Антинюрнберг. Главная ложь ХХ века

Итак, какими полезными ископаемыми, необходимыми для ведения хозяйственной жизни в условиях войны (сиречь — в обстановке блокады) и для производства вооружений и боеприпасов могла бы похвастаться Германия?

НИКАКИМИ.

То есть уголь, графит, цемент и калийные соли имелись в Рейхе в избытке (равно как и поваренная соль) — но ими, увы, запасы минеральных ресурсов Рейха и исчерпывались. К сожалению, наука в тридцатых годах не достигла ещё современных высот, и делать оружие и боеприпасы из графита и цемента не научилась; запасы угля, правда, давали небольшую надежду на то, что население не вымерзнет зимой, а калийных солей — что оно не загнется с голоду — но и все. Германия не производила ни хлопок, ни резину, ни жесть, ни платину, ни бокситы, ни ртуть, ни слюду. Ее запасы железной руды, меди, сурьмы, марганца, никеля, хрома, вольфрама, ванадия, молибдена, серы и шерсти были также крайне недостаточными (или отсутствовали вовсе). Ежегодное потребление нефти в Германии составляло свыше двенадцати миллионов тонн в год — и лишь пятьсот тысяч из них она могла добывать из собственных скважин под Ганновером.

Но такая ситуация, на самом деле, была отнюдь не трагичной — В МИРНОЕ ВРЕМЯ. Немцы торговали со всем миром — в том числе и со странами, не совсем дружелюбно относившимися к Третьему Рейху:

В мирных условиях и при нормальном развитии гражданских отраслей экономики Германии всё недостающее сырье и полезные ископаемые Третий Рейх получал путем экспортно-импортных, товарообменных и клиринговых операций (не зря же во времена оны многомудрый господин Ялмар Шахт создал клиринговые палаты для расчета со всеми, почитай, что, государствами восточной Европы). Нефть шла из Венесуэлы, Мексики, Голландской Индии, Соединенных Штатов, СССР и Румынии, хромовые руды — из Югославии, железная руда, ферросплавы, сталь, цинк — из Швеции, из Испании — ртуть, добывавшаяся на крупнейшем в мире месторождении Альмаден, железная и свинцово-цинковая руды, пирит, свинец, олово, вольфрамовый концентрат. Венгрия отправляла в Рейх нефть и бокситы, Финляндия — никель. Из Португалии шел вольфрамовый концентрат, из Турции — хром. Голландская Индия поставляла каучук и олово, плюс к этому — разные приятные излишества вроде кофе, чая, экзотических плодов. В обратном направлении шли изделия германской промышленности — к концу тридцатых годов набравшей неслабые темпы и достигшей второго-третьего места в мире. В 1939 году национальный доход на душу населения составлял в США — 554 доллара, Германии — 520, Великобритании — 468, Франции — 283, Италии — 140, а в Японии — только 93 доллара. Так что немцы за шесть «нацистских» лет весьма серьезно поднялись в мировой «табели о рангах» — во многом благодаря своей мощной промышленности, производящей почти всё, что тогда потреблял мир.

С началом же всеевропейской войны германская промышленность теоретически мгновенно садилась бы на жесткий сырьевой паёк — и отнюдь не потому, что британский флот сразу же отрезал бы Германию от заморских стран; как раз от океанской торговли Третий Рейх практически зависел очень мало. Ограничения по сырью становились жестокой неизбежностью ввиду того, что большая часть немецкого промышленного потенциала переориентировалась бы в случае войны на выпуск вооружения и боеприпасов — таким образом, резко уменьшая наличные запасы мирной продукции, необходимой для бартерных операций, клиринговой торговли и экспорта за валюту.

Поэтому война немецкой промышленности была абсолютно и категорически не нужна — она бы в момент уничтожила любовно взращиваемое и бережно лелеемое германскими промышленниками древо немецкой экономической гегемонии в Европе; немцы в случае начала войны вынуждены были бы сдать рынки сбыта своей продукции (находящиеся и на европейском континенте, и во многих других уголках земного шара) другим странам — вернее, стране. Которая с лёгкостью бы заменила Германию в качестве поставщика промышленной продукции!

Я говорю не о Великобритании, Франции или, ещё нелепее, Польше. Я говорю о стране, которая — единственная! — извлекла прибыль из всемирного кровавого кошмара 1939–1945 годов. Я говорю о Соединенных Штатах Америки — л единственной стране, в чьих интересах было разжечь костер вселенского военного пожара…

Впрочем, об этом мы поговорим позже. А сейчас имеет смысл отвлечься от подсчетов сырьевых запасов и минеральных ресурсов сторон предстоящего конфликта (мы вернемся к этому чуть позже) — чтобы внимательно рассмотреть гораздо более важный вопрос, а именно — мобилизационный потенциал Германии и её противников. Потому что воюет не железо, не нефть и марганец, не вольфрам и не уголь, и даже не танки, самолеты и корабли; ВОЮЮТ ЛЮДИ!

Об этих людях мы и поведем речь в первой главе.

