На разломе двух времён. 80-е

Все предыдущие Генсеки выступали исключительно с заранее написанным докладом. Это был их стиль, обязательный элемент формального «этикета» Генерального секретаря ЦК КПСС.

Там было все по плану: вступление, основная часть, заключение, вывод. Мы к этому привыкли, хотя это вроде бы и не соответствовало «революционным» корням советского строя. Социалистическое государство родилось из революции. У его истоков стояли пламенные борцы – яркие ораторы. В книжках по истории писали, что Ленин был настоящим трибуном, он мог увлеченно и свободно вещать на широкую аудиторию.

И вообще, революция, это – экспромт, ее не делают «по бумажке» и заранее утвержденному плану. Но Центральный комитет КПСС, который опирался в своей идеологии на революцию, сам жил строго по регламенту. Мы к этому привыкли, но внутренне давно ждали перемен.

И вот в Ленинграде, в первой же своей официальной командировке в качестве избранного Генерального секретаря, Горбачёв неожиданно вышел на улицу к людям и заговорил простым человеческим языком без всякой бумажки. И при этом он не только что-то вещал сам, но и решил спросить простых людей, случайных прохожих:

– Чего вы хотите?

Это было абсолютно нестандартно для Генсека, и сразу воспринялось с восторгом и упоением.

Еще большим вызовом старым правилам стало появление рядом с Генеральным секретарем… его жены.

Горбачёв почти сразу вывел на экраны Раису Максимовну как первую леди. И страна бросилась рассматривать ее простые, но миловидные черты лица и изысканные наряды. Мы вдруг поняли, что за все прошлые годы вообще не видели жен предыдущих Генеральных секретарей. Может, кто-то на самом верху и знал лично супруг Брежнева, Андропова и Черненко, но простые люди их вообще не видели, как будто их и не существовало. Мы даже не представляли, как они выглядят.

А тут на центральных каналах вдруг появляется привлекательная молодая женщина.

Раисе Максимовне исполнилось всего 54. Они стали ездить везде вдвоем. С этого момента старое Политбюро, состоящее из длинного ряда престарелых чиновников, как будто исчезло и растворилось.

На первых встречах Горбачёва с зарубежными лидерами все советские телезрители смотрели не на них, а на жен.

Наша точно была лучше!

Костюмы ее были элегантнее, и вообще, она была красивее и моложе. Советские женщины, может, и ревновали к ней, завидовали количеству ее нарядов, но все равно, мы все сразу ее полюбили. И по праву считали, что у нас теперь лучшая первая леди в мире!

Все годы советского строя прошли под лозунгами соперничества с Западом. У кого больше ВВП? Кто больше производит стали? Чьи спортсмены быстрее? Мы искренне радовались любым нашим победам. И теперь самая красивая первая леди в мире воспринималась нами как очередная советская победа в вечном соперничестве с Западом.

Горбачёву исполнилось 54, когда он стал Генсеком, а Рональду Рейгану, президенту США, было уже за 70.

В одно мгновение мы стали моложе Америки.

Пришло ощущение весны и свободы.

Сухой закон

(Весна 1985)

На первом курсе мы много пили. Это считалось студенческой традицией.

Каждый день откуда-то появлялась бутылка водки, и не одна, иногда портвейн или вино. Мы воспринимали это как обязательный ритуал, как посвящение в интеллектуалы. Будущая «научная элита» должна куролесить, ей нужна экспрессия и драйв. Ночью мы будем пить, чтобы в голове гудело, а утром пойдем на лекции по физике и высшей математике. Это – своего рода тренировка для мозгов на выносливость и выживаемость.

Не будь ботáном! Не сиди тихо и смирно за учебниками и конспектами. Ты должен успевать все: и читать, и выпивать, и решать задачи, и гулять. Советский студент, а тем более студент Физтеха – это не мальчик-паинька.

