Пупхен, ду бист майн либхен, Ду бист майн аугенштерн!

Чьеко всегда подпевал на своем особенном наречии.

По окончании концерта, обезьянка-гусар снимала фуражку и обходила толпу. Из окон на землю сыпались гроши, копейки, а иногда и завернутые в бумажку пятаки. Их с удивительным проворством подбирала обезьянка, которая каким-то невероятным нюхом узнавала местонахождение каждой монеты. За особое вознаграждение обезьянка вскакивала на шарманку и вынимала из ларца бумажку с предсказаниями судьбы.

Также продавал Чьеко карточки с видами Сорренто, развалин Помпеи, какого-то моста над одним из венецианских каналов.

Особым успехом у новгородцев пользовались, почему-то, открытки с видом Сорренто.

Вскоре после большевистской революции Чьеко исчез. Исчез неожиданно: вчера был, а сегодня его уже нету.

Говорили, что он отправился на юг, чтобы оттуда как-нибудь добраться до Италии.

Пошел он, якобы, пешком с шарманкой и гусаром.

Возможно.

Новой России Чьеко был ненужен. Совсем ненужен.

Как стать пианистом

Теперь в большой моде балет.

Как только девочка перестает ползать и проявляет некоторое умение стоять на ногах, мать с ней устремляется в ближайшую балетную школу.

Преобладает мнение, что наш русский балет так хорош потому, что русские балерины начинают изучать свое искусство с детского возраста. Павловой было три года, когда она начала танцевать, Даниловой — полтора, а Кшесинской — шесть месяцев. Когда Кшесинской исполнилось пять лет, у нее уже был собственный особняк.

Это потрясает матерей.

Каждой матери хотелось бы, чтобы ее дочка была, как Павлова или Кшесинская и чтобы она к пятилетнему возрасту имела особняк.

Раньше девочки играли на рояле, а не занимались балетными танцами. Мальчики же играли на скрипке. Никому из наших родителей не приходило в голову определять нас в какие-то балетные школы, где мы научились бы изящно дрыгать ногами и ловко подпрыгивать в воздух, Мы бы, вероятно, умерли со стыда, если бы наши родители послали нас в школу танцев обучаться искусству хождения на ципочках.

Тургеневские девушки играли на клавикордах. Я нисколько не сомневаюсь в том, что играли тургеневские девушки на клавикордах довольно скверно. Во всяком случае, ни одна из них не выразила никакого желания стать профессиональным музыкантом. В тургеневскую эпоху девушки играли на клавикордах только для того, чтобы развлекать и завлекать Лаврецких.

Бедные Лаврецкие!

В дни моего детства и юности наши девушки развлекали и завлекали Лаврецких игрой на рояле.

Мы, мальчики, играли на скрипке.

Вернее, мальчиков учили скрипичной игре. Никакие родители не купили бы рояля для своего сына.

Но если в семье была дочь, для нее покупали рояль, а когда подрастал сын, его тоже усаживали за рояль. Раз инструмент есть, пусть учится.

Я уверен, что наши знаменитые пианисты научились фортепианной игре, потому что у них в доме стоял рояль, купленный для старших сестер. Или же инструмент, принесенный матерью в приданое. В противном случае, они все стали бы скрипачами. Или акцизными чиновниками. Или, как я, писателями и эмигрантами.

Двое моих сверстников и я сам учились скрипичной игре. Им повезло. Их сестры были моложе их. Мне тоже повезло — у меня, вообще, не было сестер.

Но один из моих товарищей, Женя Барановский, играл на рояле.

У Барановских в доме стоял рояль. Мать Жени и сестра, окончившая гимназию, были уже законченными пианистками. Другая сестра, гимназистка шестого класса, продолжала еще брать уроки. Мы с Женей были в третьем классе. Я пиликал на скрипке, а Женя мне очень завидовал. Он страдал от чувства неполноценности. Я его хорошо понимал: великое оскорбление было нанесено его мужскому достоинству тем, что его заставляли вместе с сестрами стучать по клавишам.

Родители Жени были строгие. Бедный мальчик должен был упражняться на своем проклятом инструменте не меньше часа в день.

Барановские барышни били по клавишам с величайшим усердием. Им это даже нравилось. Они добыли себе женихов с помощью рояля.

А Женя?

Женя Барановский стал весьма известным пианистом.

Вы несомненно читали о нем в газетах.