Глава первая

Мобилизационные ресурсы сторон

Многие из нас помнят прекрасную книгу Антуана де Сент-Экзюпери «Военный лётчик». Потрясающая по своему нравственному накалу, по трагичности, по пронзительности и достоверности описаний, эта маленькая повесть для большинства прочитавших её стала каноническим свидетельством бессилия французской армии перед нечеловеческим по своей мощи паровым катком германской военной машины. «Военный летчик» — больше, чем литературное произведение, это живое свидетельство очевидца, с горестным сокрушением сердца повествующего о заведомой безнадежности любых попыток сопротивления варварскому натиску с Востока. А как же! «Мы не могли не отстать в гонке вооружений. Нас было сорок миллионов земледельцев против восьмидесяти миллионов, занятых в промышленности! Мы воюем один против трех. У нас один самолет против десяти или двадцати и, после Дюнкерка, — один танк против ста». «Немцев восемьдесят миллионов. За один год мы не можем создать сорок миллионов французов, которых нам не хватает. Мы не можем превратить наши пшеничные поля в угольные шахты» «Для борьбы с танками в нашем распоряжении были только снопы пшеницы. Снопы пшеницы для этого совершенно не годились».

Нисколько не пытаясь умалить величие Сент-Экзюпери как Писателя, Солдата и Человека (в конце концов, в 1944 году, уже достаточно зрелым мужчиной, добровольно вернувшимся в строй и отдавшим жизнь за свою Родину!) — всё же хочу сказать, что относительно соотношения сил сторон в майские дни сорокового года Сент-Экс несколько …. гм… погорячился.

ПОТОМУ ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК.

* * *

Во-первых, по поводу «отсталости» Франции в гонке вооружений — здесь глубокоуважаемый мэтр несколько сгустил краски. В мае 1940 года бронетанковый парк французов превосходил немецкий как по численности современных танков, так и по их качественным характеристикам; французы вообще не строили танков без пушек — тогда как у немцев едва ли не треть всех панцеркампфвагенов имела чисто пулеметное вооружение. В авиации французы несколько уступали немцам, это правда — но отнюдь не в таком трагическом соотношении, как это заявлено в «Военном летчике». Два французских самолета противостояли трем немецким — и ни о каких «один самолет против десяти или двадцати» речи и близко не шло. Впрочем, о «железе» мы уже говорили в первой части настоящей книги, и посему сразу же перейдем далее — к трагическому соотношению в личном составе. «Нас было сорок миллионов земледельцев против восьмидесяти миллионов промышленных рабочих» — это сильный довод! Если не вдаваться в подробности…

Мы же в них вдадимся. И узнаем много чего интересного!

Как известно, с 1919-го по 1935 годы Германия не имела призывной армии — её вооруженные силы были ограничены опереточным стотысячным рейхсвером. То есть ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ПРИЗЫВНЫХ ВОЗРАСТОВ (контингент 1901–1914 годов рождения) из двадцати пяти возрастов, годных к призыву, не получили вообще никакой военной подготовки — таким образом, при мобилизации в Германии летом 1939 года под ружье были поставлены более полутора миллионов человек (из 3. 180. 000 мобилизованных), до этого ни разу в жизни не видевших настоящей винтовки. Немцам немыслимо повезло, что Польша рухнула в течении всего лишь пятнадцати дней, и французы на Западном фронте не перешли в наступление — иначе отражать его пришлось бы дивизиям, на 75 % укомплектованным новобранцами. Что это такое — РККА пришлось испытать на своей шкуре в июне 1941-го, когда немецкий удар обрушился на наполовину состоящие из новобранцев дивизии Западного фронта.

А вот французы в августе 1939 года призвали под знамена РЕЗЕРВИСТОВ — то есть людей, в свое время отслуживших в армии, которых не нужно учить азам военного ремесла, показывать, как наматываются портянки и с какой стороны заряжается винтовка. Французская армия 3 сентября 1939 года была, относительно выучки личного состава, на голову выше вермахта!

И ещё бы она была не выше! Как известно, вооруженные силы Франции все годы существования Веймарской Германии продолжали комплектоваться на основе всеобщей воинской повинности. Более того, в 1936 году срок службы в пехоте (в смысле, в сухопутных войсках) был увеличен с одного года до двух, для моряков и солдат колониальных войск оставался прежним — три года. После введения двухлетнего срока службы вооруженные силы Франции имели 710–720 тысяч человек переменного состава при трехстах двадцати тысячах кадровых военнослужащих (офицеров и сержантов) В сухопутных войсках насчитывалось 865 тысяч штыков и сабель (из них 550 тысяч — армия метрополии, 199 тысяч — экспедиционные войска, 116 тысяч — колониальные формирования), в военно-воздушных силах — 50 тысяч, и 90 тысяч — во флоте. Прошу заметить — притом, что во Франции живет всего лишь «сорок миллионов земледельцев», её армия мирного времени все равно вдвое превосходит армию мирного времени восьмидесятимиллионной Германии!

* * *

Итак, ситуация во французской армии в августе 1939 года складывалась следующим образом:

Мобилизация французской сухопутной армии

Всего же численность вооруженных сил Франции по состоянию на 1 сентября 1939 года составила 2 674.000 солдат и офицеров (2 438.000 — в сухопутных войсках, 110.000 — в военно-воздушных силах и 126.000 — в военно-морском флоте).

Учитывая, что немцы в мае 1940 года бросили в наступление на Западном фронте войска общей численностью в 2 750 000 солдат и офицеров — то ни о каких «Мы воюем один против трех» речи, естественно, не шло.

