– Принесли?

– Я… сеньор должен сказать…

– Садитесь. Закажите себе поесть.

– Благодарю вас, сеньор, но я не голоден…

– Садитесь! – приказал Хенрик. Внутри ощущалось слабое покалывание – чип шевелил железы, создавая вокруг него ауру страха.

Толстяк упал на стул.

– Однако вы должны назвать… – начал он громким шепотом и тут же замолк, увидев приближающегося официанта.

Принесли заказ. Хенрик сделал добрый глоток пива. Сморщился – дрянь, синтетика. Он сунул в рот кусочек куранто и прожевал, не ощущая вкуса.

– Давайте. – Он протянул руку.

– Но пароль?..

– Заткнитесь, наконец. Вам что, не описали мою внешность? Кто вас прислал?

Толстяк сделал попытку подняться. Лицо его пошло пятнами. Хенрик схватил его за запястье и сильно сжал.

– Я задал вам вопрос. Или вы хотите, чтобы мы поговорили в другом месте? Без свидетелей? – Он перегнулся через стол. Веско и раздельно произнес: – Рассказывайте. Быстро.

Толстяк забормотал:

– Мне запретили с вами разговаривать, пожалуйста, отпустите меня. Я ничего не знаю, я посыльный, как мальчишка в лавке, понимаете? Я просто должен передать вам это… – Он выпустил из потной ладони платежную карту. Кусочек сверхпрочного пластика звякнул о край тарелки. – …И передать два слова – «укрыться, ждать». Это все, сеньор.

– Нет, не все. Кто просил вас передать это?

– Сеньор, я не должен с вами…

Хенрик не сводил с него тяжелого взгляда. Толстяк отвел глаза.

– Он дает иногда мелкие поручения: звонит и дает указания. Деньги кладет в абонентский ящик на почте. Он меня зацепил, понимаете? Та девчонка – у нас ничего не было: она принесла мне посылку, захлопнула двери за собой и тут же начала визжать. Должно быть, ей заплатили. Думали, я богач какой – денег им дам. А я простой продавец… Она кричала, что я ее домогался. Платье себе разорвала. Меня били в полиции. Соседи называли меня извращенцем…

– С этими бабами всегда так, – кивнул Хенрик. – Ближе к делу. Кто он?

– Он просит называть его сеньором Арго. Знаю, странное имя.

– Где вы живете?

– Я не понимаю, что…

– Дайте ваше удостоверение. – Хенрик требовательно протянул руку.

– Нет-нет, сеньор, мы не встречаемся дома, – торопливо проговорил курьер. – Только через почтовый ящик. У меня больная мама, ее нельзя тревожить. Все эти выстрелы, крики – она очень волнуется…

– Эрнесто Спиро, – прочитал Хенрик на карточке. – Не лгите, Эрнесто. Он приходит к вам на работу, ведь так?

– Прошу вас, сеньор, меня уволят!

– Вы сказали, что работаете продавцом. Где именно? Вы не похожи на торговца кастрюлями.

– Я продаю мебель. Магазин на углу Толедо и Армасто.

– Как он выглядит?

– Обычный магазин, одна дверь, вывеска…

– Человек! Как он выглядит?

Толстяк сник. Хенрик покрутил в пальцах его удостоверение.

– Слушай, сволочь, у меня не то настроение, чтобы шутки шутить, я тебе сейчас колени прострелю, – сказал он злобно, больше не стараясь сдерживаться. – Знаешь, что это такое – когда тебе простреливают коленную чашечку?

Глаза у толстяка начали закатываться.

– Считаю до трех, – Хенрик стиснул его запястье так, что побелели пальцы.

От боли связник пришел в себя. Зашептал сбивчиво:

– Он… респектабельный. Настоящий джентльмен. Белый. Прямая спина. Невысокий. Отпустите руку!

– Дальше. Какого цвета глаза? Какие украшения носит?