До института я почти не пил, а однокурсники, которые были на два года младше, тем более. Все приехали из домашней, родительской обстановки. Но общага, дух вольности и желание быстрее взрослеть диктовали – надо пить! Так что пили у нас много, причем с каждым курсом все больше.

Это не могло пройти незаметно для пытливых физтеховских мозгов, и в какой-то момент по комнатам общежития пошли «ходоки» от старшекурсников собрать статистику: «Кто и сколько пьет?» По результатам «опроса» в среднем на каждого студента получалось по 45 литров в год.

Той зимой самиздатовскими листами по рукам ходила перепечатка статей полуопального академика Углова, где он научно доказывал, что алкоголиками можно считать уже тех, кто употребляет более 20 литров (условного чистого спирта) в год.

А тут – 45! Это катастрофа.

И вообще, Углов с цифрами и фактами доказывал: русский народ целенаправленно спаивают, пора вводить «сухой закон». Его доклады и статьи четко показывали, что пьянство в СССР достигло невиданных масштабов, такого не было даже в царской России.

«Подпольные» перепечатки работ академика приходили к нам от студентов 5-го курса, самых активных и интересных ребят. Среди них даже образовалась своего рода «секта».

По общежитию пошли слухи, что в одной из комнат… бросили пить. Бесповоротно и демонстративно. Более того, по вечерам они собираются у себя в комнате и ведут беседы… на политические темы.

«Это – оно, наконец-то!» – подумал я.

Когда я уезжал в Москву поступать в институт, у меня была заветная мечта – попасть в какое-нибудь тайное общество, где молодые люди будут встречаться, вести непринужденные интеллектуальные беседы и обсуждать политику. С общим посылом идей – за все хорошее, против всего плохого! Как сделать так, чтобы в стране жилось лучше?

В этой комнате перешедших на трезвый образ жизни студентов я и узнал, что знаменитый академик приедет лично в наш город и выступит в ДК имени Ленина с докладом.

В тот день ДК был переполнен. Жуковский – типичный научный городок, где много младших и старших научных сотрудников, интеллигентов и тех, кто таковыми себя считал. Собрался огромный зал, люди сидели на ступеньках и стояли в проходах. Академику было уже за 80. Он начал издалека:

– Сказки про то, что русский мужик по своей природе пьяница, – ложь!

Табак, вино и водка, рассказывал академик, пришли на Русь из Европы. Царское правительство, чтобы зарабатывать в казну деньги, стало распространять алкоголь, но продажей этого зелья занимались в основном нерусские. И в доказательство он показывал какие-то таблицы, где значилось, что к середине XIX века питейными заведениями на территории российской империи на 90–95 % владели неправославные люди. Им были чужды интересы простых людей, они гнались лишь за наживой. Но даже при этом разгуле продажи алкоголя в царское время к началу Первой мировой войны, когда царское правительство под нажимом общественности ввело «сухой закон», потребление алкоголя составляло всего 4 литра на взрослого человека в год.

Всего 4 литра! И это казалось в царское время уже бедствием. «Сухой закон» был поддержан обществом, народом и продержался целых 10 лет, пройдя через годы революции и гражданской войны.

– Ленин лично поддержал продление «сухого закона»! – особо отметил академик.

В те революционные годы потребление падает до мизерных 0,2 литра на человека. И только злодей Троцкий возвращает алкоголь и вводит на его продажу монополию в советской республике. Потребление опять начинает расти, но русское, теперь советское, общество уже отвыкло пить. И по сути, ввиду остаточного эффекта, «сухой закон» продержался до 1964 года, т. е. еще почти 50 лет. Только в 1965-м уровень потребления алкоголя достигает тех 4 литров на человека в год, что был в царской России до введения «сухого закона».

Мы сидели в зале и ошарашенно слушали все эти цифры и факты. Я вообще впервые услышал, что в России, оказывается, был «сухой закон» и что у нас раньше так мало пили. Впервые мы что-то слышали и про влияние «малых народов» на спаивание русского человека. Весь зал завороженно слушал академика. А он был в таком возрасте, что помнил царские времена, революцию и войну. Он видел все это сам.

