Дети Гомункулуса

— Чокнулась ваша Ядвига Яновна. Шиза разыгралась. Вчера забрали в дурдом прямо из библиотеки. Я всегда говорил, что она припыленная, какую-то ерундистику сует, чтобы читали. А что мне с этих ее романов? Попробовал читать — чуть не уснул. Тут за день в цеху наломаешься, хочется хоть чего веселенького. А она лекции читает. Глупая баба. Сама от своей классики шизанулась.

Мужчина продолжал возмущаться, маленькая библиотекарша согнулась над столом так, словно хотела слиться с его деревянной поверхностью. А я двинулась прочь. Прочь, прочь…

10

Я стояла перед киоском “Союзпечати” и разглядывала обложки периодических изданий. В голове, как заведенные, крутились холодные формулировки из прочитанного письма: “ Согласно договору от такого числа такого-то года… посылается человек… отличные духовные и физические качества… Передается в полное распоряжение… Срок использования — не более двух недель. Надлежит вернуть в псевдоживом виде не позже одиннадцатого апреля. Мнемоническая анестезия обязательна”. Подпись директора моего завода и начальницы отдела снабжения. Печати, штампы, регистрационные номера.

Мнемоническая анестезия… Это, видимо, искусственная амнезия — утрата памяти. А что значит “псевдоживой вид”?

Десять минут третьего… Пятнадцать… Мартин не похож на тех, кто опаздывает. Половина третьего. Сорок минут. Ждать, очевидно, не имело смысла. Скорей в костел Святого Юрия.

Костел подпирал небо, как ржавый нож. Из его дверей быстрым шагом вышли две знакомые мне личности. Этого мужчину в шляпе и сером пальто я видела, когда он записывал результаты измерений в оскверненном костеле. А тот, усатый, просвещал меня насчет отца Петера и моей комсомольской несознательности. Если они тут, значит — все повторяется?

Проклятый город. Я стояла перед дверями костела и не решалась войти. Я была уверена, что там продолжалось уже виденное мной разрушение. А Мартин…

Тяжелые двери внезапно распахнулись, и кто-то чуть не сбил меня с ног. Мартин! Я так обрадовалась, что сразу даже не заметила его волнения: казалось, от светлых волос “ежиком” летели искры, губы дрожали, руки, кажется, тоже, потому что он два раза подряд уронил свой портфель на ступеньки крыльца. Мартин быстрым шагом двинулся прочь от костела. Я бежала рядом, хотя уже чувствовала некоторую неловкость (ну как же, с моим “комплексом принцессы” бегу за парнем!). Вообще, замечает он меня или нет… Оказалось, замечает. Посреди узкой улочки Мартин резко остановился.

— Мне сказали больше не приходить в костел! От меня слишком много хлопот! Я компрометирую их! Боже, Ты — видишь? Что мне делать?

Насколько я поняла из дальнейших отрывочных высказываний Мартина, встреченные мною возле костела мужчины приходили к нему как к приближенному отца Петера. Допросили Мартина, его начальство, его знакомых. Такое случалось и раньше, Поэтому начальство намекнуло, что лучше было бы для них и для самого Мартина, чтобы он временно перестал сюда приходить. Почему бы ему не окончить свою учебу в университете? А со временем, когда он убедится в истинности своего духовного призвания, может поступить в семинарию.

Мы зашли в маленькое кафе. Но чай Мартина так и стыл нетронутым. А ученик ксендза все рассказывал, как в детстве мать водила его в костел, а отец ругал ее за это. И как потом сам Мартин посмеивался над “темнотой” верующих людей. И только личное горе — смерть родителей — вновь привело его в храм. И еще огорчало моего знакомого, что отец Петер, который был авторитетом для Мартина, почему-то сомневался, что его ученику по силам призвание священнослужителя.

— Он говорил, что я слишком страстен, — с горечью говорил Мартин. — Что я… как это… эмоциональный. И мне… лучше было бы реализовать себя духовно, не уходя от светской жизни. Например, изучать и сохранять фольклор своего народа, что я и собирался делать.

Эмоциональный? Что ж, теперь я могла в это поверить.

