На разломе двух времён. 80-е

Если с высоты прошедших лет взглянуть на успехи в бизнесе, политике и науке, то мы увидим, что более всего преуспели те, кто приехал издалека: из Кривого Рога, Горловки, Запорожья, Волжского, Магнитогорска, Хабаровска…

Из той маленькой общаги на Гагарина, 20, выйдут банкиры и страховщики, ретейлеры и строители, бизнесмены и политики. Бешеная кутерьма перестройки и «лихих» 90-х разбросает нас по странам и городам, по банкам и компаниям. В науке останутся единицы.

Но, привыкшие к экзаменам и испытаниям, мы справимся с вызовом времени.

Когда историки будут пытаться найти главных бенефициаров перестройки, понять, кому удалось в наибольшей степени воспользоваться ее плодами, они с удивлением обнаружат, что главные «выгодоприобретатели» сидели в середине 80-х совсем не в партийных кабинетах и не в креслах директоров заводов и НИИ. Они располагались в обычных облупленных комнатах студенческих общежитий лучших вузов страны.

P.S.

Советская система любила, лелеяла молодых и создала идеальную обстановку для их роста и прорыва. Социальные лифты для активной молодежи работали превосходно. Любой толковый парень или девушка из самого далекого уголка страны могли ставить перед собой сверхамбициозные цели и их достигать. И в результате лучшие ученики советских школ становились студентами лучших вузов.

Именно они уловят суть времени в 90-х и станут элитой страны в нулевых.

«Картошка»

(Сентябрь 1984)

Трудовая дисциплина воспитывалась в СССР с малых лет.

На сельхозработы нас отправляли уже в пятом классе, а после седьмого мы поехали в первый трудовой лагерь на целых две недели. Это было что-то среднее между пионерским лагерем и стройотрядом: мы жили в специально организованном городке в лесу, а днем пропалывали капусту или свеклу на соседнем колхозном поле.

Трудовое задание на день было довольно простое – отсюда и до обеда. Под палящим солнцем, сгорбленные, на корточках, школьники должны были пропалывать грядки. Это не было трудно физически, но утомляла однообразность. Особенно сложным задание казалось утром, когда не было видно конца полю, которое требовалось прополоть.

Когда же оно закончится, это поле?

Каких-то конкретных норм не было. Учителя, которые были с нами, скорее, следили, чтобы никто не сачковал:

– Вон, видишь, Вася уже сколько прополол? А ты все на месте топчешься.

Васю хотелось догнать, и мы работали примерно на равных.

Это казалось обязательным делом, и никто не спрашивал, а зачем все это нужно. И стоит ли привлекать к этому детей? Мы считали работу на колхозных полях долгом перед страной. Он был почетен, но все равно воспринимался, скорее, как повинность.

Сельхозработы продолжились и во время учебы в техникуме. Каждый сентябрь на одну-две недели мы выезжали на поля, а после третьего курса, летом, поехали туда на целый месяц. Это уже был стройотряд, за работу нам впервые что-то заплатили.

Поступив на Физтех, я думал, что эта повинность наконец-то закончилась и полевых работ уже не будет. Человек умственного труда в столице не должен заниматься тупой и однообразной работой, но это оказалось не так. Учеба на Физтехе началась именно с картошки.

Мы садились утром в автобус и отправлялись на поля соседнего совхоза убирать урожай. Вне зависимости от погоды – в жару, в холод, в дождь или ветер. Автобус высаживал нас у края огромного поля, нам выгружали кучу пустых мешков, ведер и начиналась работа. Такая же тупая и однообразная, как и раньше, в школьные годы. Ситуацию скрашивало только то, что в полевых условиях мы ближе знакомились с однокурсниками. Мы лучше узнавали друг друга, здесь складывались компании и завязывались отношения, тут и начиналась наша настоящая студенческая дружба.

