Страдающее Средневековье. Парадоксы христианской иконографии

Однако важно помнить, что рукописи, украшенные маргиналиями — кем бы ни были мастера, которые их украшали, и откуда бы они ни черпали вдохновение, — создавались как раз для господ. Именно для них на страницах Псалтирей или Часословов акробаты выделывали свои фокусы, рыцари-обезьяны сражались на турнирах, а епископы со звериным телом раздавали благословения. Перевернутый мир маргиналий предназначался для взора тех, кто правил реальным миром и в нем никаких переворотов — разве что на несколько часов или дней праздника — допускать не планировал. Поля, на которых кувыркались обезьяны с молитвенниками или шествовали гибриды в епископских митрах, вряд ли стоит сравнивать с антиклерикальными плакатами. Скорее это была безопасная пародия для своих или насмешка одних господ (аристократов) над другими (клириками).

21 (II). Часослов. Париж (Франция), ок. 1410 г. Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig IX 5. Fol. 104v

Над строками 50-го псалма («Господи! Отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою») изображено Распятие со скорбными Девой Марией и Иоанном Богословом, а на полях стоят три гибрида, в т. ч. епископ на птичьих лапах.

22. Часослов. Брюгге или Гент (Бельгия), ок. 1480–1490 гг. Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. W. 438. Fol. 207r

В центре листа — Тайная вечеря, в ходе которой Христос учредил таинство евхаристии, а на полях среди цветов — осел в папской тиаре.

23. Рожер Фругарди (Рожер Салернский). Практика хирургии. Амьен (Франция), первая четверть XIV в. London. British Library. Ms. Sloane 1977. Fol. 7v

Снятие с креста и язвы на пенисе. Столь вызывающий (опять же — на современный взгляд) монтаж — не только удел маргиналий. Около 1180 г. ученики хирурга Рожера Фругарди на материале лекций, которые он читал в Парме, составили трактат «Практика хирургии». Одна из его рукописей, созданная больше века спустя, открывается своего рода визуальным оглавлением. На девяти разворотах размещено 144 прямоугольника — по 9 на страницу. В 6 из них хирург осматривает или оперирует пациента. Однако выше, над воспалениями, переломами или ранами, полученными в бою, изображено по 3 эпизода из истории спасения: от Благовещения, когда архангел Гавриил возвестил Марии о том, что она родит Спасителя, до Страшного суда, на котором всем из когда-либо живших людей будет вынесен приговор.

На этом листе женщины показывают хирургу язвы на груди, а мужчины — воспаления на пенисе или распухшую мошонку. Сверху слева Иосиф Аримафейский просит у Пилата отдать тело Христа, чтобы его похоронить, а справа — вместе с Никодимом снимает его с креста. До этого манускрипта столь контрастный монтаж хирургических практик и сакральных сюжетов в медицинской иллюстрации не встречался. Возможно, замысел состоял в том, что усилия хирурга, призванные исцелять тело, должны быть осенены изображениями небесного врачевания, чья цель — спасать души. Или в том, что сам Христос в таком случае предстает как целитель, Christus Medicus, исцеляющий духовные раны, оставленные у человека грехопадением его предков — Адама и Евы (см. тут). В любом случае, пенис с язвой и мертвый Христос с ранами на руках и ногах здесь без всяких проблем уживаются на одной странице.

В украшениях рукописей соседство священного и мирского, евангельских сцен и пляшущих обезьян, алтаря и зада, видимо, было дозволено потому, что между центром листа и его окраинами существовала ясная иерархия. Вряд ли какому-то мастеру пришло бы в голову изобразить посредине листа громадного гибрида-«кентавра», а на полях, на цветочном лугу или тем более среди плясунов и жонглеров, — крошечную Троицу. Маргиналии знали свое место, и потому им столь многое дозволялось. Священные слова и образы — в центре; коловращение форм, нагота и пародия — по окраинам.

Parodia sacra

В Средневековье смех над церковным чином звучал не только извне, но и изнутри самой Церкви. Много столетий клирики писали, читали и порой исполняли пародии на литургию (такие как «литургия пьяниц» или «литургия игроков»), на Евангелия («Евангелие игроков» или «Евангелие пьяниц»), на молитвы (существовали пародийные версии «Отче наш» и «Аве Мария»), на жития святых, монастырские уставы, постановления церковных соборов и т. д. Многие из этих текстов, как и пародии маргиналий, всячески обыгрывали темы, связанные с телесным низом.

