Толстого нет

Илья Львович. Наша нянька Агафья Михайловна говорила – не старый умирает, а поспелый.

Александра Львовна. Просто мы, Илья, не так живем, как нужно. Надо меньше спать, меньше есть, а главное, каждую минуту своей жизни стараться делать полезное. А то встанешь утром и спрашиваешь себя: «Как бы теперь провести время до обеда?» Или что веселее – покататься на лодке или поехать в коляске?…

Илья Львович (задумчиво). Из меня могло что-то выйти. Но меня погубило это сознание своей незначительности. Я всегда думал, что я глупее, хуже, вреднее, грешнее всех. И никто мне никогда не сказал: «Илья, ты не глупее и не хуже людей». А теперь уж поздно думать иначе…

Пауза.

Александра Львовна. Какой сегодня ясный, легкий день, и какие тяжелые разговоры! И зачем мы все время говорим? Ведь все уже сто раз было сказано… Все наши слова как будто из книг.

Илья Львович. Может, и правда. Нас не существует, а есть какие-то выдуманные персонажи, за которых уже кто-то написал всю их судьбу.

Быстро входит Лев Львович.

Лев Львович. Отец выжил из ума, с ним невозможно иметь дела. Я его спросил – есть ли бумага? Он сказал, что не будет отвечать. Значит, бумага есть.

Александра Львовна (возмущена). Ты так прямо говорил с ним о завещании?

Лев Львович. А что ж, всё молчать? Иначе ничего не добьемся – старик скрытен и упрям, как мул.

Илья Львович (вяло). Не нужно бы этого, Лев. Все же он наш отец.

Лев Львович. Я помню, что он нам отец, но думаю о нашей матери. Для чего же весь подвиг её жизни – переписывание целых томов по ночам, рожденье и воспитание детей, ведение дел всей семьи? Неужели всё это не должно быть вознаграждено? Отчего лавры и деньги достанутся постороннему человеку, который по какому-то капризу забрал себе власть над стариком?

Александра Львовна. Не твое дело судить об этом!

Лев Львович. Отчего же? Папа пожил! Благодаря дневникам, которые теперь в руках у Черткова, все уже знают, как он кутил в молодости. Как продал за карточный долг старый дом, в котором родился. А когда для увеличения своего состояния он скупил дешевые земли у самарских башкир, и потом продал их с многократной прибылью?.. Под старость ему вольно рассуждать о равенстве и воздержании, когда всю молодость он пил шампанское, шил сюртуки у лучших французских портных, волочился за женщинами и держал охоту с лошадьми, собаками и егерями!

Илья Львович. Оставь, Лев. В тебе желчь говорит, а тут нужно решать покойно…

Лев Львович. Я не могу быть равнодушен, как ты! Мне досадно, что мы снова делаемся заложниками его безмерного тщеславия. Ведь он катастрофически уверен, что облагодетельствует весь мир бесплатной раздачей своих сочинений!

Александра Львовна. Я не могу это слушать, я уйду.

Александра уходит.

Илья Львович (раздраженно). Оставь ты эти рассуждения… И тебе, и мне позарез нужны деньги, поэтому мы и сидим тут. (Усмехается.) Караулим. (После паузы.) Скоро и остальные слетятся.

Сцена четвертая. Приступ

Вдалеке слышится шум подъезжающей коляски, голоса. Лев Львович выглядывает во двор.

Лев Львович. Доктор приехал. Мама и секретарь его встречают.

Илья Львович. Отчего-то из всех людей женщинам более всего нравятся доктора и музыканты.

Лев Львович. Чего ж бы ты хотел? Чтоб им нравились земские служащие?

Илья Львович. Я думаю, это оттого, что музыканты все холостые, а доктора все вдовцы.

Илья Львович поднимается, чтобы уйти, но не успевает. Входят Софья Андреевна, доктор, Булгаков. Они разгорячены спором.

Софья Андреевна (обращаясь к доктору). Сыновья наши постоянно нуждаются, Сергей Иванович. Но мужу моему любые хозяйственные траты кажутся швырянием денег. Вот для меня непонятно швыряние денег на переезд за границу каких-то духоборов, о которых мы раньше и не слыхивали – просто затем, чтобы все газеты печатали об этом «благодеянии». Мне кажется, гораздо естественнее жалеть своего Власа на деревне, у которого и дети, и корова умирают с голоду.

Доктор. Вы правы, голубушка, что своим женским сердцем жалеете Власа. Но чтобы помочь этому Власу, нужно изменить и сломать всё наше дурное устройство жизни – рабство мысли, воровство, лень и пьянство… А Лев Николаевич борется именно с этим.

Лев Львович (громко, перебивая). Я где-то прочел, что русский народ в год пропивает около миллиарда рублей.

Булгаков (с горячим задором). Лев Николаевич говорит, что всё дело в религиозном сознании. Без него в России настанет царство денег, водки и разврата. Но я не согласен! Вера не может излечить пороков. Я считаю, что вера – это что-то успокоительное, вроде морфия.

Доктор. Вы, студенты, не умеете верить в Бога. А не умеете из упрямства, от обиды: не так создан мир, как вам надо.

Лев Львович. Лично мои убеждения таковы, что русский человек, особенно дворянин, не может не веровать. Знаете ли, как говорилось в старину: дворянин за веру – на костер, за царя – на плаху, за отечество – на штыки…

Илья Львович (негромко). А за двугривенный – под стол, петухом кричать.

Булгаков невольно прыскает со смеху.

Лев Львович (с вызовом). Над чем вы смеетесь, господин студент?

