Проба на киллера

— Ну да, не годится, — согласился он. — Надо еще посоображать.

— Ну, посоображай, — разрешил Горелов и уточнил: дома, на сон грядущий.

Зазвонил телефон. Горелов взял трубку, и после нескольких коротких реплик лицо его приняло свирепое выражение, а лысинка налилась кровью.

— Ну, блин-зараза!.. Ну, зараза!.. — круто завершив таким образом телефонный разговор, он выскочил из-за стола и заметался по тесному кабинету, демонстрируя Игорю превосходное знание запредельных красот русского языка.

— Что, телемастер приходил? — догадался Игорь. — Опять контакты подчищал?

Горелов отер лоб.

— Таракана вытащил! Понял? Таракан заполз в телевизор и что-то там замкнул, а этот сучий кот…

На улице опять громыхнуло. Игорь только успел повернуть голову к окну, как Горелов заорал на него:

— Куда глаза пялишь? О деле надо думать, а он молнии в кулак ловит! Бери фотку и ступай по винным точкам, пообщайся с алкашами, которых там увидишь…

Только Игорь ушел, как явился Первушин, молодцеватый плотный шатен средних лет. Горелов показал ему фото убитого:

— Ну-ка, мобилизуй свою феноменальную память!

Первушин взглянул на фото и тут же вспомнил:

— Видел я этого мужика в наркологическом диспансере. С неделю назад.

— Ну, ты прямо как компьютер! — поразился Горелов и тут же поделился своей неприятностью: — Вконец обнаглели эти телемастера! Ты понимаешь, что творится: он вытащил таракана из телевизора и за это взял семьдесят тысяч! Десять — за работу, а шестьдесят — за вызов! А ателье — в соседнем доме!..

— Пожалуй, я схожу с этой фоткой в диспансер, покажу главврачу, — сказал Первушин. — А ты не переживай, бывает хуже: у моих соседей весь телевизор недавно сгорел. Как свечка, говорят, вспыхнул. Теперь новый надо покупать.

— Ладно, ступай, утешитель! — махнул рукой Горелов и, не дожидаясь, пока Первушин переговорит с главврачом диспансера, начал набрасывать рапорт об установлении личности потерпевшего.

Не прошло и получаса, как Первушин продиктовал по телефону из диспансера паспортные данные убитого: Полунин Алексей Геннадьевич, 38 лет, проживает по адресу… До поступления в диспансер работал обрубщиком фасонного литья. Двое детей. Жена — Полунина Надежда Васильевна, 40 лет, официантка в «Эльдорадо»…

— Вон их дом, отсюда в окно видать! — заключил Первушин.

Родные и близкие

Она прошла, прямая и строгая, плавной походкой к столу опера. После невыносимо тягостной процедуры опознания тела покойного мужа черты ее замкнутого упрямого лица с припухлыми продолговатыми золотисто-карими глазами и чувственным ртом все еще были искажены мукой.

— Скажите, Надежда Васильевна, когда вы в последний раз видели своего мужа живым? — спросил Горелов, унылым видом и тоном голоса давая понять, что сочувствует ее горю, но…

Полунина вытянула из манжетки кружевной платочек и крепко зажала в руке.

— Я вообще уже ничего не соображаю, — прошептала она, откинув голову назад и смежив веки.

Объяснение Полуниной:

«11 августа я замещала в своем зале метрдотеля. На работу в этот день приехала к 11 часам утра, а домой вернулась где-то в полпервого ночи. На кухне сидели Алик Митрофанов, который живет через подъезд от нас, и мой муж. Они пили вино и разговаривали. Я возмутилась и сказала: „Хватит устраивать в моей квартире распивочную!“. После этого Митрофанов ушел, а Леша остался сидеть за столом.

Я переоделась, вернулась на кухню, и мы с Лешей поговорили по поводу его очередной пьянки. Он снова пообещал, что бросит пить и выйдет на работу (с начала июля в связи с запоем и лечением в наркологическом диспансере он не ходил на завод). После этого разговора я прошла к себе в комнату, а муж — к себе. Я задремала, но приблизительно часа в два или чуть раньше Леша вышел из своей комнаты. Услыхав его шаги, я выглянула в прихожую, увидела, что он одет и спросила, куда он собрался среди ночи. „Иди спи!“ — ответил он сердито и стал открывать входную дверь. Я схватила его за рукав и сказала: „Никуда ты не пойдешь!“ Но он открыл дверь, вырвал руку и ушел.