– И вот сейчас, – продолжал академик, – потребление выросло до безумных 18 литров в год, т. е. более чем в 4,5 раза по сравнению с царскими временами и в десятки раз по сравнению с временами революции и войны! Мы теряем каждый год от пьянства по миллиону человек!

Когда академик закончил свой доклад, весь зал был загипнотизирован цифрами, словами и идеями. В заключение он попросил поднять руки тех, кто был за то, чтобы немедленно ввести в СССР… «сухой закон».

Все сидящие в зале Дворца Культуры имени Ленина подняли руки. Я выходил из ДК просветленный и возбужденный – мы больше не будем пить!

P.S.

А через несколько месяцев газета «Правда» вышла с передовой статьей – «Трезвость – норма жизни!». Горбачёв начал «антиалкогольную» кампанию по всей стране.

По прошествии времени эту кампанию, провальную и экономически неудачную, будут считать волюнтаристской причудой нового молодого Генсека, началом его неудач. Но тогда она однозначно воспринималась нами как благо, как реальная попытка улучшить жизнь и здоровье советского человека.

Она началась по приказу сверху, но была выстрадана изнутри.

Сынок, здравствуй!

Решила написать тебе несколько строк после твоего ночного телефонного звонка, т. к. мысли одолевают написать тебе, чтобы ты не стремился ехать в стройотряд, раз не посылают – и не добивайся. Ведь поработать ты сможешь устроиться и дома, у нас на фабрике грузчиком. Заработок за месяц будет рублей 150–180.

А в стройотряд на следующий год ты должен будешь ехать, вот тогда и поедешь.

А так, ты немного и заработаешь, и дома побудешь, все-таки отдохнешь и фруктов поешь.

Так что, сынок, не надо стремиться ехать в такую даль ради денег.

Больше писать нечего.

До свидания.

Успехов тебе в учении.

Мама, папа. (апрель 1985 года)

БАМ

(Лето 1985)

Мой первый стройотряд был на БАМе.

Неожиданное решение комитета комсомола взять первокурсника сразу на Байкало-Амурскую магистраль, было для меня большой честью.

Так водилось в стройотрядовских традициях тех лет, что после первого курса ты в лучшем случае попадал в какой-нибудь подмосковный строяк. И только после «подмосковья» мог уже попасть в дальний, престижный сибирский стройотряд. Там работал «северный» коэффициент, и все привозили денег в два раза больше, чем из Подмосковья.

Кроме этого, работало общее правило – после первого курса все начинали с «рабов». Рабочая градация в студенческих стройотрядах была довольно четкая: рабы, мастера, бригадиры и командиры. В типовом отряде из 30 человек к командирскому составу относились два-три человека: как правило, командир, мастер и комиссар.

Остальные – «рабы».

Они месили раствор, носили бетон, цемент, кирпич. А что еще мог делать на стройке молодой человек в 18–20 лет, если он до этого даже не держал в руках лопату? Мы ничего не умели и учились элементарным строительным специальностям там, в стройотрядах, в полевой и боевой обстановке.

Класть кирпич – не простое дело, штукатурить – еще сложнее. Это не только физически сложная работа, она требует еще и навыка, а он приходит не сразу. Профессионально класть кирпич или штукатурить стены ты мог научиться только ко второму или третьему сезону. Тогда из «раба» ты превращался постепенно в бригадира, а там, возможно, и в мастера отряда или даже в командира.

На строительной площадке работали все, включая мастера. Комиссар должен был отвечать за общественную работу, но по факту в напряженных рабочих буднях было не до общественной работы и комиссар работал на площадке на равных со всеми. Единственный, кто не работал физически, – командир. У него была ответственная задача и миссия – выбивать материалы, машины, механизмы, а главное – набрать побольше объемов работ.