Впрочем, и «сорок миллионов земледельцев» — тоже весьма лукавая фраза, ибо уважаемый писатель и пилот как-то забыл упомянуть о том, что Франция в 1940-м владела территориями вне Европы общей площадью около двенадцати миллионов квадратных километров с населением более семидесяти миллионов человек. Да, войска из колоний в сентябре тридцать девятого насчитывали всего 338 тысяч штыков и сабель — но все равно списывать со счетов колониальные территории не стоит, ибо они тоже воевали — добычей полезных ископаемых, снабжением Франции продовольствием, сырьем и материалами для войны. Колонии были БАЗИСОМ ВОЙНЫ — и далеко не всегда их ценность определялась количеством батальонов, которые они могли выставить на линию огня…

И кстати — французы на всю свою рать имели в достатке (и даже с некоторым избытком) стрелкового оружия, артиллерии, боеприпасов и прочей амуниции. А вот немцы отнюдь не обладали столь щедрыми запасами в своих цейхгаузах — как писал Типпельскирх, «За короткое время из 7 пехотных и 3 кавалерийских дивизий, к которым с 1938 г. еще прибавились 6 австрийских бригад значительно меньшей численности, к осени 1939 г. возникли в общей сложности 52 соединения, На случай войны планировалось формирование еще 46 дивизий. Но комплектование их личным составом представляло большие трудности. Приходилось обращаться к младшим возрастам времен первой мировой войны, так как контингент 1901–1914 гг. рождения не проходил с 1919 г. никакой военной подготовки и теперь она только начиналась. Для оснащения этих войск было использовано ненужное кадровым частям устаревшее вооружение, а также австрийское оружие и техника расформированной чехословацкой армии, но и этого очень пестрого вооружения едва хватало». Вот такими суровыми и безжалостными агрессорами были немцы, в тридцать девятом году затеявшие зажечь мир с четырех концов — им едва-едва хватило оружия на девяносто восемь дивизий…

* * *

С французами мы разобрались — и выяснили, что в мае 1940 года немецкая армия вторжения примерно равнялась французской армии обороны по числу людей, несколько превосходила её в авиации и серьезно уступала в танках. Но ведь воевали то немцы с КОАЛИЦИЕЙ государств!

Которая в сентябре 1939 года превосходила Германию по всем статьям — в том числе и в количестве солдат; и даже после разгрома Польши и уменьшения боевой мощи антигерманской коалиции на миллион польских военнослужащих (По состоянию на 1 июня 1939 г. вооруженные силы Польши насчитывали 439 718 человек, а к 3 сентября 1939 года достигли 1.045.000 штыков и сабель) она по-прежнему имела над немцами перевес в живой силе и технике. Не верите? Напрасно!

Итак, вооруженные силы Британской империи накануне второй мировой войны (без учета подразделений, дислоцированных в Ираке, Палестине, Трансиордании, в Западной Африке и на базах в Атлантике) на 1 августа 1939 года составляли:

Прошу заметить — закон об обязательной воинской повинности, по которому все мужчины, достигшие двадцатилетнего возраста, должны были проходить службу в течение шести месяцев в регулярной армии, после чего на три с половиной года зачислялись в территориальную армию — вступил в силу в Великобритании лишь в июле 1939 года; следовательно, все английские войска — а это миллион шестьсот шестьдесят две тысячи солдат и офицеров — суть волонтёры, добровольно вступившие в вооруженные силы. То бишь — профессионалы.

И совершив несложную арифметическую операцию сложения (добавив к 2 674.000 французских военнослужащих 1.662.000 британских), получаем общую численность войск англо-французского блока в 4.336.000 солдат и офицеров. То есть в сентябре 1939 года англо-франко-польская коалиция, собранная против Германии, могла выставить на линию огня 5.381.000 штыков и сабель — против 3.180.000 таковых, имевшихся в это же время у Третьего Рейха. Причём все мобилизованные под знамена солдаты «первой» антигитлеровской коалиции были резервистами, то есть в свое время отслужившими срочную службу в своих армиях мирного времени — каковой в Германии до 1935 года не было вообще…

Почти всегда историки, пишущие о начале Второй мировой, говоря об одном из участников антинемецкого союза, употребляют слово «Англия» — тем самым, давая понять своим читателям, что против Германии воевала лишь маленькая часть Британской империи, расположенная на Британских островах. Это не так — войну Германии объявили все английские доминионы, в ней самое деятельное участие приняли все, без исключения, британские колонии. А население Британской империи к сентябрю 1939 года насчитывало, между прочим, ЧЕТЫРЕСТА ДВАДЦАТЬ СЕМЬ МИЛЛИОНОВ ЧЕТЫРЕСТА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕМЬ ТЫСЯЧ человек — проживающих на территории в ТРИДЦАТЬ ОДИН МИЛЛИОН ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ ТЫСЯЧ квадратных километров. При том, что население Третьего Рейха в 1939 году составляло восемьдесят с небольшим миллионов человек, а площадь — 583 тысяч квадратных километров. Что называется, почувствуйте разницу и сравните экономический и мобилизационный потенциал сторон! Пятьсот восемьдесят миллионов человек и сорок пять миллионов квадратных километров территории (Британская империя, Франция с колониями и подмандатными территориями, и Польша) — против восьмидесяти миллионов человек и чуть больше полумиллиона квадратных километров нищей на полезные ископаемые земли (у Германии)…

* * *

Кстати, имеет смысл в этой главе помянуть об одном общепризнанном факте — каковой автор «фактом» считать решительно отказывается. Дело в том, что многие источники утверждают, что французы продолжали развёртывание своей армии в ходе «странной войны», и к маю 1940 года численность вооруженных сил Франции достигла едва ли не пяти миллионов штыков и сабель — но, откровенно говоря, мне эта цифра кажется несколько преувеличенной. Пять миллионов человек — это, по самым скромным подсчетам, более трехсот дивизий, тогда как все силы союзников на Западном фронте (включая сюда тридцать три бельгийские и голландские дивизии) составляли 145 дивизий, а Второго стратегического эшелона (как у нас летом сорок первого) французы не имели — иначе бы немцы после разгрома союзников во Фландрии и Артуа вынуждены были бы вновь сражаться с врагом, превосходящим их в численности — чего, на самом деле, не произошло. Впрочем, это так, небольшое отступление от темы.