К полудню приезжала колхозная машина и привозила обед: по куску белой булки и чашке какао. Это горячее какао было очень к месту, в сентябре под Москвой уже холодало. Норм и определенных заданий опять не было, но все-таки мы были уже взрослее и старались более ответственно относиться к работе.

Особенно никто не халявничал, но тут сразу можно было увидеть, кто на что способен.

Вообще, такие рутинные советские мероприятия, как «картошка» или «демонстрации», лучше всего показывали, кто есть кто.

Ярче всего это проявлялось на ноябрьских и майских демонстрациях. Колонна факультета должна была проходить мимо трибуны, на которой стояли руководители города. Мы, как водится, несли типовой набор плакатов: портреты Ильича, членов Политбюро и лозунги типа «Миру – мир!».

Нести плакат на демонстрации в 80-х было делом уже скорее смешным и утомительным, чем веселым и почетным. Но кто-то ведь должен был их нести от факультета.

На третьем курсе, когда я стал секретарем комитета комсомола, именно мне выпала эта утомительная задача – убеждать сокурсников нести флаги и плакаты.

– Ну что сложного взять плакат и пройтись?! Солнце светит, музыка играет, шарики кругом надувают, все смеются. Правда ведь, ничего обременительного или оскорбительного для самолюбия в этом нет. Возьми плакат «Миру – мир!» и пройдись по городу, ну что тут такого?

В общем, убеждать однокурсников было делом нелегким, и невольно я стал отмечать для себя тех, кто особенно рьяно пытался от этого устраниться, и тех, кто, наоборот, вполне живо и осознанно брал плакат в руки и шел с ним в общей колонне.

Сейчас, когда прошли десятилетия и можно уже подвести некоторые жизненные итоги, я могу уверенно и однозначно сказать: те, кто пытался «сачковать» на картофельном поле, кто пытался отлынивать от комсомольской «повинности» нести плакат на демонстрации, оказались не столь успешны в бизнесе.

И наоборот, те, кто упорно трудились в поле, хотя за это ничего не платили, те, кто спокойно, с улыбкой и удовольствием несли доверенный ему флаг или плакат на демонстрациях – состоялись в современной жизни.

P.S.

Всякий раз, когда мне говорят, что тот или иной человек стал успешным и богатым, потому что ему повезло, я вспоминаю известную фразу: «Везет тому, кто везет!».

Серёжа! Сынок, спешу отослать тебе это письмо, поэтому буду коротко.

Высылаю 100 рублей. Из них ты купи Свете сапоги осенние, т. е. без меха внутри по цене где-то руб. до 80, или 60–80 р. Смотри лучше импортные, чтоб на средней высоте каблука и длина голенища тоже средняя, т. к. если будут очень длинные, то ей будут под самое колено. Она маленького роста же. Размер, как и говорили, 37 или 36,5 (обычно пишут на подошве) или так, как пишу 23,5 – 36,5 или 24 (это 37).

Но ты подойди к продавцу и спроси ее, что тебе надо на 36,5 размер, она скажет, подойдут они или нет, т. к. импортные сапожки на наши размеры не подходят. Но лучше, если деньги останутся, бери на 37-й размер, если не будет 36,5, то может купить кроссовки или ей тоже размер такой (37-й или 36,5) или себе померяешь их.

Больше писать пока некогда, хочу на завтра заказать с тобой разговор по телефону.

На этом, До свидания.

P.S.

1. Свете клипс не бери, она их себе из Калуги купила.

2. Отцу возьми пару пачек кубинских сигарет и хватит, денег у тебя откуда на большее.

3. Как будешь ехать, возьми сырков «Янтарь» в коробочках штук 5 и коробочку недорогих конфет.

Мама (октябрь 1984 года)

Провинция

(Осень 1984)

– Васильев, скажите «гуд гёл», – настойчиво требовала от меня преподаватель английского, когда замечала в моем произношении остатки донбасского суржика.

– Ххуд ххёл, – смущенно говорил я и улыбался ей в ответ.