– Глаза… не знаю, он носит темные очки. Волосы короткие, на лбу залысины. Он такой… солидный, вот! Голос глухой. На левой руке большое кольцо, кажется, из платины; должно быть, дорогое – я не разбираюсь в драгоценностях. Иногда он оставляет конверт для своего знакомого. Когда он приходит, хозяин с ним здоровается – у них какие-то свои дела. Можно я уйду, сеньор? Я ведь вас не знаю, не знаю кто вы и откуда. Я простой продавец, сеньор.

Хенрик бросил удостоверение на стол.

– Идите.

Толстяк жадно схватил цветной квадратик, едва не опрокинув запотевший стакан с пивом.

– Вы ведь не из секретной службы, сеньор? Мне вас точно описали – глаза, шрам… – заволновался он.

– Идите, пока я не передумал.

– Хорошо, сеньор. Всего вам доброго. – Толстяк попятился и почти бегом выскочил вон.

Хенрик быстро проверил адрес по трехдневному списку. Есть. Номер двадцать, мебельный магазин. Сосущее чувство тревоги понемногу отступало. Всего лишь обычный курьер. Одноразовый, наверное. Даже наверняка одноразовый. Чип исправно подтверждал соединение со спутником слежения, никаких экстренных циркуляров не поступало. То, что за два года к помощи курьеров штабная группа не прибегала ни разу, ничего не означало. Все когда-то случается впервые. Начальству виднее.

Жесткая салфетка норовила сбиться на сторону. Хенрик с раздражением скомкал ее и отшвырнул вилку. Еда была отвратительной.

Официант и бармен взирали на него с откровенной опаской.

Выскочив из ресторана, оставив за спиной пару кварталов и убедившись, что его не преследуют, толстяк сделал звонок.

– Сеньор Арго? Это я. Я его нашел. Шрам, глаза – все как вы сказали.

– Передали?

– Да, конечно.

– Молодчина. Теперь переходите ко второй части. И не волнуйтесь. Пять тысяч на дороге не валяются, верно?

– Да, конечно, сеньор Арго. Уже иду, – произнося эти слова, он постепенно успокаивался. Он всегда успокаивался при упоминании денег. Он посомневался, стоит ли говорить про разговор в ресторане, но быстро решил, что нет, не стоит. Кто знает, вдруг сеньор Арго решит уменьшить вознаграждение?

– Видите, ничего страшного. Все, как я говорил, верно, дружище? – глухо хохотнув, голос исчез. Абонент разорвал связь.

Где-то далеко тихо щелкнул утилизатор, принимая в себя крохотную пластинку коммуникатора. Беззвучная вспышка, и человек прилепил к шее новое устройство.

Хенрик вышел из ресторана и двинулся вниз по улочке, изредка проверяясь, – привычка. Он провожал оценивающим взглядом моторизованные группы Альянса на бронемашинах «Стэнли»; обходил, смешиваясь с толпой, пикеты военных полицейских, облаченных в броню; на патрули опереточной армии Симанго – худых мальчишек, державших винтовки, словно дубины, – он не обращал ни малейшего внимания так же, как не обращал внимания на голодные глаза детей беженцев, наводнивших город, – в этом сволочном мире каждый должен уметь позаботиться о себе сам, и чем раньше, тем лучше.

От отмечал изменения, происходящие вокруг. Военных на улицах стало заметно больше обычного.

«Должно быть, это из-за того индюка, которого я завалил. Все-таки целый оберст», – подумал Хенрик. Настроение немного улучшилось. Как строителю было приятно видеть результаты своей работы, так и ему нравилось, когда после одного-единственного удачного выстрела на улицах этого клоповника поднималась суета. И все-таки – почему на улицах в основном военные?

Чуть позже он обратил внимание на то, что мобильные группы сосредоточены во всех ключевых точках города – у мостов, речного вокзала, на доминирующих высотах. Над домами барражировали вертолеты. Пара беспилотников расчерчивала небо белыми полосами.