Завершая разговор о соотношении сил сторон, автор не может пройти мимо того факта, что на стороне Германии в её битве с англо-французами выступила Италия — на основании чего кто-то из читателей тут же поспешно приплюсует итальянское войско к вермахту. На что я отвечу, что Муссолини начал «свою войну» только 10 июня 1940 года, когда кампания была уже по факту закончена — и, более того, Гитлер был отнюдь не в восторге от того, что в «его» войну вмешалась Италия. Ибо в этом случае Средиземное море становилось «морем войны», и немцы вынуждены будут тратить свои и так небольшие силы на помощь «наследникам Рима», с треском проигравшим свою североафриканскую кампанию. К тому же в 4.336.000 союзных войск на Западном фронте мы не включаем бельгийцев и голландцев — ибо оные стали участниками антигерманской коалиции поневоле, до утра 10 мая 1940 года будучи нейтралами. Но немецкое вторжение тут же заставило короля Леопольда и королеву Вильгельмину стать на сторону англо-французского блока — впрочем, никакой особой помощи от голландских и бельгийских войск этот блок не получил.

* * *

Таким образом, подведем итог.

Немцы одержали победу в мае-июне сорокового года отнюдь не потому, что имели больше солдат, танков, самолетов или пушек. Всего этого у них было меньше, чем у союзников. Но у немцев была Идея — которой не имели их враги; и именно в этом и была причина победы Третьего Рейха над своими более вооруженными и более оснащенными врагами. Немцы сражались во имя своего Отечества — их противники не понимали, во имя чего им надлежит умирать. Как писал тот же Сент-Экзюпери: «Родина — это не совокупность провинций, обычаев, предметов, которые всегда может охватить мой разум. Родина — это Сущность…. Мы пренебрегали сущностью человека. Мы полагали, что хитрые махинации низких душ могут содействовать торжеству благородного дела, что ловкий эгоизм может подвигнуть на самопожертвование, что черствость сердца и пустая болтовня могут основать братство и любовь. Мы пренебрегали Сущностью».

И ещё пару фраз из пронзительного «Военного летчика»: «Действовать с воодушевлением можно только тогда, когда действия имеют очевидный смысл. Не жаль спалить урожай, если под его пеплом будет погребен враг. Нужно, чтобы то, ради чего умираешь, стоило самой смерти. Война — это приятие не риска. Это приятие не боя. Наступает час, когда для бойца — это просто-напросто приятие смерти. Умирают за дом, а не за вещи и стены. Умирают за собор — не за камни. Умирают за народ — не за толпу. Умирают из любви к Человеку, если он краеугольный камень Общности. Умирают только за то, ради чего стоит жить».

Последний Великий Француз понял в последние, самые трагические, самые чёрные дни июня сорокового одну простую истину — чтобы умереть за Родину, надо её любить больше, чем себя, больше, чем свою жизнь. «Чтобы действовать на благо моей родины, я должен каждый миг стремиться к этому всей силой моей любви…. Братьями можно быть только в чем-то. Если нет узла, связывающего людей воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой. Нельзя быть просто братьями. Мои товарищи и я — братья в группе 2/33. Французы — братья во Франции».

Немцы в мае сорокового чувствовали себя «братьями в Германии» — ибо во имя того, чтобы это произошло, и шла к власти НСДАП, и именно для этого она делала все возможное после 31 января 1933 года, когда канцлером Германии стал Адольф Гитлер. А французы не были «братьями во Франции» — наоборот, все тридцатые годы республику раздирали социальные и классовые конфликты, к власти в стране приходили то «левые», то «правые» — и каждый раз новое правительство принималось яростно менять внутреннюю и внешнюю политику государства согласно собственным воззрениям…. До интересов ли Франции и французского народа было этим людям?

Увы, летом сорокового года эта чехарда дала о себе знать самым жестоким и безжалостным образом; французский солдат не понимал, во имя чего он сражается — и посему катастрофа французского фронта стала неизбежной…

Глава вторая

Выплавка чугуна, стали и алюминия, прочие цветные металлы

Общеизвестный факт — в 1938 году Германия выплавила двадцать три с лишним миллиона тонн стали и по этому показателю заняла первое место в Европе и второе в мире. Чуть менее известный факт — что три четверти этой стали были выплавлены из импортной руды, полученной из Швеции, Норвегии, Бельгии, Люксембурга и Франции. Ибо своей руды Германии хватило бы в самом лучшем случае для выплавки максимум пяти миллионов тонн — и то, ввиду крайней бедности немецких руд, максимум, что из неё можно было выплавить — это чугун второго сорта.