Заметив на первых занятиях, что у меня все еще остаются в разговорной речи «шо» и «ля», вместо «что» и «глянь», она упорно начинала каждый урок с одного и того же:

– Васильев, скажи «гуд гёл»! – пока, наконец, мое донецкое «ххуд» не перешло в нормальное «гуд». Уже через полгода мой малороссийский говор полностью исчез. Когда я приехал на первые зимние каникулы к родителям в Горловку, мне уже все говорили, что у меня абсолютно московский говор. Даже появилось «оканье» и «аканье». Я еще какое-то время стеснялся своих провинциальных словечек, но через год они все выветрились.

Мы познакомились с моей будущей женой, когда я учился на втором курсе, а она поступила из подмосковной Коломны на первый. Узнать во мне вчерашнего украинца по говору было уже невозможно.

А по кругозору и интересам мы вообще мало чем отличались друг от друга.

Советский Союз к началу 80-х обеспечил практически полное равенство по уровню образования и доступности информации для всех школ и школьников. Где бы ты ни учился, в столичной Москве или Ленинграде, под Москвой или в областном центре на Урале, в районном центре Алтайского края или в деревне – везде уровень нашего образования был примерно одинаков и перечень прочитанных к десятому классу книг сильно не отличался. Возможно, чувствовалась разница в знании зарубежных рок-групп или исполнителей, но и это было не очень заметно.

Скажем, я не любил хэви-метал. Он меня вообще не трогал и не был мне интересен, но не из-за недоступности материала. Наоборот. В начале 80-х и в нашем горловском техникуме обменивались пластинками и записями с «металлом». Но в то время мы с другом увлеклись русской классикой: Достоевским, Леонидом Андреевым, мы заучивали наизусть любимые стихи. Я приобщился к «высокому», и мне просто не нравился хэви-метал, увлекаться им я считал ниже своего достоинства.

В общем, даже в районном шахтерском городе Горловке была своя градация юношеских пристрастий в музыке и литературе, мы не были там чем-то ограничены. В голове была некая смесь из советских, старых русских и новых иностранных писателей и музыкальных групп.

Поступив на Физтех, я не замечал, чтобы по своим знаниям хоть на йоту отставал от других ребят. Провинциальность, которая теоретически могла бы быть, отсутствовала. А если что и присутствовало в говоре, то эти отличия быстро улетучились. Более того, в первые годы учебы я вдруг, к своему удивлению, обнаружил, что уровень знаний и подготовки студентов Физтеха не очень-то отличался от образовательного уровня многих ребят, с которыми я еще вчера учился в горловском техникуме.

Казалось бы, где Москва и где Горловка? Где техникум и где Физтех? Но было видно, что советское образование везде находилось на высоком уровне – и в районных техникумах, и в престижных столичных вузах.

Чем вообще отличалась жизнь в столице от жизни в областном или районом центре СССР? В общем-то… почти ничем.

Мы читали те же самые книги, смотрели по телевизору те же самые передачи, ходили на те же самые фильмы. Если Эльдар Рязанов выпускал новый фильм, то его одновременно, практически в один день, смотрела огромная страна. Когда «Гараж» взорвал своим юмором и сатирой советский кинопрокат – этот фильм был одинаково понятен и в Москве, и в Горловке, и в Ленинграде, и в Алма-Ате.

Мы жили и думали одинаково. Наши родители получали примерно одну и ту же зарплату. Мы покупали в магазинах одинаковую одежду и стояли в одинаковых по длине очередях. Правда, жители Москвы или Подмосковья имели возможность ходить в театр или на художественные выставки, этой привилегии провинциальные жители были лишены. Но, во-первых, в юности мало кому из нас хотелось ходить на художественные выставки. А, во-вторых, даже сходив пару раз в театр, ты еще не становился культурным человеком.

В общем, мы мало отличались друг от друга. И чувствовали себя абсолютно равными.