Возвышенные и отвлеченные материи — с помощью игры слов и случайных созвучий — переводились в предельно физиологическую, порой непристойную, плоскость. Аскеза и воздержание заменялись обжорством и выпивкой. В популярнейшем «Диалоге Соломона и Маркульфа» на слова мудрого царя, что «четыре евангелиста держат на себе мир», охальник Маркульф отвечал: «Четыре опоры держат нужник, чтобы тот, кто на нем сидит, вниз не свалился». В средневековых пародиях строки псалма «Venite adoremus» («Приидите поклониться») превращались в «Venite apotemus» («Приидите выпить»), «Pater noster» («Отче наш») — в «Potus noster» («Питие наше»), «Oremus» («Помолимся») в «Potemus» («Выпьем»), а Послание апостола Павла к евреям («ad Hebraeos») — в послание к пьяницам («ad Ebrios»).

Во французской поэме «Диспут между Богом и его Матерью» (середина XV в.) Христос сетует на то, что Дева Мария забрала у него львиную долю наследства, оставленного Богом-Отцом. Почти все прекраснейшие дома (имелись в виду соборы), принадлежат (посвящены) Богоматери, а ему достались лишь «госпитали», т. е. дома для больных и странников («hôtels-Dieu» — «дома Господни»). Христос подает на мать в суд, и его представитель, римский понтифик, угрожает Марии, что заточит ее в темницу, пока она не вернет сыну наследство. Ответчица парирует, что это сын оставили ее без гроша, так что ей приходится, как в прошлом, зарабатывать на жизнь ткачеством. Отношения между Богочеловеком и его матерью описываются как семейная склока.

Дьявольское Credo

Иногда пародия использовалась для обличения еретиков. От XV в. сохранился пародийный Символ веры («Credo» — «Верую»), который якобы исповедовали чешские гуситы. Вместо веры «во единого Бога отца вседержителя, творца неба и земли, всего видимого и невидимого, и во единого Господа Иисуса Христа, сына Божия, единородного, рожденного от отца прежде всех веков» им приписывали веру в их ересиархов — Джона Уиклифа и Яна Гуса. «Верую в Уиклифа, повелителя адского, патрона Богемии, и в Гуса, сына его единородного, жившего дурно, зачатого от духа Люциферова, рожденного от матери Рахили, сделавшегося дьяволом во плоти, равного Уиклифу по злобе своей и лукавству, но превзошедшего его в гонениях, воцарившегося в школе пражской во времена запустения, когда Богемия отступила от веры; в Гуса, который для вас, еретиков, спустился в преисподнюю, никогда не воскреснет из мертвых и не обретет жизнь вечную».

Никому помолимся

В конце XIII в. монах по имени Радульф преподнес кардиналу Каэтани (позже тот стал папой под именем Бонифация VIII) пародийную проповедь о св. Никто («Nemo»). «Житие» этого вымышленного подвижника было собрано из библейских фраз, где фигурировало латинское слово «nemo», а таких в Ветхом и Новом Заветах, само собой, оказалось немало. Благодаря игре с цитатами фигура св. Никого приобрела воистину божественное величие. Ведь в Откровении Иоанна Богослова (3:7) сказано, что Господь «затворяет — и никто не отворит». Русский перевод не позволяет понять, в чем тут соль, но в латинском тексте нет частицы «не». Там сказано «Deux claudit et nemo aperit», т. е. Господь затворяет, и только Никто отворит. А значит, этот святой (почти) равен Всевышнему. Из фразы Евангелия от Иоанна «Никто не восходил на небо („Nemo ascendit in celum“), как только сшедший с небес Сын Человеческий» (3:13) автор проповеди точно таким же способом заключил, что св. Никто, подобно Христу, вознесся на небеса. Вся пародия, конечно, высмеивала не Библию, а формализм ее толкований и манипуляций цитатами, которые позволяли извлечь из священного текста и доказать с его помощью что угодно.