И самое важное – командир «закрывал» наряды, т. е. договаривался с тамошним начальством о деньгах, которые нам заплатят за работу. Командирская должность была самой главной и важной в отряде. Командир стройотряда – непререкаемый авторитет. Я обязательно буду таким командиром, мечтал я уже с середины первого курса, наслушавшись о студенческих подвигах в далеких сибирских строяках.

Но тогда, летом 85-го меня взяли на БАМ… «рабом».

Мы строили бетонную дорогу внутри рабочего поселка Дипкун, расположенного на железнодорожной ветке БАМа, где-то между Тындой и Владивостоком.

Рабочий день обычного советского рабочего или служащего был четко нормирован, ни часом больше, ни часом раньше. На производствах бывали, конечно, авралы, и человек мог прийти с работы позже или даже выйти сверхурочно в выходные. Но каждый такой сверхурочный учитывался и оплачивался отдельно по двойному тарифу. В обычной жизни такое случалось нечасто. Мы привыкли, что родители приходили с работы вовремя. Советский человек не любил сверхурочные, не хотел задерживаться на работе допоздна.

А тут, в стройотряде на БАМе, я увидел, как это – работать не «по-советски»!

Мы начинали рано утром, а уходили с площадки, когда уже темнело. Под конец строяка, когда наступил финальный аврал, мы ставили прожектора, чтобы можно было работать и ночью. После работы хватало сил только дойти до койки. Спали не более шести-семи часов. В бытовке, где мы жили, душа не было. Не было и ужина. Обед в рабочей столовой был сытный, его хватало на весь день. Вечером, после работы – максимум чай, столовка уже не работала. Суббота была рабочей, выходной день один – воскресенье. Баня – раз в две недели.

Уставшие, пропахшие бетоном и потом, мы укладывались в свои койки и вмиг засыпали, сил на что-то еще не оставалось вообще. Я был тем летом простым рабочим и как варилась стройотрядовская кухня наверху еще не знал. Как выбивались объемы работ, бетон, как закрывались наряды – все это придет потом. Командиром я стану только на третий строяк, а пока работал простым «рабом».

Была ли в этом романтика? Конечно. Но не в мнимых комсомольских призывах, не в дальней географии этих поездок и даже не в деньгах, а в том, что мы делали все это сами.

Это невероятный вызов – уехать большой компанией на два летних месяца куда-то далеко-далеко, взяться за новую работу и что-то сделать! Вот еще вчера тут не было дороги, а через два месяца она будет. Вот тут не было коровника, а к сентябрю он будет стоять. Еще вчера ты ничего не умел, а, возвращаясь домой, чувствовал, что можешь все!

Это был невероятный опыт превращения мальчишек в мужчин. У нас не было чужих начальников, если и был командир, то он свой, такой же студент, как мы, просто на курс старше. Каждое лето менялись дислокация, работа, но всегда это было новое испытание, проверка на прочность.

Мы возвращались с БАМа через всю страну. Сначала на перекладных, грузовиками по таежным сопкам до Тынды. И потом самолетами, Тында – Чита – Москва. Через огромную страну, молодые, уставшие, но счастливые и с деньгами. А главное – на наших ярких стройотрядовских куртках красовалась свежая нашивка – «МФТИ. БАМ-85».

Нашивки мы придумывали сами. Каждый год новая эмблема с названием вуза. У меня она была пока что первая, у кого-то уже вторая, у кого-то третья, четвертая. Это как звезды на боевых машинах, знаки сбитых вражеских истребителей и покоренных вершин.

P.S.

Часто, проезжая по России, замечаешь какой-нибудь старый заброшенный коровник, здание школы, детского сада. Там, под карнизом крыши, на фоне стены из красного кирпича белым силикатным выложены буквы и цифры…

МПИ-76, МЭИ-79, МФТИ-83, МИСИ-85.

Иероглифы былой страны, знаки иной культуры, ушедшего советского «Древнего Рима». И сразу вспоминается знойное лето, смесь бетона, пота и молодости. Мы тут были. Мы строили эту страну. Она была наша.