Все, кто в курсе условий Версальского мира, знают, что в результате поражения в Первой мировой и последовавших за ним аннексий Германия потеряла 75 % добычи железной руды — иными словами, «сменили подданство» богатейшие Лотарингский и Верхнее-Силезский железорудные бассейны, немцам же осталось добывать бедные железом руды Рура. Увы, таков удел побежденных…

Но немцы — известные металлурги; для того, чтобы зазря не простаивали их домны и мартены, они наладили импорт руды из-за границы — в первую голову, из Швеции. Импортировала железную руду и Веймарская республика (в 1929 году — почти шестнадцать миллионов тонн), и пришедшие к власти в Германии нацисты (в 1939 году импорт руды Германией достиг двадцати двух миллионов тонн). А куда бы они делись? Да, в сентябре 1936 года Гитлер заявил: «…за четыре года Германия должна стать полностью независимой от иностранных государств в отношении всех материалов, которые могут быть тем или иным путем созданы германским гением на наших химических и машиностроительных предприятиях и в шахтах. Создание великой новой сырьевой промышленности займет массы населения, которые высвободятся после завершения перевооружения…» Но, увы, декретом фюрера создать новые железорудные месторождения на территории Рейха вряд ли было возможно…

Таким образом, в мирное время Германия вполне была в состоянии выплавлять чёртову уйму чугуна и стали; с первыми же залпами войны эта выплавка вполне могла упасть как минимум втрое — основным поставщиком железной руды (после естественного прекращения поставок из Франции, Бельгии и Люксембурга) становилась в этом случае Швеция — поставки из которой шли морем и во многом зависели от благорасположения Норвегии (зимой) и Советского Союза (летом). Ибо в зимний период железная руда с месторождения района Кирунавара по железной дороге шла в северные норвежские порты и оттуда — в Германию, летом же пароходы с рудой могли грузиться в шведских портах Ботнического залива и плыть в Фатерланд Балтийским морем.

Импорт шведской железной руды во время войны до самого апреля 1945 года не снижался ниже уровня в 1.2 миллиона тонн ежемесячно (16–18 миллионов тонн в год) — плюс к этому, в 1941 году немцы вывезли из оккупированных районов Франции, Бельгии и Люксембурга почти пять миллионов тонн чёрных металлов, а в следующем году Лотарингский железорудный бассейн, крупнейший в Европе, выдал на-гора 17.2 миллиона тонн руды (что позволило немцам практически прекратить свои мучения с бедными отечественными рудами). Но этот железорудный «дождь изобилия» пролился на Рейх исключительно благодаря мужеству немецких солдат — одолевших могучего врага; а если бы французы с англичанами и бельгийцами, паче чаяния, удержали бы фронт (как это случилось осенью 1914 года)? А английский флот упредил бы немцев в оккупации северонорвежских портов (каковая оккупация деятельно готовилась мистером Черчиллем, коего немцы опередили буквально на несколько дней)? Военное счастье переменчиво, ситуация вполне могла сложиться подобным (катастрофическим для Рейха) образом! И что тогда? ЧЕМ ВОЕВАТЬ?

Война для немецкой металлургии означала вполне возможное прекращение поставок железной руды — с легко просчитываемым результатом: падение выплавки чугуна и стали в Рейхе составило бы от 50 до 75 процентов от довоенного уровня, и немцам попросту не из чего было бы делать оружие…

Да, в 1942 году производство чугуна в Германии и подвластных ей странах достигло 25 миллионов тонн, стали — 33 миллионов тонн (из которых металлургические заводы Австрии, Судетской области, Польши, Лотарингии, Люксембурга, протектората Богемии и Моравии дали почти 10 млн. т чугуна и 12 млн. т стали), что дало возможность Рейху не ограничивать себя в чёрных металлах. Но это — на девяносто процентов результат военной удачи, которая, как известно, весьма переменчива. Немцам повезло и в апреле 1940-го в Норвегии, и в мае-июне этого же года во Франции и Бельгии — они победили; но если бы военной победы Рейху одержать не удалось бы? Если бы Нарвик заняли англичане, а над Лотарингским бассейном свистели бы пули — ибо там пролегла бы линия фронта? Откуда немцы получали бы железную руду?

В условиях мирного времени немецкие сталеплавильные и чугунолитейные заводы могли рассчитывать на устойчивое снабжение сырьем — во время войны дело снабжения рудой превращалось в «русскую рулетку» с неочевидными результатами. Не думаю, что немецкие металлурги, представители самой организованной нации Европы, добровольно согласились с такой альтернативой…

* * *

Теперь — об алюминии. Хотя на территории Германии не было месторождений бокситов, тем не менее, выплавка алюминия в 1939 году достигла 194 тыс. т (в 1931 — лишь 21 тыс. т), то есть превысила суммарное его производство во всех остальных странах Европы, вместе взятых, и почти сравнялась по этому важнейшему показателю с США. Но на этой цифре немцы останавливаться были отнюдь не намерены — производство алюминия (с учётом поставок из оккупированных стран и импорта) в 1941 году составило 324 тысячи тонн, в 1942 году — 420 тысяч тонн, в 1943-м — 432 тысячи тонн. На первый взгляд, с «крылатым металлом» у немцев всё было в порядке — увы, это было лишь на первый взгляд.

Потому что, хотя на первый взгляд с самим металлом у немцев было все и в самом деле в порядке — серьезные проблемы были с сырьём, необходимым для его изготовления. Которое шло из Венгрии — причем с каждым годом потребность в бокситах у воюющей Германии удваивалась; если в 1939 году венгры отправили немцам 350.000 бокситовой руды, то в 1943-м — уже 891 тысячу тонн, а всего за время войны общий объём поставленного сырья превысил четыре с половиной миллиона тонн.