Лучшее средство отвлечь внимание человека от его проблем — предложить ему другие проблемы. Поэтому я решительно прервала монолог Мартина и рассказала про события на заводе. Средство оказалось действенным — Мартин сейчас же переключился на мои неприятности.

— Вика, вы должны отсюда уехать.

— Без деталей?

— Да забудьте вы про свое “командировочное задание”! Хотите оказаться в «псевдоживом состоянии»? Сейчас же пойдем на вокзал! А на работе напишете объяснительную, что поставщики сорвали выполнение заказа. Вы же не обязаны заключать договора и “выбивать” детали — вы всего лишь курьер!

Наверно, это непроглядный туман навеял на меня такую безысходность. Действительно, сяду на поезд — и все! Завтра буду дома. И забуду командировку к несуществующему Морю, как страшный сон.

— Только зайдем в гостиницу. Вещей мало, мелочи, но все-таки жаль их оставлять.

С серого неба посыпался мокрый снег. Мы шагали сквозь эту противную слякоть, которая хлюпала под ногами, и казалось, что нет конца мокроте и серости, но мы были вдвоем. Я почувствовала, как Мартин сжал мой локоть, и почему-то поверила, что все будет хорошо.

Мартин остался ждать внизу. Я взяла у администраторши ключ и бегом направилась в номер. Так, вот моя сумка. Пижама, зубная щетка, паста, мыльница, полотенце, тапки, роман Короткевича… Кажется, ничего не забыла. Есть такая примета: если где-то забудешь вещь, обязательно туда вернешься. Боже упаси еще раз попасть в этот город! Я наклонилась, чтобы заглянуть под кровать, — не осталось ли там чего-нибудь моего. В это мгновение дверь комнаты заскрипела, и я увидела перед собой запачканные грязью женские замшевые сапоги на высоких каблуках. Сапоги, безусловно, находились на чьих-то ногах. Я приподнялась, чтобы поздороваться с их обладательницей, но рассмотреть ее не успела. Что-то кольнуло меня в предплечье, и свет померк.

11

В детстве мы играли в “заколдованную принцессу” — в пионерском лагере или в больничной палате, там, где было с десяток девчонок и наступало подходящее для игры сумеречное время. Одна из девочек садилась на стул, складывала руки перед собой, как на парте, и опускала на них лицо. Остальные девочки по одной подходили к “принцессе”, клали ладони ей на голову и говорили:

— Принцесса умерла.

— Ее нужно хоронить.

— Кто ее похоронит?

— Пусть ее черти хоронят.

После этого участницы игры все вместе пытались поднять “принцессу” вытянутыми указательными пальцами. Если бы ритуал удался, тело “принцессы" стало бы невесомым, парило в воздухе.

На самом деле такого результата не добивался никто. Потому что главным было — не рассмеяться. Но страшноватая игра всегда вызывала нервный смех у играющих, и все кончалось тем, что “принцесса” с хохотом падала на кровать.

Меня из-за хрупкого телосложения часто выбирали на роль “принцессы”. И я никогда не забуду своего жуткого состояния во время игры. Почему-то голоса говорящих доносятся как сквозь вату, смысл слов как бы ускользает от тебя. Голова начинает кружиться, ты понимаешь, что вот-вот провалишься в бездну… И только смех, спасительный смех возвращает тебя на землю, на казенную постель.

Я очнулась… Комната, в которой я находилась, напоминала приемный покой больницы. Первое, что я увидела, — высокий серый потолок с люминесцентной лампой. Затем — стены, окрашенные грязно-зеленой масляной краской, высокое окно, также замазанное до половины краской, над дверями лампочка в железной сетке… Пахнет хлоркой…

Я потрясла головой, прогоняя остатки одури, и осознала, что в одном белье лежу под байковым одеялом на обыкновенной больничной кушетке, обитой коричневым дерматином. Дерматин противно прилипал к голому телу. Одежда моя исчезла, обуви также не было видно. Кто-то забрал даже заколки из волос.

Я осторожно поднялась. Предплечье саднило. Так и есть, след от укола. Просто какой-то шпионский роман. А может, я сошла с ума? Вольтанулась? Вот и вся разгадка.