На западной окраине началась перестрелка. Сюда докатывался только глухой рокот взрывов. Люди привычно прислушивались, определяя степень опасности. Успокаивались: далеко – неопасно. И шли дальше по своим делам.

7

Допотопный колесный джип – бронированное чудище, предоставленное телекомпанией, – пробирался по изгаженной улице. Неуклюжий и надежный механизм с огромными колесами. Заднее стекло помутнело и пошло трещинами от давней автоматной очереди; для пущей надежности к внутренним сторонам дверей были приделаны старые бронежилеты. Под задними сиденьями перекатывались и неприятно звякали пустые жестянки из-под водки – напоминание о вечно пьяном Смите из DMS, у которого на днях сломалась развалюха, так что пришлось захватить его с собой и до самой гостиницы выслушивать сальные намеки его оператора.

Хесус – оператор, водитель и охранник в одном лице – резко дергал руль, объезжая воронки и куски бетона. Случалось, машина проваливалась вниз, затем, шипя пневматикой подвески, резко задирала тупой нос – это Хесус, доверяя чутью, обруливал по выбоинам подозрительно ровный участок дороги, на котором не было привычных в местах скопления беженцев кучек дерьма. Ханна стоически переносила тряску. Она тоже предпочитала ямы минному полю. Эти западные окраины – настоящие лабиринты смерти, где стреляют все и во всех.

Выстрелы то затихали, то вновь начинали греметь, приближаясь. Время от времени шальные пули выбивали из стен серые облачка. Иногда дорогу перебегал, пригибаясь, вооруженный человек в пыльной ветровке или в полувоенной форме; упав на обочине за обломками автобусной остановки, человек провожал машину изумленным взглядом, точно увидев танк на детском празднике, но Хесус упрямо придерживался выбранного курса – они ехали в самое пекло.

Хесус был родом с этой планеты – с Фараджа, или с Хаймата, как ее называли боши. Далеко отсюда, в Куригу, у него остались жена и двое детей, во всяком случае, он регулярно перечислял деньги на их содержание. Конечно же, брак его был пустой формальностью – кто в здравом уме станет дожидаться человека, добровольно подставляющего голову под пули? Ханна знала, что Хесус работает на Симанго уже четвертый год. Она у него – пятый по счету корреспондент. Второй его подопечный слишком увлекался местным вином, глуша в себе страх смерти, и однажды, перебрав розовой жидкости, выскочил на обочину, не в силах терпеть желания отлить – прямо на усик мины-лягушки. Отметины на правой передней дверце – следы от той шрапнели. Первый корреспондент тоже продержался недолго. Как раз до момента, когда миротворцы внесли в холл гостиницы то, что осталось от оператора Кембриджского Национального Канала: обезглавленное тело без ботинок – сначала его разули и ограбили, а потом казнили через отсечение головы мусульманские бандиты. «С меня хватит», – так он сказал и был таков.

Корреспондентку, напарницу убитого – молоденькую Павлу Ковальски, – заставили снимать процесс, все эти нелепые требования, горящие от недавно принятой дозы черные глаза в прорезях маски, возбужденный голос, зачитывающий плохо выученный текст. Мачете, которым проводили казнь, было слишком тупым или слишком легким, голову никак не удавалось отрубить с первого раза, агонизирующее тело хлестали, точно неумелые мясники, а Павла от волнения никак не могла настроить камеры: летая в тесном дворике, где происходило действо, они выхватывали то дергающиеся босые ноги, то запрокинутый подбородок на полуотрубленной шее, то занесенный для очередного удара окровавленный инструмент.

Павлу тоже ограбили – Ханна не могла взять в толк, кому из парней в масках могли приглянуться башмаки такого маленького размера, разве что их отнесли домой и подарили детям; по крайней мере, она осталась жива и стала знаменитой. Сейчас Павла возглавляет редакцию известного журнала и частенько участвует в дискуссиях на ток-шоу.