Эксцентрик

Жил в Новгороде помещик — очень богатый, говорили, помещик, Иван Фаддеевич К. Был он самодур, чудак, эксцентрик: сюртук был наглухо застегнут даже в самую сильную летнюю жару, носил бакены. Утверждал, что ненавидит деревню, а потому и живет в Новгороде.

— Терпеть не могу, — говаривал он, — всяких там букашек, пташек, таракашек и барашек. От лона природы ничего, кроме ревматизма, не получишь.

— А что такое Новгород? — отвечали ему. — Большая деревня.

Иван Фаддеевич с этим соглашался.

— Да, Новгород большая деревня. Когда-нибудь перееду на постоянное жительство в Питер. Там никаких букашек, пташек, таракашек и барашек нет.

Но никогда в Питер он не поехал.

Он всегда доказывал, что даже такой любитель деревни, как Тургенев, деревенской жизни, на самом деле, не выносил.

— Все время в Петербурге да в Париже околачивался, — говорил Иван Фаддеевич. — В городе можно писать замечательные книги о деревенской жизни. Гораздо лучше, чем в деревне.

Одним из великих достоинств города Иван Фаддеевич считал сравнительное отсутствие в нем крестьян.

— Почему, — требовал он, — у нас столько кающихся дворян, а нет ни одного кающегося мужичка? Мужики, ведь, тоже немало зла понаделали на своем веку. А, вот, подите же, не каются!

О хождении в народ он отзывался насмешливо:

— Пошел дворянин или интеллигент в народ и опростился. Что же? Одним мужиком на Руси больше стало. Смотрите, пожалуйста, какая радость. Другое дело, если бы мужики устроили хождение в дворянство или в интеллигенцию. Это я понимаю. Из этого кое-что путное вышло бы. А то хождение в народ…

Некрасов, например. Долюшку мужицкую оплакивал, а сам от мужиков старался держаться как можно дальше. Сердобольные стихи о бабах писал, а сам их мужей в карты проигрывал. И правильно делал. Вы понятия не имеете, как приятно после сытного обеда, развалившись в удобном мягком кресле, быть либералом. Это почти так же приятно, как выпить хорошей марки коньяку.

Говорили, что у К. были поместья в нескольких губерниях. Возможно, что были, а возможно, что и нет. Никто фактически, ничего об Иване Фаддеевиче не знал. Но в Новгороде его считали богачем, крезом, — а крезам всякие чудачества прощаются.

И все чудачества прощались Ивану Фаддеевичу.

— Если бы мне да его деньги! — говорили завистники.

О том, что Иван Фаддеевич позволял себе говорить губернатору и всем, вообще, представителям властей предержащих, по нашему городу ходили легенды.

Рассказывали, что однажды, на приеме у губернатора, Иван Фаддеевич подошел к нему и сказал:

— Ваше Превосходительство, мне всегда хотелось знать, какие особые поручения исполняет чиновник особых поручений. Расскажите, пожалуйста.

Губернаторша считала себя певицей. Она подражала Вяльцевой, тогда пользовавшейся в России огромным успехом. Губернаторша даже чуть завидовала Вяльцевой, которая, по слухам, была любовницей лифляндского губернатора. А она, бедная наша Марья Васильевна, была законной супругой новгородского губернатора. Очень уж это было прозаично.

Губернаторша устраивала музыкальные вечера, на которых, конечно, сама пела. Много пела.

Раз, после того, как губернаторша исполнила какую-то особенно бойкую песню, Иван Фаддеевич к ней подошел, поцеловал ей ручку и учтиво спросил:

— Скажите, пожалуйста, Марья Васильевна, вы когда-нибудь учились пению?

— Нет, — с гордостью ответила Марья Васильевна. — Никогда не училась.

— То-то же, — громким шепотом, слышным на всю залу, сказал Иван Фаддеевич. — А я, представьте себе, удивлялся, почему вы не умеете петь…

В придачу…

В детстве со мной произошла трагедия, которая несомненно повлияла на всю мою последующую жизнь.

Я уверен, что судьба моя, не случись эта трагедия, сложилась бы иначе и что я был бы совсем другим человеком. Мой характер был бы менее сварливый, более добродушный, более приветливый. И писал бы я не короткие вещи, а пьесы в четырех или пяти актах, или длинные исторические романы, может быть даже трилогии.