Снова просвистела мина. Взрыв глухо бухнул в воде, подняв тучу брызг.

Хесус сочувственно посмотрел на нее. В налезающей на глаза каске он походил на большой гриб.

– Ханна, – терпеливо пояснил он, – этот убитый оберст – родственник ольденбуржского правителя. Карл объявляет ультиматум Альянсу – в течение недели выдать руководителей «Тигров освобождения», в противном случае рейхсвер перейдет в наступление и очистит двухсотмильную буферную зону от повстанцев. Терпение нации истощено и так далее.

– Это же настоящая война! – ужаснулась она.

– Тихо! – Он прижал палец к уху, прислушиваясь. – Ольденбург выводит своих наблюдателей!

Прижавшись к пахнущей гарью земле, Ханна включила свой ком.

8

Джон добрался до участка с большим трудом: военные Альянса оборудовали опорные пункты, едва ли не половина улиц оказалась наглухо перекрыта. Куда-то перемещались колонны солдат армии Симанго. На Западе снова постреливали, но довольно-таки вяло, можно даже сказать – как обычно. Западные окраины отделялись от города основным руслом реки и представляли собой место постоянных стычек мусульманских и католических отрядов. Туда не решались соваться даже миротворцы из регулярных частей, не говоря уже о вооруженном сброде из военных компаний, составлявшем львиную долю экспедиционного корпуса. Время от времени одна из группировок пыталась преодолеть мост и войти в город, и тогда миротворцы оттесняли их назад, создавая огневой вал из «гуманных» боеприпасов.

Вся эта территория индейцев представляла собой дьявольский слоеный пирог: в городах стояли гарнизоны Альянса и правительственных войск, чуть дальше, в предместьях, власть по ночам контролировали партизаны, а уже в двадцати километрах за городом непрерывно кипел котел кровавой каши из перестрелок, артиллерийских обстрелов, диверсий, ночных нападений и этнических чисток. Мусульманские боевики убивали католических, католические – мусульманских, и тех и других убивали анархисты, все вместе по очереди казнили активистов, врачей и местное начальство в попеременно «освобождаемых» деревнях; временами кто-то из них набирался наглости и атаковал или обстреливал позиции рейхсвера вокруг военных поселений Ольденбурга, в ответ самолеты Люфтваффе бомбили те же многострадальные деревни, а корабельная артиллерия прочесывала джунгли огнем по площадям.

Капитан Уисли, облаченный в тяжелый бронежилет, увешанный подсумками и с герметичным шлемом, притороченным к разгрузке, выглядел очень воинственно. С его появлением треп мгновенно стих.

– Господа офицеры! – скомандовал сидевший ближе всех к входу Харрис.

– Переходим на казарменное положение, джентльмены, – объявил капитан. – Отныне все выезды только в сопровождении напарника. В дополнение будете таскать с собой еще одного местного – вооруженного карабином и в броне.

Джон ощутил вибрацию – вызов коммуникатора. Тихий голос шепнул имя абонента. Он торопливо прикоснулся к шее:

– Да! Где ты?

Виноватая скороговорка Ханны ворвалась в уши. Слышимость была отвратительной:

– Джон, прости меня, ресторан отменяется. Я тут немного застряла. Я на западе.

Он услышал, как грохочут вокруг нее выстрелы. Тревога за нее вспыхнула с новой силой.

– У тебя все в порядке?

– В полном. Не волнуйся, пожалуйста, Хесус от меня не отходит. Где ты?

– В участке.

– Почему не в гостинице? Это из-за ультиматума, да?

– Об этом после.

– Береги себя. Я люблю тебя, – торопливо сказала она.

– И я.

Спохватившись, он поднял глаза и покраснел: взгляды всего взвода были направлены на него. Капитан Уисли сдержанно поинтересовался:

– Важная информация, лейтенант?

– Да, сэр, – соврал Джон, – очень. Прошу извинить, сэр.

Кто-то, кажется Харрис, насмешливо хмыкнул.

– Думаю, джентльмены, вы должны благодарить бога за то, что ваши близкие остались на родине и их жизни ничего не угрожает, – наставительно изрек Уисли.