Nemo был не только велик, но и, как предполагает его имя, невидим. Когда в начале XVI в. его житие было издано типографским способом, на первую страницу поместили точный портрет святого — пустую рамку, в которой никого не было. Или был изображен Никто. Впрочем, это одно и то же (24).

24. О муже Никто, который был славен среди людей, 1512 г. München. Bayerische Staatsbibliothek. Res/P.o.lat. 1636,28

Средневековая пародия на священные тексты и ритуалы — сколь бы она, на современный взгляд, ни была непочтительной или даже сальной — чаще всего не отрицала их истинности и силы. Взять хотя бы «Денежное Евангелие от марки серебра» (XIII–XV вв.), чье название явно пародирует заглавие Евангелия от Марка. В одной из версий папа, наставляя кардиналов, переиначивает слова Христа из Нагорной проповеди «блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» и «блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5:3, 6) в «блаженны богатые, ибо они насытятся. […] Блаженны имущие деньги, ибо их есть курия римская». Но это не атака на Евангелие, а критика папского двора с его алчностью; обвинение в адрес тех иерархов, которые нарушают Божий закон.

Благочестивые ослы

Шутовские епископы, пародии на богослужение и ритуалы, где привычные нормы и иерархии переворачивались с ног на голову, существовали не только в воображении мастеров, украшавших рукописи маргиналиями, но и в реальном мире, у них за окном.

С XII в. в разных епархиях Франции к праздникам, которые следовали за Рождеством: от дней св. Стефана (26 декабря), св. Иоанна Богослова (27 декабря) и Невинноубиенных младенцев (28 декабря) до Обрезания Господня (1 января) и Богоявления (6 января) — были приурочены пародийные действа. Самое известное из них — это «праздник иподиаконов», который также называли «праздником дураков» (festum fatuorum или festum stultorum). Изначально он, видимо, отмечался вполне чинно, а слово «дурак» означало не глупцов, безумцев или шутов, а смиренных и нищих духом, малых и юных — таких же чистых, как сам новорожденный Иисус и вифлеемские младенцы, перебитые по приказу царя Ирода. Однако со временем это празднество стало выходить из берегов и порой, по разным свидетельствам, оборачивалось развеселой пародией на богослужение.

На время торжества младшие — по чину и по возрасту — клирики избирали из своей среды епископа, архиепископа или папу дураков. Ему вручали одежды и инсигнии настоящего прелата — митру, посох и кольцо. В самом разнузданном варианте во время мессы, которую он служил, другие клирики, напялив маски или переодевшись в женщин, устраивали в храме танцы и распевали непристойные песни. Они поедали колбасы, резались в карты и кости, а вместо ладана кидали в кадило ошметки старых подметок. Дурацкий епископ разъезжал по городу и благословлял паству. Некоторые маргиналии, изображавшие странных клириков и непотребные богослужения, могли быть отголоском таких пародийных ритуалов.

В XV в. церковные власти — иерархи, собравшиеся на Базельский собор, и профессора парижского факультета богословия, — которые и до того периодически пытались вернуть эти действа в более чинное русло, повели против праздника дураков настоящее наступление. Постепенно они сумели его «приручить» (запретив дурацкому епископу служить мессу и благословлять народ, а клирикам — носить маски и пьянствовать во время службы) или вовсе изгнали его из храмов на городскую площадь.

Близким родственником «праздника дураков» был «праздник осла», который устраивали в память о бегстве Святого семейства в Египет. По преданию, Дева Мария с Младенцем ехала на осле, а Иосиф шел рядом (25). В XVII в. один французский эрудит, ссылаясь на некую средневековую рукопись (до наших дней она не дошла, так что проверить его утверждения сложно), писал о том, что за пять столетий до того в городе Бове существовала следующая традиция. Девушку, которая исполняла роль Девы Марии, сажали на осла, и она с толпой клириков и мирян ехала из собора св. Петра в церковь св. Стефана — этот путь символизировал бегство в Египет. Там их с ослом ставили у алтаря и служили торжественную мессу. Однако каждую ее часть («Входную», «Господи помилуй», «Славу в вышних»…) хор завершал ослиным ржанием (hin ham). Закончив мессу, священник вместо благословения тоже трижды ревел по-ослиному, а паства вместо «аминь» отвечала ему «hin ham, hin ham, hin ham».