В 1939–1942 годах немцы ещё пытались рассчитываться с Венгрией за поставляемые бокситы — встречными поставками товаров народного потребления, вооружением для венгерской армии, квотами на вывоз захваченного в СССР имущества. Но к осени сорок второго года все возможности расчетов по текущим поставкам иссякли — и с зимы сорок третьего года бокситы (а равно и продовольствие, сельскохозяйственное сырьё, нефть из Надьканижи) пошли В КРЕДИТ — у Германии не было в наличии ни валюты, чтобы этот импорт оплатить, ни товаров для встречных поставок (по клирингу или бартеру). То есть долг немецкого государства Венгрии рос, как на дрожжах — достигнув к моменту краха Третьего Рейха колоссальной суммы в три с половиной миллиарда рейхсмарок (при том, что всего военные расходы Германия за годы войны составили около 800 миллиардов марок). Немцам, можно сказать, повезло с тем, что с 9 мая 1945 года их государство было объявлено упраздненным, власть над немецким народом перешла к союзникам, и долги за бокситы такой же побежденной Венгрии им уплачивать не пришлось.

Таким образом, увеличивая производство алюминия, Германия все туже затягивала на своей шее долговую петлю — которую (вместе с головой) разрубил в мае сорок пятого советский солдат, только благодаря которому немцам и удалось избежать расплаты с недавними «союзниками»…

* * *

С остальными цветными металлами дело у немцев обстояло куда хуже, чем с алюминием — германские потребности в легирующих и тугоплавких металлах (марганце, хроме, никеле, вольфраме, ванадии и молибдене) добыча которых в фатерлянде не производилась, могли быть удовлетворены лишь за счет ввоза руд, металлов и ферросплавов из-за границы — и далеко не всегда поставщики этих металлов зависели от Германии. Следовательно — на закупку этих металлов немцам нужна была валюта. КОТОРОЙ НЕ БЫЛО.

А вот у потенциальных противников Третьего Рейха никаких проблем с цветными металлами не было — более того, большинство мировой добычи этих металлов накануне войны осуществлялось на территориях, прямо или косвенно ими контролируемых. Например, из 45 тысяч тонн никеля, добытого в 1927 году, на долю Великобритании (месторождения в Канаде и Новой Каледонии) пришлось 44 тысячи 529 тонн. Основные месторождения марганца контролировала опять же Великобритания (в Австралии, Индии, Южной Африке) и СССР (Чиатура и Никополь). Самое большое в мире месторождение молибдена — Клаймакс — было открыто в 1924 в штате Колорадо, добыча молибденовых руд велась в Чили, Мексике, Перу, кроме того, большие запасы медно-молибден-порфировых руд в 30-е годы были найдены в СССР. Три четверти мировой добычи олова приходилось на Голландскую Вест-Индию — вернее, на действующие там британские компании. Только находящийся под британским правлением Южно-африканский Союз владел 63 % мировых запасов хромитовых руд, не считая свинцовых и цинковых руд, запасы которых тоже шли на миллиарды тонн

Союзники Третьего Рейха удовлетворяли его потребности в хромовой руде лишь на 47,1 %, в марганцевой — всего на 14,8 %, в медной — на 13,4 %, и на 49 % союзниками удовлетворялись потребности Германии в свинце и цинке (в виде руды). Всё остальное необходимо было, как-то изловчившись, получить на стороне — у нейтральных государств. Которые по этому случаю драли с немцев немилосердно! Та же Швеция готова была поставлять немцам ферросплавы и цинк — но лишь за твердую валюту или золото. Испанский каудильо, всем обязанный Рейху — тем не менее, ртуть с крупнейшего в мире месторождения Альмаден, свинцово-цинковую руду, пирит, свинец, олово и вольфрамовый концентрат также стремился продать немцам за свободно-конвертируемые бумажки — делая вид (особенно со второй половины сорок третьего года), что совсем забыл об испанском долге Германии.

То есть возможности получать сырье через нейтральные страны у немцев были — Турция свободно продавала Рейху хром, Португалия — вольфрамовый концентрат, и все малочисленные (и посему немилосердно дорожащиеся) нейтралы с удовольствием готовы были быть посредниками при закупках немцами сырья из Южной Америки.

Одна закавыка — денег на это у Германии не было. И если Венгрию или Румынию немцы имели возможность убедить гнать их сырье в Рейх в кредит — то с Португалией или Турцией такой фокус не проходил. Независимым нейтралам нужны были реальные деньги — тогда как золотой запас Германии с 1933-го по 1937 год снизился с полумиллиарда рейхсмарок (золотом) до жалких 70 миллионов, а в начале войны составлял (в натуральном выражении) менее четырехсот тонн благородного металла. И никакие золотые зубы заключенных концлагерей (о которых так любят поговорить популяризаторы Холокоста) серьезно повлиять на безнадежное финансовое положение Рейха не смогли — к 1944 году дефицит цветных и легирующих металлов приобрел угрожающие формы…