Я засмеялась, как тогда, в детстве, когда играла в “заколдованную принцессу”. К сожалению, от моего смеха зеленые стены не растаяли, но стало легче: смеюсь — значит, пока не “псевдоживая”. На табуретке рядом с кушеткой лежала ночная сорочка из белого полотна, судя по всему, приготовленная для меня. Как будто новенькая. Длинная, широкая, с длинными же рукавами. Что ж, придется надевать.

Я прошлась по комнате, вспоминая все прочитанные детективы и приключенческие романы. Открыть бы дверь… Но отверстия для ключа не видно. И — нет, я не ошиблась! — ручки тоже нет. Ничего себе! Если я в психушке, то непременно в отделении для буйных.

Я поставила к окну табуретку и попробовала дотянуться до него. Но окно находилось так высоко, что я не смогла дотянуться даже кончиками пальцев. Может, кушетку придвинуть?

Ножки кушетки оказались прикрученными к полу.

За дверью что-то загрохотало, и она неожиданно распахнулась. Низкорослый коренастый мужчина толкал перед собой сервировочный столик с железными тарелками. Хорошо хоть, морить голодом меня тут не собираются. Приятно и то, что человек не в белом халате, а в синем свитере…

Но когда этот человек повернулся ко мне лицом, я чуть не закричала от отвращения и ужаса. Нет, это было не лицо… Скорее звериная морда. Бледная, зеленоватая, с огромными отвисшими губами от уха до уха. Приплюснутый череп, глаза с неестественно припухшими веками… Наверно, я все-таки в “желтом доме”, а передо мной — служитель из постоянных пациентов?

Пришелец поставил привезенное на тумбочку и какое-то время молча рассматривал меня.

— Где я нахожусь? В больнице? Я могу видеть доктора?

С таким же успехом я могла бы спрашивать это у стены. Служитель молча вышел, и за дверью что-то зашелестело. Похоже, задвигался засов. Вот почему нет отверстия для ключа.

Наверно, прошло полчаса, и дверь распахнулась снова. Я увидела лупоглазую секретаршу и… свою соседку по гостинице Биргиту Эдуардовну. Они встали передо мной — обе такие похожие, обрюзгшие, равнодушные, губастые. Все вопросы к ним показались мне бесполезными. В дверях ждал жабьелицый служитель. Секретарша знаками показала мне, чтобы я поднялась.

Я встала. Женщины осмотрели меня со всех сторон, расправили складочки на сорочке. Биргита Эдуардовна достала из кармана расческу, пригладила мои волосы, чтобы ровно легли на плечи, и подтолкнула меня к двери.

Мы шли по длинному пустому коридору — не больничному, скорее конторскому — женщины впереди, сзади жабьелицый. Линолеум холодил мои босые ноги.

Я молчала. Страх мой достиг, видимо, той степени, когда все ужасы воспринимаются как-то отстраненно, почти буднично. К тому же, теплилась слабая надежда, что Мартин что-нибудь придумает, чтобы выручить меня.

Эгле, ужиная королева… Повелительница не увиденного мною моря. Если они сделают со мной то, что задумали, я уже никогда не нарисую такую картину. И вообще, больше никогда ничего не нарисую. Мелькнула предательская мысль: живут же и так… Можно рисовать и не имея души. Разве мало я видела таких художников? И разве мало у них поклонников? Но тут же мысль: не жизнь это, не могу я так… Не хочу!

Меня привели в большой зал с единственным полукруглым окном, которое начиналось почти у самого пола. В окне светился витраж из зеленых и красных стеклышек, похожий на пентаграммы, которые показывала мне Биргита Эдуардовна. Насколько я поняла, залу хотели придать готический колорит, хотя вкуса у этих существ, очевидно, не хватало. Самым странным в помещении было каменное ложе посреди зала, составленное из типовых гранитных плит, которые используются для отделки парапетов и вестибюлей —: сколько я рисовала таких интерьеров! Даже маркировка на плитах сохранилась. По краям ложа были приделаны кольца из арматуры, на них болтались резиновые жгуты, которыми медики пережимают артерии.