Булгаков (растерянно). Мы с Александрой Львовной вчера нашли ежа… Дети прислуги посадили его в ящик и закрыли досками, а сверху положили камень, чтобы не убежал. Но он ночью сдвинул камень и выбрался.

Софья Андреевна. Ежи необыкновенно сильны.

Доктор. В России теперь два лагеря, как этот еж и эти дети. Одни арестуют, а другие подлежат аресту.

Лев Львович. Тюрьмы необходимы. Без тюрем наши мужики нас же пожгут и перережут!

Илья Львович(желчно). Странно, что они до сих пор этого не сделали… Теперь сухое время, везде лежит хлеб, ничего не стоит бросить спичку.

Софья Андреевна. Бог с тобой, Илья! Как можно этими вещами шутить…

Илья Львович. Я не шучу… Они бьются из последних сил, чтобы прокормить детей, скотину, а мы полотно на рубашки в Голландии заказываем, устриц из Брюсселя. Когда мы в саду обедаем, а мимо проезжают мужики с сеном – что вы, не смотрите в их лица? Там же все их мысли написаны – взять бы вилы да благословить в живот…

Доктор. Вольнодумные речи, Илья Львович.

Лев Львович. Однако, равенство хорошо на словах, но устроить его на практике невозможно. Наш отец первый тому пример. А если все мы пойдем пахать землю и доить коров, то, прости меня, цивилизация со всеми её достижениями полетит к чертям.

Илья Львович. Оставь, Лев! Что тебе цивилизация? И в чем она – в железных дорогах, тюрьмах, газетах, медицине? Так и пускай это всё летит к чертям, я не возражаю.

Доктор (со смехом). Вот и медицина не угодила!

Илья Львович. Простите, доктор, но я вместе с нашим отцом не верю в медицину. Все эти порошки и вещества, бродящие в организме… Мне кажется, это одно из заблуждений нашего времени. Вроде чудотворной Иверской иконы, которая в самом деле может исцелять тех, кто подвержен самовнушению.

Доктор. В таком случае, во что же вы веруете, дорогой мой?

Илья Львович (хмуро, убежденно). В то, что каждый человек свободен умереть когда и как ему вздумается.

Лев Львович (перебивает). А я вот думаю, что равенство и свобода – совершенно неестественное состояние для России… Недавно прочел недурной роман, как где-то, кажется, в Аргентине, чуть не сто лет продолжалась революция. Все жители так измучились, что когда появился, наконец, диктатор, перевешал всех зачинщиков и водворил порядок, так его прямо возвели в боги. Так и у нас явится какой-нибудь новый мессия, наставит на каждом перекрестке виселиц и пулеметов, водворит порядок, и ему ещё, пожалуй, памятник в Кремле воздвигнут.

Софья Андреевна. Доктор, хотите земляничного киселя?

Доктор. Спасибо, голубушка, я бы выпил с удовольствием.

Софья Андреевна. Я сейчас позову Сашу, она вам принесет.

Небольшая пауза.

Доктор. Отчего же? Ей совсем не нужно утруждаться.

Софья Андреевна. А вы напрасно, доктор, не цените Александру. Я сама понимаю, что она уж не очень молода и некрасива, но она добра, умна… У неё и приданое есть – деньгами и землей, хоть она и говорит, что хочет все раздать крестьянам.

Доктор. Бог с вами, голубушка, зачем мне это знать? Пойду наверх, проведаю нашего больного.

Доктор уходит. Илья Львович тоже берет свою шапку.

Лев Львович. К чему эти заигрывания с доктором, мама? В вашем возрасте… Наряжаетесь для него, шоколад покупаете! Пирожные из кондитерской!

Софья Андреевна. Что же мне, замарашкой ходить? Я для себя самой наряжаюсь. А шоколад для Саши, она любит.

Илья Львович. Я чаю пить не буду. Приду к обеду.

Лев Львович. Ты в деревню? Я с тобой, Илья.

Илья Львович и Лев Львович уходят. В гостиной остаются Софья Андреевна и Булгаков.

Софья Андреевна. Как Левушка стал похож на отца! Та же глупость, ревность и упреки. Какие романы, в мои-то годы! Смешно. (Пауза.) Мне сказали, Валентин Федорович, вы все утро рыбу удили?

Булгаков. Нет, ходил пешком на станцию. Сколько у вас тут разных цветов в траве, я и не видал таких.

Софья Андреевна. Раньше Лев Николаевич дарил мне полевые цветы. Идет с прогулки, и всегда наберет букет…

Доктор выходит на верхние ступени лестницы.

Доктор (очень взволнован). Графиня, голубушка, велите срочно послать за Никитиным.

Софья Андреевна. Что, доктор?! Началось?!

Доктор. Крепитесь…

Софья Андреевна (вскрикивает, бежит наверх). Лёвочка, родной мой, единственный… Прости меня прости!

Доктор уходит за ней. Быстро входит Александра Львовна.

Александра Львовна (тихо, Булгакову). Сейчас, немедленно, возьмите на конюшне лошадь и скачите к Черткову… Скажите – началось, он может ещё застать. Вот, возьмите письма… (Достает из кармана письма.) Отдайте ему.

Булгаков уходит. Входит Илья Львович с небольшим чемоданом.

Илья Львович. Матери нет? И хорошо. Попрощайся с ней за меня, Саша, я уезжаю. Мы здесь как пауки в банке – так пускай одним будет меньше.

Александра Львовна. Он умирает, Илья. Ногти, губы посинели – я видела, это невыносимо!