Джон бросил на капитана благодарный взгляд.

– Продолжим. При себе иметь бронежилеты. Действовать совместно со стационарными пикетами. Никаких самостоятельных транспортировок – задержанных передавать на посты, они будут организовывать конвои. Далее: противогазы…

– У-у-у… – пронеслось по комнате.

Капитан помолчал, пережидая волну недовольства. Пожал плечами:

– Собственно, я не возражаю, джентльмены, если кто-то из вас загнется от газового снаряда. Когда придется уносить отсюда ноги, в челноке останется больше места. Не терплю тесноты.

– Да ладно, сэр, – ответил за всех Харрис. – Мы же понимаем.

– Далее: в любой момент могут объявить эвакуацию. Не отдаляйтесь от участка больше, чем на несколько километров. Регулярно поддерживайте связь с дежурным. – Он оглядел притихших людей и добавил тихо: – В конце концов, это не наша война. Я бы не хотел отчитываться за потери.

9

В маленьком магазинчике на задворках, где пахло несвежей рыбой и табаком, Хенрик купил несколько банок консервированного мяса, упаковку пива и пару пакетов овощной смеси. Долго присматривался к мясному пирогу. На несколько дней еды хватит, после все равно перебираться на новое место. Решил: буду лежать, слушать новости и читать книги. Хенрик любил читать, хотя вряд ли кто-нибудь догадывался о его хобби. При их работе человека в свободное время можно было представить где угодно – в тире, тренажерном зале, на скачках, даже на участке забоя местной свинофермы. Но читающим электронные книги, да еще философов – это вряд ли. Он усмехнулся: не делай очевидного. Жизнь напоминала ему черную воронку, он проваливался в нее все глубже, падение ускорялось – он чувствовал это; все вокруг – смех, крики, музыка, речной песок, яркое солнце – виделось словно сквозь вращающиеся стены, он жил одними только инстинктами, и каждый раз, нажимая на спусковой крючок, он мстил этому миру за бессмысленную жестокость. Он пытался понять: есть ли смысл в этом бесконечном падении?

Старуха в черном несвежем платье – должно быть, родственница владельца магазина, – стоя у окна, настороженно следила за его действиями, даже не пытаясь замаскировать свое внимание. Ожидала, наверное, что он выхватит дробовик или попытается смыться не заплатив. Он угрюмо зыркнул на нее и получил в ответ такой злобный взгляд, что морщинистая карга показалась ему посланцем дьявола.

– Вам доставить, сеньор? – поинтересовался продавец, с опаской косясь на его шрам.

Хенрик покачал головой, протягивая карточку:

– Нет. Мне недалеко. И снимите мне три тысячи наличными. Мелкими купюрами.

Продавец отвел глаза.

– Хорошо, сеньор. Заходите еще.

Взгляд старухи сверлил ему спину.

Стайка маленьких голодных бандитов окружила его со всех сторон. Проклятие этого города.

– Сеньор, помочь вам донести? Дай монетку, сеньор! Сеньор, я знаю дешевых девочек!

– Пошли прочь!

Они отстали ровно на один шаг, чтобы через секунду возобновить атаку. Их можно было убить, но отогнать – никогда. Эти дьяволята из тех, что своего не упустят, – ведь он нес покупки, а значит, деньжата у него водятся.

Хенрик вспомнил себя в их возрасте. Вспомнил, как колотил ногой в дверь ванной, и звал, и требовал, и скулил по-щенячьи. Его мама, его красавица-мама, заперлась там и вскрыла вены кухонным ножом. Ее уволили с работы, просто так, без повода. Директор школы проявил гражданскую сознательность и намекнул ей, что в их заведении воспитывается будущее нации, и он не хотел бы, чтобы к их неокрепшим душам прикасались люди, неспособные блюсти расовую чистоту. Это он об отце. Его мама – ее звали Ружица, – когда-то вышла замуж за Игнасио Вольфа, человека с нечистой кровью, метиса. Самого Игнасио месяц назад насмерть забили во дворе собственного дома митингующие молодчики из числа активистов общества «Сила и радость»; мама даже не успела снять траур. И вот она вернулась домой, приготовила обед, накрыла на стол, после заперлась в ванной, опустила руку в теплую воду и полоснула по ней ножом. Хенрик помнил вкус того обеда – переперченное мясо; помнил, как стоял и смотрел на ее бледное лицо, и почему-то его удивляла только эта странная вода – густо-красная, пахнущая железом. Он опустил в нее палец. Вода была холодной. А после его забрали в военную школу. Его королевское высочество говорил в обращениях к нации, что в Ольденбурге нет проблемы потерянных поколений. Он говорил: «Вы есть будущее. Вы будете все решать. В один прекрасный день старики исчезнут с горизонта».