Утром я справлялась о нем у Митрофанова, но у этого Алика всегда оно на уме: „Где-нибудь опохмеляется!“. Еще мы со свекровью сходили к 35-му магазину, посмотрели вокруг детского садика напротив нашего дома и в кустах за трамвайной линией.

Больше я поисками не занималась, потому что такое бывало и раньше. Примерно в середине июля муж так же вот несколько дней не появлялся дома, а когда вернулся, на шее у него не было золотой цепочки. И деньги тоже потерял или пропил — всю получку. В другой раз он пытался снять крупную сумму со своей сберкнижки, а когда я спросила, зачем ему столько, он ответил: „На вино“. Меня удивило, что такая сумма потребовалась ему на выпивку.

Лично я никого не подозреваю в убийстве мужа. Считаю, что убивать его было не за что: человек он был безобидный».

Из объяснения Полуниной А.М., матери потерпевшего:

«…Злоупотреблять спиртным сын начинал и раньше, но потом взял себя в руки. А последнее время опять подружился с бутылкой. И тут ему здорово помог Альфонс Митрофанов. Этим летом оба допились до того, что сами попросились на лечение в наркологию…

… Мне кажется, что врагов у сына не было…».

Альфонс Митрофанов оказался нескладным верзилой с багрово-бугристым носом и близко посаженными юркими черными глазками на длинном подвижном лице.

Горелов втянул носом воздух и с усмешкой спросил:

— Результат лечения налицо, так?

— Две недели капли в рот не брал, вот те крест! — и Митрофанов молитвенно приложил к груди коричневые жилистые руки.

Объяснение Альфонса Митрофанова:

«10 августа, около 9 часов вечера, я играл во дворе в домино с Пантыкиным, Березиным, Герой, фамилии которого не помню, Колей Ястребковым, а с кем еще — тоже сейчас не скажу. За игрой, как обычно, выпивали понемножку. Примерно часам к одиннадцати у мужиков кончилось вино, а тут Полунин выходит из подъезда и зовет меня к себе: „Есть две бутылки портвейна!“. Я спросил про Надю, и Лешка меня успокоил: дескать, на работе она еще.

О чем говорили с ним за выпивкой, сейчас уже не вспомню, но время прошло незаметно. Гляжу, а Надя тут как тут! Раскричалась, обругала меня по-всякому. Я даже отвечать ей не стал.

Дома сразу лег спать и проснулся часов в восемь утра. Это может подтвердить моя сожительница Ольга Квасова. Среди ночи никуда из дому не выходил. Дрых как пропастина.

Сказать, кто мог убить Алексея Полунина, я затрудняюсь. Могу только высказать предположение. Скорее всего, это парни, которые последнее время повадились безобразничать по ночам, подвергая смертному бою нашего брата, пьющего мужика. Недавно кто-то у магазина рассказывал случай. Шел мужик, вроде как от бабы, домой, никого не трогал, а они сзади налетели и давай его волтузить. И кулаками, и ногами. А потом удавку на шею накинули, чуть до смерти не задушили. Три дня потом отлеживался.

На какой именно улице это случилось, какого числа и от кого именно я все это услышал, сказать затрудняюсь».

— Опять эти ковбои полночные!.. — ворчал Горелов, почесывая свою розовую макушку. — Я что думаю? Если факт, который сообщил Митрофанов, подтвердится, то вывод напрашивается сам: эти парни вполне могли и Полунину накинуть на шею удавку. Может, у них и не было намерения убивать, да второпях маленько пережали…

— А у меня есть план! — у Игоря глаза горели от возбуждения, он победно вскинул руки. — Да мы этих «ковбоев» в два счета можем накрыть с поличным! И потерпевший будет, и свидетели.

— Говори короче, блин! — заворчал Горелов. — Ты уже, кажется, достал меня…

— Предлагаю после часу ночи погулять по улицам, где случались налеты. Кто-нибудь один впереди, а двое — на некотором расстоянии за ним, подстраховывают его…

— Тот, который впереди, — что-то вроде живца, так? — спросил Горелов.