25. Часослов. Западная Франция, третья четверть XV в. Genève. Bibliothèque de Genève. Ms. Latin 33. Fol. 79v

Святое семейство, скрываясь от царя Ирода, бежит из Палестины в Египет. Под этой сценой акробат, извернувшись, изображает осла, а оседлавшая его нагая девушка (блудница?) — Деву Марию. Единственный, кого не хватает в пародии, — это младенец Христос.

В Горлестонской псалтири, созданной в Англии в 1310–1324 гг., над строками 77-го псалма, где говорится о том, как Господь вывел израильтян из Египта, а они, странствуя по пустыне, прогневили его, изображен дьякон, потрясающий мечом. Осел, на котором он ехал, пал, сраженный видом обезьяны, выставившей свой красный зад (26). Если пролистать рукопись дальше, до 95-го псалма, то наверху листа появится точно такой же осел, но с другим всадником — королем с флейтой и барабанами (27). Эти странные сценки очень напоминают два известных библейских сюжета — обращение волхва Валаама и обращение иудея Савла, ставшего апостолом Павлом.

Как рассказывается в Книге Чисел (22:22–29), Валаам был волхвом, которого царь моавитян Валак призвал к себе, чтобы тот проклял израильтян, угрожавших его владениям. Хотя Господь запретил Валааму повиноваться царю, он все же отправился к Валаку:

26, 27. Горлестонская псалтирь. Великобритания, 1310–1324 гг. London. British Library. Ms. Add. 49622. Fol. 102v, 125r

«И стал ангел Господень на дороге, чтобы воспрепятствовать ему. Он ехал на ослице своей и с ними двое слуг его, […] Ослица, увидев ангела Господня, легла под Валаамом. И воспылал гнев Валаама, и стал он бить ослицу палкою. И отверз Господь уста ослицы, и она сказала Валааму: что я тебе сделала, что ты бьешь меня…? Валаам сказал ослице: за то, что ты поругалась надо мною; если бы у меня в руке был меч, то я теперь же убил бы тебя».

После этого Валаам понял, что согрешил, и обещал повиноваться Богу. В средневековой иконографии эта история обычно сводилась к ключевой сцене, где ослица, на которой сидел Валаам, замирает как вкопанная при виде ангела (28).

Второй возможный источник пародии — это обращение апостола Павла. Как рассказывается в Деяниях апостолов (9:3–5), когда Савл, тогда еще гонитель христиан, приближался к Дамаску, с неба внезапно воссиял свет. «Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь меня? Он сказал: кто ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, которого ты гонишь». Хотя в Деяниях ни слова не сказано о том, что Савл (так его звали, пока из смирения он не сменил имя на Павел, от «paulus» — «малый») ехал в Дамаск верхом, на многочисленных средневековых изображениях его конь, ослепленный небесным светом, падает оземь (29).

28. Рудольф Эмский. Всемирная хроника. Цюрих (Швейцария), ок. 1300 г. St. Gallen. Kantonsbibliothek. Ms. VadSlg 302. Fol. 81r

29. Мартиролог Узуарда. Дуэ (Франция), ок. 1325 г. Valenciennes. Bibliothèque municipale. Ms. 838. Fol. 61v

Мастер, иллюстрировавший Горлестонскую псалтирь, видимо, пародирует один из этих сюжетов, а может, и оба сразу. В сценке, изображенной над 77-м псалмом, осла, на котором ехал диакон с мечом, сразил не грозный ангел (как в истории Валаама) и не огонь с небес (как в истории Павла), а обезьяний зад.

Центр и окраины

Листая очередной манускрипт, украшенный маргиналиями, нельзя не задаться вопросом, как этот причудливый мир связан с текстами, занимающими центр страницы. И ответ часто прост — никак. Персонажи, резвящиеся на полях, живут собственной жизнью и не обращают никакого внимания на слова (молитвы, псалмы, параграфы законов или строки поэм), которые они обступают со всех сторон. «Рама» отдельно, «картина» — отдельно. Однако это не всегда так. Во многих рукописях маргиналии, сколь бы они ни казались далеки от текста, на деле его иллюстрируют, комментируют, пародируют или как-то еще на него откликаются.