Северная Корея

(Июль 1985)

В одно из редких свободных воскресений того БАМовского строяка мы поехали… в Северную Корею.

Рядом с рабочим поселком Дипкун располагалась закрытая зона, большой участок леса. Это была наша советская территория, но находилась она под управлением КНДР. Северные корейцы валили там лес, что-то из него делали и отправляли к себе в Корею.

Воскресенье выпало на какой-то важный северокорейский праздник, и к ним приехал из Пхеньяна национальный ансамбль песни и пляски. На этот концерт столичных «знаменитостей» нас и пригласили.

– Вы побываете в настоящей Северной Корее! – предупредили нас.

Лесная делянка, где хозяйничали северокорейцы, окруженная несколькими рядами колючей проволоки и рвом, была похожа на лагерную зону. Здания общежитий и клуб – длинные деревянные бараки, напоминали военные фильмы про немецкие концлагеря. В стороне, около одного из бараков, на корточках большой группой сидели корейцы. Нам объяснили, что на корточках им удобнее, так они отдыхают.

На площади, в центре пыльной поляны, стоял памятник Ким Ир Сену.

В своих ярких стройотрядовских куртках мы тут же побежали к нему – залезть на статую и сфотографироваться на память. Это вызвало всеобщий переполох. Кто-то главный из корейцев немедленно подбежал и угрожающе стал кричать, что так нельзя:

– Это ужас! Кошмар!

К памятнику вождю нельзя даже прикасаться, не то что, на него влезать. Мы извинились и отошли от «Ким Ир Сена» подальше. Сразу была видна разница между свободой поведения у нас, в СССР, и в Северной Корее. Мы чувствовали себя абсолютно свободными и раскованными людьми, по крайней мере на фоне северных корейцев. А те выглядели зашуганной толпой.

Наконец-то всех стали звать в клуб, артисты готовы были дать концерт. И все сидящие на корточках лесорубы по команде выстроились в длинную очередь. Их стали загонять в клуб, именно загонять, кого-то при этом били палками. Зачем их били? Кто и в чем там провинился – было неясно. Но все это поразительно напоминало концлагерь.

В конце концов в клубный зал зашли и мы.

Северокорейцы уже смирно сидели на стульях, ровно положив руки на колени. Все четко в ряд, в одинаковых коричневых робах. Нас, как почетных московских гостей, посадили в первые ряды. Перед самым началом концерта отдельный человек, наверное, какой-то их спецслужбист, стал раздавать букеты цветов.

– Когда будет петь наша главная прима-певица, нужно будет выходить на сцену и вручать ей цветы. Так у нас принято, – пояснял нам корейский товарищ. – А столичным артистам будет приятно, если цветы будут вручать именно советские товарищи.

Таких букетов нам выдали пять штук.

Концерт был красивый и интересный, мы впервые слушали корейскую музыку и песни, смотрели их танцы. Было видно, что артисты и правда «столичные», все было на высоком уровне.

И вот наступил черед примы, главной звезды из Пхеньяна.

Когда она закончила свою первую арию, зал, как по команде, начал дружно хлопать, а службист стал толкать Карена идти на сцену вручать цветы. Наш Карен Согоян, студент третьего курса, хитро ухмыльнулся и пошел на сцену. Певица была красива, кланялась залу и улыбалась. Карен вышел на сцену, вручил ей цветы и, неожиданно для всех присутствующих, ее… поцеловал.

– Ооооххххххх! – пронесся ропот по залу, где сидели северокорейские лесорубы. Мы засмеялись, а Карен с довольной улыбкой вернулся к зрителям, которые постепенно приходили в себя.

Певица запела вторую песню. А мы тем временем передали следующий букет снова Карену – иди опять ты! Когда певица закончила петь и стала кланяться зрителям, Карен гордо встал со своего места, разгладил усы и снова пошел на сцену. Зал замер: неужели он будет целовать ее опять?