Святослав Загорский. Закон Севера

– Батюшка. – Ивашка радостно суетился у молчаливого воеводы, готовя его ко сну. Снял тому штаны, рубаху и надел ночную. – Князь-то какой статный, жалко, глаза нет, а так всем вышел. И говорил со мной. – Воевода насторожился и внимательно посмотрел на служку, что собрал грязную одежду и теперь занялся больными ногами, намазывая их вонючей мазью, такой, что глаза горели.

– О чем? – подсказал Твердислав, прищурившись. Ивашка не заметил подвоха, да и рассказал, о чем князь спрашивал и что он ему отвечал. Благоразумно умолчал парень только о серебрянике, полученном от Святослава.

– Подлец, – прошипел воевода, прыгнув на мальчишку сверху. – Я те что говорил, собака безродная? – Парню прилетело тумаков, и он, закрывши руками голову, заголосил:

– Батюшка-а-а, – за что снова схлопотал по шее и повалился в ноги.

Воевода стянул штаны со служки и отвесил по заднице звонких шлепков.

– Не бейте! Батюшка, не бейте! – выл Ивашка, стараясь прикрыть срамное оголённое место, но воевода остановился и не бил уже.

Парень затих, стараясь оглянуться через плечо на Твердислава, но снова получил оплеуху, уже не такую, как раньше, только чтобы отвернулся. А Чермный тем временем раздвинул тощий зад, и тут холопа опалила такая боль, что он и закричать не смог. Какого угодно наказания мог ожидать Ивашка, но не такого! Парень забыл, как дышать. Закаменел от грубости, горел от срамных воеводских вздохов и боялся, боялся хоть как-то рассердить Чермного больше, не смея даже пошелохнуться.

Закончивши с наказанием, воевода погнал прислужника прочь, строго-настрого наказав молчать как рыба, иначе повторит адскую муку. В штанах было мокро и болело так, что Ивашка забрался в дальний угол на кухне, да там и притих до самого утра, беззвучно глотая слезы, пока не забылся беспокойным сном.

Глава седьмая

Святослав склонился над маленькой запиской, которую хотел отправить с утренним голубем. Она была засекречена тайными письменами, придуманными с княжичем, когда они детьми дружили при дворе, где за князьями был великий пригляд дядек и нянек, а секреты они могли доверить токмо друг другу. Княжич со Святославом выросли, а смешливый детский язык пригодился в военных походах и сослужил им не раз.

В дверь поскреблись, и сначала Святослав подумал, что это мышь али крыса шебуршится в углу, но когда звук повторился, отпёр. На пороге стояла босая Софья, потупив взор. Коса расплетена, и огненный волос палантином закрывал женскую спину ниже задницы. Лицо девицы горело соблазнительным румянцем, а от неё самой пахло луговыми травами. Князь вздохнул, понимая, зачем пришла красавица.

– Иди спать, Софья. – Святослав попытался закрыть дверь, но рука девушки удержала её.

– Не гони меня, князь. Я не могу вернуться в свою опочивальню.

Князь подождал, пока с гордо поднятой головой дочь воеводы зайдёт в комнату. Посмотрел на лёгкую летнюю рубаху, надетую на девичий стан, что не скрывала округлую грудь с большими темными сосками да курчавость внизу. Тяжело вздохнул.

– Ложись в кровать, мне надобно поработать. – Князь кивнул в сторону не разобранной постели.

Софья забралась под одеяло и замерла там. Святослав какое-то время читал записи, донесения, что имели отношения к хозяйственной деятельности, а также рекомендации московских строителей по выбору и обработке древесины для возведения крепостных стен.

Когда кровать прогнулась под тяжестью князя, Софья съёжилась и замерла не дыша. Ждала. Но через десять минут Святослав захрапел, будто не было у него красной девицы под боком. Дочь воеводы поворочалась, сон не шёл. Так переволновалась, а тут на тебе, не захотел её князь. И вроде радоваться надо, что и пальцем не тронул, но в глубине души засела в девице обида, что не по нраву пришлась. Что поутру батюшке сказать? Ведь наказ его не выполнила.

Ей виделись и травы, и лесок, и речка, и мягкая улыбка князя, что склонялся над ней для горячего поцелуя. Она засмотрелась в его единственный глаз. Уродство портило красивое лицо Святослава, но потом она обратила внимание на зелёную листву в единственном оке, его прямой длинный нос, золотые кудри волос и небольшую бороду. Сильные руки, волнительный разворот плеч почти в сажень, и только губы князя подкрались к её оголённой груди, как Софья подскочила на кровати, сгоняя наваждение ото сна, что разбередил и сердце, и чувства.