С иллюстрацией яснее всего: молитва взывает к св. Павлу — на полях возникает фигура лысоватого апостола с мечом в руке. Комментарий устроен сложнее. Например, в тексте 26-го псалма царь Давид уповает на заступничество Творца: «Когда приближались ко мне злодеи, чтобы съесть плоть мою, притеснители мои и враги мои, — они сами ослабели и пали…». Рядом с этими строками в английской Псалтири Латрелла злодеи-бароны убивают архиепископа Томаса Бекета (1162–1170). Это не буквальная иллюстрация к псалму, а его актуализация — место праведного Давида занимает праведный Томас (30).

Но для нас интереснее всего пародия. В одном Часослове из Северной Франции, созданном в 1318–1330 гг., обезьяна наливает что-то в чашу из зада безрукого человека — его взгляд упирается в строчку «во веки веков, аминь». На другом листе еще одна обезьяна испражняется в такую же чашу на глазах у стоящей за ее спиной дамы. Все было бы ничего, если не знать, что эти фривольные сценки нарисованы на листах с чином мессы и текстом евхаристической молитвы, которая призвана превратить хлеб и вино в тело и кровь Христовы. Чаша с нечистотами оказывается пародией на чашу с вином/кровью, а сами сценки, видимо, высмеивают евхаристию — важнейшее из христианских таинств.

Часто маргиналии не иллюстрируют, комментируют или пародируют какие-то сцены или отрывки текста, а выхватывают из него отдельные слова (в тексте упоминается «ночь» — на полях возникает летучая мышь) или даже слоги. В той же Псалтири Латрелла под строками 83-го псалма «И птичка находит себе жилье (passer invenit sibi domum), и ласточка гнездо себе, где положить птенцов своих, у алтарей Твоих, Господи…» изображена игра на равновесие. Два голых мужчины (один из них сидит, второй — стоит) вытянули вперед по одной ноге и, упершись ступнями, пытаются друг друга опрокинуть. Такие же сценки (правда, игроки там обычно одеты) известны по маргиналиям из многих рукописей. Однако здесь прямо над их соединенными пятками идет латинское слово passer — «воробей». Ровно в том месте, где пятка сцепляется с пяткой, слово делится пополам (pas-ser), а pas — по-французски как раз означает «шаг» или «ногу». Видимо, именно это слово напомнило мастеру, украшавшему рукопись, об игре, не имевшей к псалму ни малейшего отношения.

30. Псалтирь Латрелла. Великобритания, ок. 1325–1340 гг. London. British Library. Ms. Add. 42130. Fol. 51r

Перед нами один из листов знаменитой Псалтири, созданной для английского джентльмена Джеффри Латрелла. Под строками 26-го псалма злодеи прямо у алтаря убивают Томаса Бекета — архиепископа Кентерберийского и примаса английской церкви. Вступив в конфликт с королем Генрихом II, он был изгнан во Францию, примирился с монархом, в 1170 г. вернулся на родину, вновь прогневил государя и был зарублен четырьмя баронами прямо во время богослужения. Три года спустя Бекета причислили к лику святых, а его гробница в Кентербери со временем превратилась в один из самых популярных центров паломничества не только в Англии, но и во всей Европе. Однако маргиналии и есть маргиналии. В Псалтири Латрелла в сцену мученичества архиепископа с обеих сторон влезают пляшущие уродцы (альтер-эго дьявольски жестикулирующих убийц?).

На другом листе той же рукописи синий человек спасается бегством от бородатого гибрида с широко распахнутым ртом и драконьими пастями вместо пяток. Эта сценка, похоже, «вдохновлена» строками 32-го псалма «Душа наша уповает на Господа: Он — помощь наша и защита (protector) наша…». Убегая, синий человек тянется к слову protector, словно взывая о помощи (31). Такие образы слов, помимо развлечения читателя, вероятно, могли служить визуальными «зарубками». Они помогали ориентироваться на страницах рукописи или удерживать в памяти ключевые понятия или события, фигурирующие в тексте.