— Ну, вроде того, — кивнул Игорь. — Ему придется изображать алкаша.

— Ну, положим, ты справишься с этой задачей, — усмешливо покивал Горелов. — И что дальше?

— Действуем по обстановке: если «ковбои» на меня нападут, вы сваливаетесь на них как снег на голову, вырубаете если не всех, то хотя бы двоих и волокете в райотдел на задушевную беседу. Все мы проходим как свидетели, а я еще и потерпевший…

— А если они в эту ночь не выйдут на улицу?

— Ну, тогда…

Горелов не дал ему досказать свою мысль.

— Не пойдет! Сперва надо установить, кто такие эти «ковбои». Оперативным путем. Фамилии их, адреса. Новички они в этих делах или уже состоят на учете, А как ты думал? Такие операции с кондачка не проводятся.

— Пока будем устанавливать, они еще кого-нибудь придушат, — ворчливо возразил Игорь.

— Хуже будет, если мы спугнем их.

— Ну, установим их личности, — не унимался Игорь. — И что с того? Улик нет. Свидетелей нет… Мне кажется, самое верное дело — взять их в момент нападения!

— Не терпится? Прямо завтра хочешь изловить?

— Да хоть завтра, хоть послезавтра, — меланхолично отозвался Игорь.

— Одним махом семерых побивахом, — подытожил Горелов и спросил с притворно-доброжелательной заинтересованностью: — Ты хоть романы-то про частных сыщиков читал?

— Угу. А сейчас про полицейских читаю.

— Про американских?

— Ну да. Сравниваю, как они работают и как мы. Ты вот старший лейтенант, а Уиллер — просто лейтенант. Так тебе куда как далеко до него.

— Например?

— Ну, приезжает он на своем «Остине» к подозреваемому домой, а тот уже застрелен. Еще ничего не успеет сообразить, а его самого обезоруживают бандиты. Так он голыми руками разделывается со всей кодлой, спокойно садится в машину и едет домой слушать музыку. Послушал, и стало ему скучно. А тут звонок в дверь. Открывает, на пороге — блондинка, и под платьем у нее ничего нет…

— Он что, холостой?

— Естественно. Там у них все детективы холостые. А иначе как?

Горелов поглядел на фотографию жены под стеклом.

— Живут ведь, сволочи! А тут… Ни машины, ни блондинки… Ты, поди, читаешь и завидуешь этому лейтенанту? Как его там?

— Уиллер. Да нет, не завидую. Подумаешь, машина. А блондинок и у нас девать некуда, на экспорт уже пошли, — со скукой, подавляя зевок, ответил Игорь.

— Но ты, конечно, не возражал бы, чтоб на моем месте оказался этот самый Уиллер?

— Разве что на пару деньков, — вывернулся Игорь. — Мы б с ним…

— Ну да, мигом скрутили бы «ковбоев», — задумчиво покивал Горелов, барабаня пальцами по столу. — Ладно, достал ты меня! Черт с тобой, давай этой ночью сходим, поохотимся. А то я и в самом деле мохом уже оброс, сам чувствую. Для конспирации возьмем с собой жен. Твоя, кстати, играет на гитаре?

— Пошел ты знаешь куда! — от души выдал ему Игорь. — Если на то пошло, я могу и один. Ты мне только мешать будешь.

— Во дает! — хохотнул Горелов. — А вообще-то, Игорек, тебе давно уже пора повзрослеть.

— С завтрашнего дня начну, — пообещал Игорь. — Раз надо.

Тут Горелов поглядел на часы и простонал:

— Ё-моё! Мне ж в садик надо было!.. — он вскочил, надел висевшую на спинке стула куртку, запер сейф и, выбегая из кабинета, успел в сердцах бросить Игорю: — Уиллер, … твою мать!

Полночные «ковбои»

В этот день Игорь побывал в домоуправлении и, предъявив паспортистке служебные карточки, выяснил, что Танюшка все еще прописана в квартире у своих родителей. И никакой шнурок поблизости не мельтешит.