Только тут я поняла, что в зале много людей. Хотя — людей ли? Возможно, в уличной толпе или в чиновничьем кабинете каждый из них показался бы обычным. Но теперь, все вместе, они производили жуткое, угрожающее впечатление: зеленолицые, с пустыми выпуклыми глазами и отвисшими губами, Они все смотрели на меня и как будто радовались — хотела бы я знать, чему… Хотя нет, лучше не знать. Вот кто-то, похожий на того блондина, что приставал ко мне на улице у костела. А вот — бесцветный парень с заводского склада. А там не моя ли соседка по гостинице — Алина? Может, и нет. Их образы сливались в один размытый коллаж. Присутствующие прибизились, но вплотную не подходил никто, словно ожидали какого-то важного события.

Не хочу выглядеть жертвой. Идиотская белая рубашка… Я независимо скрестила руки на груди и уставилась в потолок, невольно вслушиваясь в гнусавые голоса:

— Наконец дождались собрания. Боялся, не пригласят, забудут про старенького… Ха-ха-ха! А я еще силен.

— Ты, Иван Петрович, не сильный. Ты жадный. Прошлый раз больше всех взял.

— Ха-ха! Кто сколько может, столько и забирает! Такой закон!

— Ничего, тут на всех хватит. Много лишней энергии. Зачем ей столько.

— У тебя, Эдмундас, было почти столько же. Бедолага. Ты тогда сочинял эту… как это ее… Музыку!

— Му-зы-ка! Не помню. Что это?

— Комбинация вибраций воздуха. Ты занимался тем, что сотрясал воздух!

— Не помню. Ерунда какая-то.

— А ты, Иван Петрович, разве не запасал лишней энергии? Колесил по свету, искал, где воздух посвежее. Говорил, обойду весь мир, чтобы красоту планеты в душе накопить. Даже квартиры не имел. Глупость.

— Но она слабенькая. Энергии много, но худая. Может не выдержать контакта. Такое уже было… На всех не хватило. Обидно.

— Кхы-кхы… Конечно, обидно. Раз — и ушла энергия неизвестно куда.

— Почему в ней столько лишнего?

— Она тоже занимается пустым — комбинирует световые рефлексы разной интенсивности, то есть рисует.

— Зачем?

— А зачем они все живут? Для того, чтобы накапливать для нас энергию. Хороший экземпляр. Светленький.

— Настает наш час.

— В этом году не час, а всего сорок семь минут десять секунд.

Внезапно разговоры умолкли. Присутствующие расступились, и в зал вошел товарищ Римант. Все вскинули руки в приветствии. Директор равнодушно глянул в мою сторону. Я почувствовала, что меня пригибают к каменному ложу. Эх, где мои остренькие ногти!

Жабьелицые спокойно делали свое дело. Эластичные жгуты плотно прижали к камню мои запястья и щиколотки. Такой же жгут перебросили через горло, так что я не могла приподнять головы.

Биргита Эдуардовна объявила:

— Черная Лилит в апогее!

Собрание отозвалось радостным криком. Снова прозвучал голос директора, наверное, пожалел всем приятного аппетита. Ложе обступили со всех сторон, и те, кто стоял ближе, положили на меня ладони — холодные и влажные. Я зажмурилась. Что ж, больше меня, наверное, никогда не взволнует портрет Джоконды. В картинах любимого Мартином Чюрлениса я увижу только бессмысленную “комбинацию светотеней”. Музыка Моцарта и Бетховена покажется мне бесполезными “комбинациями вибраций воздуха”, а книги Короткевича — абсурдными и излишне сентиментальными. Я никогда не осуществлю того, о чем мечтала, не будет картин, которые виделись в мечтах. Я исчезну… Я исчезаю… Боже милосердный, пожалей мою грешную душу… Откуда-то в памяти всплыли слова молитвы — наверно, слышанной от бабушки… Я молилась первый раз в жизни — и в первый раз поняла великий смысл этого таинства. Мне казалось, что каждое слово молитвы взлетает вверх, как светящийся шар, наполненный отчаянной надеждой, и, взлетая, он тянет меня за собой из бездны…

Слезы катились из-под век. И теперь не только жалость к себе овладела мною — невольно злость и гнев на окружающих меня существ тоже сменились жалостью: когда-то они были такими, какой была я!