Хенрик зло усмехнулся: с его горизонта давно все исчезли, но решают за него по-прежнему другие.

– Эй, бандиты! Держите! – Размахнувшись, он отбросил далеко в сторону несколько мелких монет.

Под шум яростной схватки он юркнул в проходной подъезд и направился в свое временное жилище.

10

С улицы на улицу, через извилистый переулок Вокаса, мимо подозрительных старух, пьяных калек, продавцов дури, редких прохожих в бедной одежде, безучастных беженцев, минуя переполненные мусорные баки, вокруг которых роились тучи мух; после во двор четырехэтажного дома без номера в тупике на улице Мату, где он снял комнатку. У входа ему повстречался старик-хозяин – лениво шевеля руками, он прилаживал вырванный с корнем дверной замок.

– Как думаете, сеньор, будет война? – спросил старик, разгибаясь. От него разило чесноком.

– С чего это вы вздумали спросить об этом?

Старик неопределенно дернул плечом:

– Мне показалось, с вами можно перекинуться словом, сеньор.

– По-вашему, сейчас не война?

– Так-то оно так, но ультиматум…

– Какой еще ультиматум?

Старик, похоже, обрадовался возможности проявить осведомленность:

– Да ведь по всем каналам одно и то же – боши объявили ультиматум: выдать главарей «тигров». Кто ж их видел, главарей? Альянс готовится сматывать удочки. Все, у кого денежки водятся, тоже засобирались. В аэропорту паника – за билеты дерутся. А куда бежать-то? Как думаете, бомбить будут?

Хенрику стало любопытно.

– А что еще передают?

Хозяин робко улыбнулся:

– Говорят, этот герцогский племянник чуть ли не святой.

– Племянник?

– Ну этот, которого убили. Офицер ихний. Из-за которого весь сыр-бор.

Хенрик сплюнул: одним выродком меньше.

– Туда ему и дорога, – равнодушно произнес он.

– Народные театры на свои деньги ремонтировал. Врут, поди. Как думаете?

Хенрик переложил пакет в другую руку. Внимательно осмотрелся, стараясь не поворачивать головы.

– Это который офицер? – спросил он. – Генерал?

– Да нет, полковник этот, которого вчера застрелили. Забыл фамилию.

Хенрику вспомнилась важная осанка немца, спускающегося под руку с девушкой. Категория «для господ старших офицеров». Детей любил? Ну-ну. Вот только девку зря зацепил. Красивая, сучка. И умная. Такие не болтают. Понимают, что к чему.

– Не верьте вы этой брехне, папаша, – посоветовал он.

– Я в тридцать четвертом войну видел, – поделился старик. – Не дай бог снова. Только бы город не бомбили. Так-то они – люди как люди. Разве что форма другая.

– Кто?

– Боши, кто ж еще. И по счетам платят. Только когда бомбят – ничего не разбирают. Глаз у них, что ли, нету?

Старик сокрушенно покачал головой.

Рыжий пушистый шарик выкатился из подъезда и завилял хвостом, тычась в ноги, преданно заглядывая в глаза. Человеческая тоска в блестящих черных пуговках совершенно не сочеталась с его игривым поведением. Хенрик бросил ему кусок холодного пирога. Переваливаясь с боку на бок, щенок поволок добычу в заросли полыни и лопухов, образовавшиеся на месте бывшего газона; убедившись, что ему ничего не угрожает, умостил кусок между лапами и с наслаждением сунул в него мокрый нос.

– Ваша собака?

– Что? Нет, это приблудный. Наверное, жильцы забыли. Сейчас такая мода, натешатся – и вон. Живая душа. Забирайте. Все равно только гадит.