Ханна с горечью отметила, что снова назвала ольденбуржцев бошами, так же, как их с оттенком неизменной ненависти называли местные жители. Это плохо. Она не должна принимать ничью сторону, не должна проявлять симпатий – это мешает трезвому взгляду на вещи и влияет на ее беспристрастность. В конце концов, это влияет на ее гонорары, а деньги сейчас им нужны как никогда – на родине ей вряд ли будут платить так много, да и оклад Джона вне зоны боевых действий существенно уменьшится. Ведь они собирались пожениться сразу после возвращения.

При мысли о Джоне внутри у нее разлилось тепло. Господи, дай нам выбраться отсюда!

Они коротко поговорили ночью, через ком: перед сном она не выдержала, позвонила, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Возникло нестерпимое желание набрать его номер, услышать его спокойное вопросительное «да». По ее расчетам, сейчас он должен отсыпаться после неспокойного дежурства – ночью в городе стреляли сразу в нескольких местах.

– Долго еще, Хесус? – спросила она, когда под колеса попал особенно крупный обломок.

Оператор на мгновение оторвал глаза от дороги:

– Нет, Ханна.

Она ответила на улыбку. Хесус относился к ней со странной смесью покровительства и нежности, как отец, хотя и был старше всего на пару лет. Он никогда не лез в душу с пьяными откровениями, не успокаивал, не пытался затащить в свой номер, как иногда поступали журналисты, перебравшие суррогатного пойла в баре, в тщетной попытке избавиться от вида развороченных внутренностей и кричащих от боли детей. Не переступал незримой границы. Вообще не давал понять, что как-то выделяет ее среди окружающих. Он снимал войну, он жил этим, он пил боль окружающих – и сам был войной, сосредоточенный и безучастный. Когда она впервые провела ночь с Джоном, Хесус откуда-то добыл новый армейский бронежилет – из тех, что прикрывают и плечи, и бедра, и не мешают двигаться, разве что немного тяжеловаты; он намалевал на спине и груди белые буквы «TV» и заставил Ханну всюду таскать на себе эту тяжесть. Она вдруг поняла, что там, в нормальном мире, ей будет не хватать этого сухощавого человека с морщинистым лицом и глазами, в которых застыла вечная ирония.

Где-то рядом раздалось характерное «пам-м-м» минометного выстрела. Хесус нажал на тормоз и резко сдал во двор задним ходом; бампер уткнулся в пыльный ствол пальмы.

– Все, дальше пешком. – Голос у Хесуса был сухой, надтреснутый, точно у него горло перехватило от волнения, но Ханна знала: вывести Хесуса из себя было ой как непросто.

Она согласно кивнула, надевая тяжелую каску. Он вышел первым, внимательно оглядел двор, мусор и обломки камня на земле, подхватил кофр с аппаратурой и лишь потом подал знак: можно.

– Миротворцы прибудут позже, как всегда, когда все успокоится, – говорил он на ходу. – Но сначала они будут бить по огневым точкам. Эта минометная батарея – слышишь? – совсем рядом. Ее накроют в первую очередь. Их ракеты часто ошибаются. Беспилотники часто принимают машины за броневики.

Она не смотрела на оператора, она привычно обшаривала землю глазами перед тем, как поставить ногу.

– Хесус, что ты несешь? Откуда у боевиков броневики?

– А я знаю? На прошлой неделе «Скорпио» расстрелял такси – попало в район перестрелки.

– Это боевики его расстреляли, Хесус.