Маргиналии вступают в пародийную перекличку не только со словами, но и с изображениями (миниатюрами или сценками, заключенными в инициалы), которые занимают центр листа (32–39). Например, в одном Часослове (1488 г.) из монастыря Табор во Фризии внутри большой буквы «H» стоит Христос — Спаситель мира. Его правая ладонь сложена в жесте благословения; в левой руке он держит державу, увенчанную крестом, — символ его власти над мирозданием. Тут же на полях сидит медведь, который в левой лапе держит желтый шар — видимо, комок меда, свою державу. Этот зверь — один из излюбленных персонажей маргиналий. У него было два иконографических «амплуа». Свирепый медведь-убийца — одна из древних метафор Сатаны. Поэтому сцены, где человек борется с медведем, или тот его пожирает, явно могли толковаться не только буквально, но и аллегорически — как схватка с силами тьмы и пороком. Но прирученный медведь на привязи, медведь-музыкант (с лютней, волынкой, лирой) или медведь-«пародист», изображающий человека (в одной из рукописей он, словно писец, корпит над свитком), скорее смешон, чем страшен. Так что здесь он, вторя позе Христа, вряд ли символизировал его извечного оппонента — дьявола.

Часто причудливые существа, населяющие поля, превращаются в зрителей, которые, словно в кино, всматриваются в мистерию, разворачивающуюся на «экране», — в миниатюре или инициале. Как и читатель, рассматривающий лист рукописи, они становятся почтительными или, наоборот, глумливыми свидетелями Рождества, Шествия на Голгофу или Воскресения (40, 41).

31. Псалтирь Латрелла. Великобритания, ок. 1325–1340 гг. London. British Library. Ms. Add. 42130. Fol. 62v

Синий человек (аллегория души?) молит о защите.

32. Псалтирь и Часослов. Гент (Бельгия), ок. 1315–1325 гг. Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. 82. Fol. 184r

В инициале «D» (Deus — Бог) изображено Рождество — вочеловечивание Бога. Мы видим самого младенца Иисуса, Деву Марию, Иосифа, вола и осла. Внизу на полях монах, взобравшись в здоровую корзину, высиживает яйца, а одно из яиц разглядывает (греет?) в лучах солнца. Этот странный сюжет встречается еще в нескольких французских и фламандских рукописях той поры, и его значение точно не ясно. Смех над безумием этого мира, где безумцы плодят безумцев? Злая сатира над соседями-англичанами, которые, как тогда говаривали, по-звериному хвостаты (coué) и годны лишь на то, чтобы высиживать (couver) яйца? Или какая-то шутка по поводу непорочного зачатия и целомудрия духовенства? Ведь монах, который должен хранить непорочность, но высиживает потомство, — это такая же невидаль, как дева-роженица. Ближе к XVI в. сценка, где мужчина высиживает яйца, превратилась в сатиру над мужьями-подкаблучниками, которые вовсе и не мужчины.

33. Псалтирь и Часослов. Гент (Бельгия), ок. 1315–1325 гг. Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. 82. Fol. 31r

У оленя, играющего на волынке, в рогах изображен лик Христа. Эта странная фигура, вероятно, пародирует известный сюжет об обращении св. Евстафия — одного из военачальников римского императора Адриана (117–138). Однажды, когда он отправился на охоту, Евстафию явилось видение. Между рогами оленя, за которым он долго гнался, перед ним предстал распятый Христос, спросивший его: «Зачем ты преследуешь меня, ведь я желаю твоего спасения?» (34) Здесь олень св. Евстафия превратился в причудливого музыканта, стоящего на крылатом монстре.

Надо иметь в виду, что игра на волынке принадлежала к разряду низкой, площадной, музыки, которая была не в чести у клириков. Хотя с волынкой часто изображали одного из пастухов, которым ангел возвестил о рождении Христа, а порой и самих ангелов, в иконографии маргиналий роль волынщиков регулярно доставалась обезьянам, шутам и гибридам — персонажам, далеким от благочестия. Кроме того, форма этого инструмента слишком напоминала зад или фаллос с мошонкой, что художники тоже любили обыгрывать. (35)

34. Иаков Ворагинский. Золотая легенда. Париж (Франция), ок. 1327 г. Paris. Bibliothèque nationale. Ms. Français 183. Fol. 231v

35. Горлестонская псалтирь. Великобритания, 1310–1324 гг. London. British Library. Ms. Add. 49622. Fol. 50v

Музыкант с волынкой между ног.