Вдруг тишину нарушили удивленно-злой шепот и возгласы разочарования. Существа расступились, я открыла глаза и сквозь радужную призму слез снова увидела над собой серый потолок.

— Он же обещал!

— Почему ее не подготовили? Они должны были приглашать на подготовленного человека!

— Как тут подключаться — повсюду соскальзываешь. Это издевательство!

Я не могла приподняться и посмотреть на них. Но узнавала некоторых по голосам.

— Я поручил вам подготовить ее. Почему не сделали? — это говорил директор.

— Она была почти готова! — это обиженная Биргита Эдуардовна. — Вы же знаете, мы не могли ждать! Запасной экземпляр вконец испортился, проклятая библиотекарша оказалась инфарктницей. А брать кого-то более нормального — у него и запас энергии нормальный, даже на одного не хватит. Брать нескольких нет смысла — все равно открывается только один канал!

Собрание злобно заквакало.

— Что же нам теперь делать? — незнакомый издевательский голос. — Мы съехались со всего города, мы не можем ждать.

— Не можем! Не можем! — заголосили вокруг.

— Ти-хо, ти-хо, мы что-нибудь придумаем. В конце концов, и такой случай у нас уже был, — успокоил всех директор.

Меня отвязали от холодного гранита.

Я села. Присутствующие возбужденно ходили по залу, посматривая на меня. Женщины и мужчины, старые и молодые, одетые модно и не очень — их просто распирало от неутоленного желания. Некоторые протягивали в мою сторону руки и со стоном-кваканьем опускали их, словно вокруг меня была невидимая стена.

Двери в конце зала открывались и закрывались, существа выходили и входили, что-то очевидно готовилось. Товарищ Римант, надутый и важный, стоял поодаль в окружении нескольких подчиненных. Время от времени к нему, переваливаясь, как утка, подходила за распоряжениями секретарша.

Но вот хождения прекратились, голоса умолкли. Меня заставили встать и повернуться лицом к двери. И в эту дверь вошел… Мартин.

Сердце мое низринулось, как писали старые романисты, в бездну отчаянья. Я надеялась, что где-то там, на свободе, Мартин хлопочет обо мне. И вот он тут… Но уже не в прежнем черном одеянии, а в пуловере и с галстуком.

Будущий священник… Ударят по правой щеке — подставь левую? Или там в другой очередности? Теперь Мартину, наверное, пришлось проверить эту заповедь на себе, потому что правая щека у него подозрительно покраснела, а на шее ясно виднелись какие-то полосы-царапины. Но по его задиристому виду и настороженным взглядам двух здоровущих существ, что идут за ним, не слишком похоже, чтобы он не попробовал дать сдачи.

Мартин увидел меня, и его задиристость угасла, Должно быть, я представляла собой довольно жалкое зрелище: босая, в длинной белой рубашке, с распущенными волосами, в окружении этих мерзких существ… Мне показалось, он испугался, что я — уже не я. Мартина подвели близко ко мне и поставили с другой стороны каменного ложа. Он стоял, опустив глаза, и тяжело дышал. Я поняла: боится увидеть мой пустой взгляд… И я негромко окликнула его:

— Эй, Мартин, я еще тут! Слышишь?

Он взглянул на меня с недоверчивой надеждой. Я постаралась улыбнуться повеселее.

— Я еще помню ужиную королеву! И все еще хочу к морю!

Лицо Мартина засветилось. Он выпрямился и даже как-то победно окинул взглядом нечистое сборище. Один из тех, кто привел Мартина, с издевательской улыбкой швырнул на пол что-то металлическое. Это был серебряный крестик на порванной цепочке, видимо, сорванный с Мартина. Вот откуда царапины на его шее… Существа зашептались:

— Священник, священник!

— Нет, он не священник, он ученик священника.

Вдруг кто-то истерично закричал:

— Вы что, не видите? Это не священник, это рыбак!