– Ханна, смотри под ноги! – Хесус не любил, когда его высказывания подвергали сомнению. Беспилотники были его слабостью, он обожал снимать их; при каждом удобном случае старался ухватить их в кадр, порой в ущерб основному сюжету. Он вбил себе в голову, что когда-нибудь снимет самолет в миг атаки, в миг, когда из-под крыльев вырываются ракеты. Это были бы уникальные кадры – штурмовики Альянса летали с бешеной скоростью, держась над самыми крышами, за ними невозможно уследить даже автоматическими камерами, а уж заснять момент открытия огня – и подавно. Но Хесус был уверен, что ему это удастся, рано или поздно. Ему не давали покоя лавры оператора земной CNN, снявшего ольденбуржский танк за мгновение до того, как тот выпустил снаряд и от самого оператора не осталось ничего – только чудом уцелевшая камера, отброшенная взрывом далеко в сторону. Хесус любил приводить те кадры в пример: шевеление бездонного жерла пушки, вспышка – и темнота.

Повсюду пахло войной – непередаваемой смесью из жженого кирпича, мокрого пепла, гниющего мусора и разлагающихся под обломками человеческих останков. Выстрелы грохотали уже со всех сторон. Навстречу, прижимаясь к стенам, тянулись люди: женщины подталкивали детей, отцы оглядывались назад, втягивая головы в плечи. И все вместе с ненавистью смотрели на их бронежилеты. С запада, со стороны реки, доносились взрывы.

Вскоре им попался первый убитый – бородатый мужчина с разорванным животом. Пыль присыпала его лицо. Горло щипало от гари. Ханна заволновалась – не пора ли вставить носовые фильтры? Решила подождать – с ними ее голос становился слишком гнусавым. Редакция не желала слушать про мины, начиненные газом, от нее требовали нормального волнующего тембра. Домов с целыми стеклами больше не осталось – все стекла теперь хрустели под ногами, точно сухое печенье.

Хесус осторожно выглянул за угол.

– Эй, где мусульмане? – крикнул он по-испански, обращаясь к пареньку в зеленой ветровке, с увлечением палящему из автоматической винтовки куда-то вдоль улицы.

Паренек с неохотой оторвался от своего занятия. Окинул подозрительным взглядом их грязные бронежилеты с белыми буквами.

– Там. Через мост идут. Будете снимать?

– А как же! – Хесус выпустил одну камеру, маленький жук начал описывать петли вокруг паренька. Боевик с нашитым на груди крестом надулся от важности и несколько раз пальнул в никуда, просунув ствол между двумя обломками бетонного козырька.

– Все-все, достаточно! – крикнул ему Хесус. – Отлично вышло. Мы пойдем к мосту, снимем еще кого-нибудь из ваших.

– Туда идите! – ткнул пальцем паренек. – Здесь мины. И с той стороны тоже бьют – кислотные заряды. Мы потому и отошли.

Далеко за углом бухнул взрыв. Сверху посыпались мелкие камушки, звякнула каска на Ханне, кусочки бетона весело закувыркались по тротуарам.

Ханна невольно улыбнулась хитрости оператора: теперь, думая, что прославится, паренек не станет стрелять им в спину, когда они пойдут к мосту. Это поначалу журналистов привечают все, кому не лень, но когда война затягивается, люди начинают убивать всех подряд. Каждая новая смерть влечет за собой новое возмездие, каждая изнасилованная девочка взывает к мести; люди ожесточаются, водоворот страха и ненависти вращается все быстрее, заглатывая правых и виноватых, и тогда съемочные группы превращаются в ненужных свидетелей.

Хесус сунулся в снарядную воронку и замахал руками, привлекая ее внимание. Пригнувшись, Ханна проскочила открытое место и упала рядом.

– Что случилось? – встревоженно спросила она.

– Мы облажались, Ханна. Вчера на Гандади грохнули полковника бошей из штаба миротворцев. Сейчас как раз делают заявление. Боши устроили пресс-конференцию вне расписания.

– Не смертельно, – отмахнулась она. – Снимем наступление мусульман. Тоже пойдет на «ура». Нельзя участвовать во всех событиях одновременно.