Комсомольское собрание

(Ноябрь 1984)

Нас, первокурсников, поселили в отдельное общежитие, по четыре человека в комнате.

Там мы и начали обустраивать быт, расставлять кровати и столы. На этаже была общая кухня и общий туалет. Условия довольно спартанские, но привычные для советского времени. Они нас не смущали. Наоборот, теснота объединяла и роднила. Мы быстро стали одной компанией и друзьями на всю жизнь.

Особенно сближали песни по вечерам. В студенческой компании всегда находилось два-три человека, которые хорошо играли на гитаре. Репертуар был разнообразный, но какие-то песни быстро стали основными, их мы пели каждый день. Хорошо шли казацкие песни, «Машина времени», Никольский, Розенбаум.

Среди гитаристов всегда выделялся кто-то один – самый лучший и яркий бард. Таким на факультете в те годы был пятикурсник Вася, безусловный непререкаемый авторитет.

В один из вечеров он пришел к нам, первокурам, брататься, попеть песни и заодно… агитировать, за кого голосовать на комсомольском собрании. После протяжной казацкой песни Василий вдруг заговорил о предстоящем мероприятии:

– Это будет очень важное собрание! Ключевое. Там мы будем выбирать секретаря комитета.

Кандидатов было двое, оба были уже успешными командирами стройотрядов, оба пользовались авторитетом. У Васи не было резко негативного отношения ко второму кандидату, но все-таки он призывал голосовать за Якименко:

– Это наш человек. С ним будет лучше.

Почему-то он был за одного и против другого – я уже не помню его аргументов. Но он убедительно говорил, что это очень важно!

Оказывается, комсомольские собрания на Физтехе – дело первостепенного значения! Это не рутинное, замшелое, тухлое собрание, где кто-то по бумажке зачитывает сухой текст и все лениво поднимают руки – за!

– Нет, у нас тут не так! – увлеченно вещал Вася, – Наши собрания – это наша жизнь. Тут мы определяем, как будет устроено наше житье-бытье, кто будет нами рулить и чем мы будем заниматься.

Общественная жизнь на факультете аэромеханики и летательной техники (ФАЛТ) в те годы была очень насыщенной и активной. Учебным процессом руководил деканат, но что будет твориться в свободное время, вне учебы, определял комитет комсомола. Скажем, если мы хотим найти билеты в лучшие театры, то это вопрос к комитету комсомола. Футбол, волейбол и вообще спортивная жизнь – тоже к комитету. Кино, дискотеки и прочее – комитет комсомола ведал всем. И решали эти проблемы не какие-то приглашенные со стороны люди.

– Всеми этими вопросами мы занимаемся сами, – втолковывал Вася. – Только от нас зависит, какой будет наша жизнь, яркой или скучной. Если мы выберем плохой состав комитета и плохого секретаря, то такой будет и наша жизнь.

То знаменательное комсомольское собрание очень многое изменило для меня. С такой обстановкой я столкнулся впервые, хотя уже не раз участвовал в собраниях и со стороны наблюдал за чем-то подобным. Мы много раз видели телевизионную картинку Съездов КПСС, где все было единодушно и единогласно. Но тут, в актовом зале ФАЛТа МФТИ, было по-другому.

Тут царила настоящая демократия.

Публичное изложение кандидатами своих программ (не говоря уж о предвыборных встречах и агитации), вопросы из зала, жаркие дебаты, крики, смех и результирующее голосование, где голоса разделились примерно поровну: 49 % и 51 %.

Здесь каждый голос имел значение, их пересчитывали несколько раз.

В СССР результат при любых голосованиях был около 100 %, в худшем случае – 95 %. Но чтобы разница в голосах была мизерной – такого я еще не видел.

Это – первое, что удивило на ФАЛТе и заставило поверить, что я попал в уникальное место, в сообщество свободных людей.

«Тут будет интересно, ярко и живо! Тут не будет рутины».

P.S.