Глава третья

Нефть и её заменители

Как известно, Вторая мировая война была «войной моторов» — впервые за всю историю человечества не живая сила, не железо и сталь, даже не порох и взрывчатка — а двигатель внутреннего сгорания решал судьбы сражений; и посему нет ничего удивительного в том, что победила в этой войне коалиция стран, обладавшая сокрушительным перевесом над своими врагами в запасах и добыче нефти. Ведь, как известно, в 1941 году в Иране (из принадлежащих английским компаниям скважин) было добыто девять миллионов тонн нефти, иракские месторождения (также английские) дали почти три миллиона тонн, почти миллион тонн дали скважины на Аравийском полуострове (тогда — принадлежащем Великобритании), Венесуэла (нефтедобыча которой на три четверти велась британскими компаниями) дала двадцать восемь миллионов тонн, Голландская Вест-Индия — восемь миллионов тонн, мексиканские месторождения выдали шесть с половиной миллионов тонн, в США (в декабре 1941 года вступивших в войну против стран Оси) было добыто сто восемьдесят семь миллионов тонн нефти, в СССР в 1941 году нефтедобыча превысила тридцать один миллион тонн. Итого — более двухсот шестидесяти пяти миллионов тонн нефти, которая могла быть использована в 1941 году антигитлеровской коалицией в войне против Германии, Италии и Японии с их немногочисленными союзниками.

Всему этому гигантскому объёму нефти немцы (и примкнувшие к ним итальянцы) в 1941 году могли противопоставить один миллион шестьсот тысяч тонн собственной нефтедобычи, и семь миллионов тонн добычи в союзных и оккупированных странах — всего, таким образом, германо-итальянские агрессоры в 1841 году располагали восемью миллионами шестьюстами тысяч тонн нефти. Потребность же в жидком топливе только у немцев была более двенадцати миллионов тонн в год — но, к счастью для держав Оси, в начале двадцатого века немецкие химики Франц Фишер и Ганс Тропш разработали технологию перегонки угля (коего в Германии было более чем достаточно) в жидкое топливо. И в 1941 году недостающее жидкое топливо (более четырех миллионов тонн синтетического бензина и дизельного топлива) немцы получали путем газификации (и последующего затем сжижения образовавшегося синтез-газа) обычного угля, тем самым, оттягивая своё неминуемое поражение.

Которое после 7 декабря 1941 года всё равно было неизбежным — ну нельзя же, в самом деле, надеяться на победу при столь мизерных шансах…

* * *

Обычно считается, что ставка Гитлера на синтетическое топливо — одно из наиболее очевидных свидетельств подготовки нацистами войны; дескать, проклятые немцы умыслили затеять в 1939 году вселенское смертоубийство, но, понимая, что для оного их бронетанковым ордам потребуется огромная масса топлива — развернули его производство из угля. И постройка гидрогенизационных заводов — самое достоверное доказательство нацистской агрессивности.

Спорить с этим утверждением мы не станем — обратимся к фактам.

Зачем в тридцатых годах Германии нужно было моторное топливо (бензин и солярка)? Для того, чтобы на нём работали моторы внутреннего сгорания — и более ни для чего. Топить дома, двигать железнодорожные составы и корабли, вырабатывать электроэнергию — немцы в то время предпочитали с помощью угля. Да что там тридцатые годы! Служившие в ГДР срочную службу мои сверстники помнят, чем топились дома в Восточной Германии ещё в восьмидесятых годах прошлого века, через сорок лет после окончания Второй мировой (это теперь бюргеры обленились и предпочитают сжигать для отопления своих жилищ не свой отечественный уголь, а сибирский газ, щедро гонимый в Европу Россией по многочисленным трубопроводам).

В 1933 автопарк Германии едва ли превышал полтора миллиона автомобилей и сотню тысяч тракторов — всяких-разных; посему потребность в топливе для их двигателей была, по современным меркам, смехотворной — для «прокорма» своих машин немцам достаточно было трех миллионов тонн нефти. Из них пятьсот тысяч тонн добывалось в Рейхе (на месторождениях под Ганновером), остальное импортировалось — главным образом, морем из дальних стран; Румыния, как источник нефти, в это время была на третьих ролях.

Нацисты, пришедшие к власти в разгар экономического кризиса, довольно долго вопросу топлива особого внимания не придавали — на фоне остальных проблем эта была второстепенной. Но когда титаническими усилиями им удалось восстановить германское народное хозяйство и поставить его на рельсы интенсивного развития — топливный вопрос встал крайне остро. Количество автомобилей росло, соответственно, росло и потребление бензина и солярки (к 1938 году потребность в моторном топливе превысила четыре миллиона тонн в пересчете на нефть), плюс к этому, Германский трудовой фронт начал строительство огромного автомобильного завода «Фольксваген». Который с 1939 года ежегодно увеличивал бы количество бегающих по дорогам Рейха (по тем самым, построенным бывшими безработными, автобанам) машин на полмиллиона штук. Да к тому же и вновь созданный вермахт (главным образом, армия и люфтваффе, кригсмарине пока скромно стояло в стороне) начал требовать свою долю топлива — растущую пропорционально новым дивизиям, разворачиваемым в Германии. А в топливном балансе Рейха в это время львиную долю составляла нефть, приобретаемая за валюту — коей все годы существования НС-Германии хронически не хватало. В 1938 году, например, в Германию было ввезено 3.640.000 тонн нефти и нефтепродуктов. И из них 2 520 тонн поступило из США (на 84.4 миллиона марок) и Голландской Индии (на 76.8 миллиона); в Румынию за нефть было перечислено 36 миллионов марок, в Мексику — 19.8 миллиона, в Венесуэлу — 8.2 миллиона, в Иран — 8.1 миллион. Причем все эти миллионы (кроме клиринговых «румынских») в реальности были свободно конвертируемой валютой!