А вечером, когда Горелов сломя голову умчался за дочкой в садик, Игорь, волнуясь до того, что самому было противно, набрал номер, который, оказывается, он все еще помнил. С замиранием сердца вслушивался в протяжные гудки. Когда же знакомый-презнакомый голосок приветливо, почти ласково «алекнул» в трубке, сердце заколотилось гулко и отчаянно, а указательный палец поспешно надавил на рычаг.

Подождав, пока пульс пришел в норму, Игорь заглянул к Горелову в стол. В правом верхнем ящике матово блеснули браслеты и цепочка наручников. Преодолев нерешительность, он сунул наручники в свой карман.

Вот уже седьмой месяц коротал Игорь одиночество в небольшой комнатке на втором этаже дома по улице XXII партсъезда. Еще две комнаты в этой квартире занимала чета бездетных инженеров. У них был телефон, которым Игорю разрешалось пользоваться в экстренных случаях. Раз в неделю, согласно графику, вывешенному соседкой в санузле, он драил полы в местах общего пользования.

В этот вечер, поджарив на газовой плите глазунью с острым венгерским шпигом, нарезав толстыми ломтями батон, Игорь откупорил купленную по дороге банку пива, поел и прилег с книжкой на диван. Телевизора у него не было: расставаясь, Танюшка забрала телевизор себе, оставив ему холодильник. Так что волей-неволей приходилось читать детективы, чтобы не умереть от скуки.

… Непредсказуемый лейтенант Уиллер на этот раз соблазняет обворожительную брюнетку-адвоката, успевая тут же, на кушетке, допросить ее в качестве свидетельницы кровавого преступления. Ну, а под занавес — как всегда:

«Придется писать объяснительную, — устало подумал я. — Ведь в конечном итоге за первым трупом последовали еще четыре, и я даже боялся представить себе, как к этому отнесется шериф Лаверс…. Часов в восемь я услышал звонок в дверь. Я забеспокоился — от шерифа можно было ожидать чего угодно, особенно когда он в ярости… Но оказалось, что это ОНА! На ней был светлый костюм с черной окантовкой, и выглядела она в нем чрезвычайно аппетитно.

— Я сказала, что позвоню тебе, но потом передумала. Телефонный разговор обезличивает отношения…».

Засыпая, Игорь успел помечтать: вот бы Танюшка пришла и неожиданно позвонила в дверь. «Только, пожалуйста, не воображай. Я просто подумала, что телефонный разговор обезличивает отношения». Пускай бы сказала она так своим манерным капризно-строгим голоском. «Я просто подумала, что…». И неважно, что бы она там подумала. Неважно, что.

Сон был коротким и тяжелым. Танюшка стояла в дверях, в разорванной от плеча наискось белой крепдешиновой кофточке, зажимая в прорехе своей маленькой красивой ручкой («аристократической», как она говорила) не то синяк, не то рану. И ее прекрасные шелковистые, натурально вьющиеся белокурые волосы были коротко и неровно обрезаны.

«Что с тобой?» — в ужасе закричал и не услышал своего голоса Игорь.

В ответ Танюшка торопливо проговорила: «Спрячь меня! Скорей!»

«Да что такое?!» — снова в отчаянии закричал Игорь, по-прежнему не слыша своего голоса.

«Я сбежала!» — ответила Танюшка, кусая распухшие синюшные губы.

«Откуда?» — спросил Игорь. И тут она отвела свою маленькую, невыносимо красивую ладошку от плеча. Увидев на нежной шелковой коже безобразную, аляповатую наколку, Игорь почувствовал, что ему нечем дышать…

Проснувшись, он долго не мог сообразить, где он сам и где Танюшка.

Стрелки часов показывали без пяти одиннадцать вечера. Пора было собираться. Он встал, натянул на себя старые, сильно потертые и продранные в нескольких местах вельветовые джинсы, надел такой же старый мятый пиджак, а ноги сунул в совсем еще новые белые адидасовские кроссовки, которым назначено было послужить приманкой для налетчиков.

Когда он выходил из дому, в одном боковом кармане его пиджака лежали газовый баллончик и смятая в комок курортная кепчонка из когда-то белой хлопчатобумажной ткани, с поломанным козырьком — память о медовом месяце, который они прошлым летом провели с Танюшкой в Гурзуфе.