Через два года в этом актовом зале будут голосовать уже за меня, выбирая секретарем комитета комсомола факультета. Это станет для меня главным событием физтеховской жизни, которое, возможно, и определило судьбу.

Брежнев, Андропов, Черненко…

(Март 1985)

Они умирали один за другим.

В ноябре 1982-го на трибуне мавзолея с траурной речью над гробом Брежнева выступал Андропов. Советские люди увидели его тогда впервые.

Мы, конечно, много раз наблюдали его на фото среди других членов Политбюро ЦК КПСС. Этот ряд однообразных портретов висел по всем городам, их носили на всех демонстрациях, но все они сливались в единый строгий ряд неподвижных начальников.

Брежнев был единственным лидером, на которого смотрела страна, остальные просто стояли рядом, мы их не замечали.

На тех похоронах мы впервые увидели Андропова живьем.

Он говорил ровным, уверенным голосом, руководя этим траурным митингом. Тот факт, что Андропов долгие годы возглавлял КГБ, лишь подтверждал увиденное – пришел серьезный сильный человек.

Первый шок от смерти предыдущего бессменного генсека был недолгим. Жизнь продолжилась, как и шла, ничего не поменялось. Каких-то новых установок или инициатив по реорганизации советского общества Андропов сходу не объявил, а дежурные слова про усиление дисциплины были правильно восприняты.

Народ, может, и смеялся над перегибами этой «борьбы», когда дружинники стали вдруг устраивать «облавы» в кинотеатрах на дневных сеансах, выискивая прогульщиков и тунеядцев. Это было само по себе забавно, но, с другой стороны, все мы видели, что в реальной жизни с дисциплиной на рабочих местах были нелады. И наведение тут порядка люди приняли с пониманием. Тем более от человека, который пришел из КГБ. Этот точно будет усиливать дисциплину. Но чего-то чрезвычайного не происходило, жизнь быстро закрутилась чередой обычных забот и новых пятилетних планов.

И потому полной неожиданностью всего через год на нас свалилась новость, что умер уже… Андропов.

И снова та же картинка Колонного зала Дома союзов, убранного траурными лентами, и бесконечная вереница людей, флагов, венков и орденов на подушечках. Смерть Андропова страна восприняла спокойно, даже с некоторым азартом. Мы цепко наблюдали за длинным рядом руководителей, выстроившихся в последний почетный караул у гроба покойного.

Кто будет следующий?

Фамилия Черненко, названная диктором центрального телевидения как фамилия нового Генерального секретаря, вызвала, скорее, непонимание и недоумение. Его мы тоже увидели тогда живьем впервые. Но если Андропов с трибуны мавзолея говорил уверенно и четко, то речь Черненко явно показывала – это ненадолго. Константин Устинович говорил уставшим голосом больного пожилого человека.

Один глубокий старик сменил на посту другого.

Эта череда генсеков рассеяла сакральность верховной власти. Они такие же смертные. Кроме того, обстановка вокруг показывала, что от их смены ничего сверхординарного не происходит. В стране ничего не изменилось с приходом Андропова, все оставалось на местах и при Черненко. Значит, будет все также и при ком-то другом.

Я поступал в техникум при Брежневе, а уезжал поступать в Москву уже при Черненко, за короткие четыре года учебы сменилось три Генсека. А еще через год умер и Черненко.

13 марта 1985-го на трибуну очередного траурного мавзолея поднялся Горбачёв.

Он был в каракулевой шапке, как и остальные окружавшие его члены Политбюро.

Когда телекамеры застыли, чтобы показать нового Генерального секретаря, с первыми же его словами «Товарищи, мы провожаем в последний путь…» вдруг громко закаркали вороны, залетевшие стаей на Красную площадь и случайно попавшие в кадр.

Страна хоронила в тот день не просто очередного Генсека, а эпоху, до конца которой оставался всего месяц.

Горбачёв

(Весна 1985)

Он был первый, кто заговорил без бумажки.