Посему далее зависеть от импорта нефти — потребность в которой бы с ростом автопарка также непрерывно увеличивалась бы — Гитлер посчитал невозможным. Во всяком случае — от импорта нефти, поставляемой танкерами из Вест-Индии и Южной Америки, и приобретаемой за наличную валюту. Тем более — имелась уже отработанная технология получения моторного топлива из угля, недостатка в котором Германия не испытывала ни разу. А поскольку избежать импорта нефти Германии все равно не представлялось возможным — то куда выгоднее и разумнее представлялось начать её полномасштабный ввоз из Румынии, которая была готова поставлять свое «чёрное золото» в рамках клиринговой торговли — не требующей остродефицитной валюты. То есть переориентация импорта нефти с заокеанских месторождений на румынские стала следствием не желания Германии обезопасить себя от «нефтяного голода» в случае войны — а, в первую очередь, острой нехватки свободно конвертируемой валюты. О лавинообразном росте экспорта румынской нефти в Третий Рейх свидетельствуют сухие цифры: 1939 год — 848, 6 тыс. тонн, 1940 год — 1.147, 8 тыс. тонн, 1941 год — 2.748 тыс. тонн

* * *

Как известно, в 1936 году в Германии был принят четырехлетний план, основной задачей которого было обеспечение экономической независимости Германии от импорта — в рамках которого доселе сугубо академические «процесс Фишера-Тропша» и «процесс Бергиуса» получили статус стратегических технологий. Первая промышленная установка по газификации угля «по методу Фишера-Тропша», кстати, вошла в строй ещё в 1935 году, и носила, скорее, экспериментальный характер — немецким химикам не терпелось узнать, возможно ли получение полноценного топлива в промышленных объёмах из угля. Оказалось — вполне даже возможно!

Поначалу, правда, стоимость этого получаемого топлива была запредельно высокой — в мире бушевал экономический кризис, нефть была дешева, и литр синтетического бензина обходился немцам едва ли не в сорок раз дороже литра того же бензина, полученного крекингом нефти. Но к 1938 году ситуация резко изменилась — во-первых, нефть изрядно выросла в цене, во-вторых, массовое производство синтетического топлива более чем значительно снизило его себестоимость. На основе технологии Фишера-Тропша было налажено производство синтетического бензина (когазин-I, или синтин) с октановым числом 40–55, синтетической высококачественной дизельной фракции (когазин-II) с цетановым числом 75-100 и твёрдого парафина. Всего к исходу 1938 года новые заводы дали более двух миллионов тонн синтетического топлива!

Дальше — больше. К началу нападения Германии на Польшу в Германии работало уже четырнадцать гидрогенизационных заводов и в течении года было построено ещё шесть (на которых выпуск топлива планировался методом Бергиуса) — давших Рейху в 1939 году 3.895.000 тонн топлива. Дефицит топлива, таким образом, составил чуть более миллиона тонн — и немцам пришлось решать эту проблему путем жесткого нормирования и перехода везде, где это возможно, с жидкого топлива на его эрзацы (так появились широко известные газогенераторные автомобили, работавшие на березовых чурках). Таким образом, надо признать, что самую острую проблему современной войны — проблему топлива — немцы ни в 1939-м, ни в 1940-м, ни в 1941-м годах так и не решили, ибо потребности Рейха в жидком топливе с шести миллионов тонн в 1939 году выросли до двенадцати миллионов в 1942-м.

Впрочем, всё же надо отметить, что 1942-й был практически единственным годом, в котором перебои со снабжением бензином и соляркой были достаточно редки. В этом году рейх имел 1.680.000 тонн собственной добытой нефти (в основном — на австрийских месторождениях) и 6.350.000 тонн синтетического горючего, а импорт и прямые передачи вермахту нефти и нефтепродуктов (в основном из Румынии и Венгрии) составили 2.800.000 тонн.

Но уже в 1943 году топливный баланс Рейха был сведен с серьезным дефицитом (3 миллиона тонн нефти из Румынии и Венгрии и 6.6 миллиона тонн собственной добычи и производства синтетического топлива) — к сентябрю же 1944 года, после капитуляции Румынии, нехватка топлива стала в вермахте хронической проблемой. К февралю 1945 года война, по сути, уже была закончена — немногочисленным немецким танкам и автомобилям нечего было заливать в баки; то, что Третий Рейх пал только два месяца спустя — было целиком и полностью заслугой его защитников, в неимоверно трудных условиях весны сорок пятого года продолжавших сражаться за свою Родину.

* * *

В условиях мирного времени Германия, вполне возможно, к 1946–1947 годам вообще бы отказалась от импорта нефти — полностью заменив её в сегменте моторного топлива продуктами синтеза угля; тех полутора миллионов тонн, что добывались на территории Рейха, вполне бы хватало в качестве сырья для нефтехимии, автомобили же и трактора ездили бы на синтетическом бензине и солярке. Ведь тот объём топлива, который бы требовался Германии к этому времени — приблизительно семь миллионов тонн — вполне ложился в предполагаемую производительность гидрогенизационных заводов!

Увы, Третий Рейх был втянут в мировую войну, и все планы избавления от удавки нефтяного импорта рухнули — более того, именно нехватка нефти и стала одной из ключевых причин поражения Германии в этой войне.

А ничего другого быть и не могло — те, кто спланировал вселенский кошмар 1939–1945 годов, очень хорошо знали своё дело…