– Покормите его. Вот, держите. – Хенрик сунул старику купюру в десять реалов.

Старик постоял, слушая, как затихают шаги постояльца. И только когда наверху хлопнула дверь, сказал с неожиданной злостью:

– Детей бы кто накормил. Сволочь.

11

Уличное освещение не работало. На небе ни облачка: звездные россыпи заливали дома красноватыми переливами, стекла отражали серебро. По ночам мрачные улицы преображались. В призрачном свете заросли чертополоха виделись неведомыми цветами, тротуары отсвечивали розовым. Все вокруг казалось нарисованным. Даже раскаты канонады не могли разрушить очарование ночи: Хенрик любил свет звезд, любил темноту, любил связанное с ней одиночество. Иногда во сне он видел, как идет по пустой улице, проходит квартал за кварталом, шаги гулко отдаются от стен, и в целом городе не найти ни одного человека.

Хенрик дремал, не раздеваясь, лежа поверх грубого одеяла. Раздеться? Еще чего! Стоило только представить, что вытворяли на этом белье десятки постояльцев до него, и желание поспать по-человечески сразу испарялось. Грязная комната кишела насекомыми. Хорошо хоть не было клопов. Клопов и прочих кровососов Хенрик не переносил. Он вообще был чистоплотен, без этого в джунглях не выжить, нет. «Проводя жизнь в свинских условиях, необязательно самому становиться свиньей», – когда-то вколачивал в курсантов старший инструктор Лутц.

Затявкал щенок. Удивительно, как устроен этот дом: наружные стены, наверное, выдержат прямое попадание гаубичного снаряда, а двери и внутренние перегородки словно из бумаги сделаны – слышен каждый вздох на лестнице. Этот дом никогда не спит. В таких кварталах люди злы оттого, что половина из них не может отдохнуть как следует. Топот и смех в парадном, грохот сдвигаемой мебели над головой, музыка, шум драк, семейные скандалы, выстрелы – и так до самого утра.

Внизу заколотили в дверь. Донеслись слабые голоса. Щенок вновь залился своим игрушечным лаем. Хенрик напряг слух, выделяя новые звуки из какофонии ночной жизни. Этот чип – отличная штука. Временами благодаря имплантантам Хенрик ощущал себя едва ли не суперменом. Иногда чувство превосходства рождало странное мстительное удовлетворение – он словно поднимался над никчемными людишками, наводнившими этот мир. Мало того что он мог легко убить большинство из них, он мог также внушать окружающим страх или неодолимую симпатию; испуская феромоны, мог уложить в койку любую дурочку; различал десятки новых запахов, безошибочно определяя их источник; видел в темноте, как кот; чувствовал излучения систем наблюдения; усилитель зрения позволял ему обходиться без бинокля, он же определял расстояние до цели; ему не грозил болевой шок – чип мог понизить порог болевой чувствительности, мог стимулировать работу сердца и ускорять заживление ран. Долго упиваться торжеством не получалось: Хенрик вспоминал, что этот же чип мог убить его, оценив поведение носителя как попытку к измене; арест при невозможности бежать останавливал сердце с гарантией.

– Шрам… – донеслось снизу. Он четко различил это слово, сказанное по-испански с сильным акцентом.

Хенрика сдуло с постели. Он бесшумно заметался по комнате, экипируясь.

Возмущенный голос поднятого с постели хозяина:

– Ничего не знаю, у меня много жильцов!

– …высокий …сказать …обыск …неприятности! – настаивал голос.

Старик скоро сдастся. Сейчас ему зажмут рот, затащат в квартиру и отделают кулаками. Две минуты, три – сколько он выдержит? Репутация его жильцов такова, что кое-кто из них может решить, будто хозяин причастен к аресту. В этих районах жизненная философия проста, как формула воды: если ты не стучишь, то настучат на тебя, а если стучишь, то ночью на лестнице можешь неосторожно упасть на остро заточенный предмет, причем несколько раз подряд.

– Нет у меня никакого списка. И мужчин тут много! – старик внизу старательно повышал голос, надеясь, что его услышат.