Светлица встретила её залитым солнцем и пустыми углами. Пыль взмывала вверх. Оседал неприятный осадок на сердце при воспоминании о вчерашней обиде. Надо будет тятьке что-то сказать, да сначала у мамки спросить, как лучше поступить.

В это время князь уже гремел металлом во дворе, разминая молодецкую силу. От вчерашнего хмеля в голове гудело, и на вечер запланировали баню. Переодевшись после утреннего разбега, они вышли на берег и по рекомендации воеводы проехали в лесок, оценить качество дерева.

– Ну что, княже? – спросил Чермный, встретив князя, когда тот возвратился с долгой прогулки.

– Добро, добро, воевода. Хороший лес. – Князь спешился, Трофим уже был рядом, чтобы принять коня да осмотреть двор, чтобы приметить черных в мехах мужика за спиной воеводы.

– Позволь представить тебе Никиту Головомоя. – Чёрный, как сам черт, кожа темнее обычного и такие же кудри на голове, Никита низко поклонился Святославу, загодя сняв головной убор.

Трофим со Святославом переглянулись. Знамо в эти дни за Никитой будет установлен служка для пригляду.

– Он приехал, чтобы взять обещанное северянам на заготовку пушнины, мяса да рыбы, – пояснил воевода. – Но о том давай говорить ещё.

Святослав ни слова не проронил, лишь быстро зашёл в светлицу, где праздновали накануне, хотя кипело у молодца. Непрост воевода, ох непрост. Никак не отвяжется от князя. Поперёк приказа так и норовит пойти. Тяжело с ним придётся, опасаться такого надо, мало кто до его лет доживает на такой должности, а этот вот сидит крепко, да чувствует князь и сообщников везде имеет, не только в его городе, среди отцовской стражи. Та, видать, и напела воеводе о неожиданном приезде Загорского. То с тем он позже разберётся.

Налили чарки, Трофим по обыкновению проверил, что вкушает князь. Воевода в этот раз даже не обращал внимания, терпеливо ждал, пока закончат со странным обрядом. А как только налили князю борща, да разносолов поставили на стол, то заговорил.

– Я, князь, прости меня старика, хотел бы ещё раз тебя поразмыслить не отказывать северянам в оплате. – Тут воевода стрельнул глазами в Загорского, ожидая гневную речь, но Святослав молчал, внимательно слушая рассказчика. Твердислав следом продолжил, осторожно ступая словами, чтобы не возмутить беспокойства князя и иметь возможность договорить до конца: – Ты, княже, я смотрю, сильный. Бравы твои воины да в бою горячие. Может, и армия за спиной в городе твоём стоит, обученная да готовая выступить. А ежели снять охрану с крепости твоей? …

Тут воевода помолчал, давая князю ещё раз оценить собственные силы. Ведь знал, что сосед Загорского, князь Чубанский, своей волостью по самой кромке княжеской крепости стоял и давно посматривал на луга старого князя, даже сватал за того дочь, чтобы выдел себе какой обеспечить, но не успел. А теперь, когда новый князь будет в городе стоять, ему только военным походом идти, и не посмотрит он на светлого князя, найдёт повод. Знамо, князь основное войско снимать с города не намерен, иначе пришёл бы сюда с ним сразу. Так кумекал воевода, когда не сомкнул очей своих всю ночь, размышляя, как при новой власти ему в рост пойти.

Чермный подождал немного, пожевал кончик седых усов и продолжил:

– Стал быть, армия твоя большая, коли туземцы пойдут – отобьёмся. А ежели разом и туземцы, и сосед нагрянет, а тут северяне? Народ смурной, нашим обычаям незнаком. Горделивый люд, кое-где наглый и все время поперёк власти идёт. Но живём мы с ними мирно и за то покупаем по хорошей цене пушнину, мясо да рыбу, коли они в добыче лучше нашего крестьянского лежебоки, который полгода в поле работает, а остальное время любит на печи бока греть да баб жмакать.

Воевода перевёл дух, заметил, что князь в голове уже сообразил и теперь с интересом слушает Чермного, и воодушевился.

– Ежели мы выполним соглашение, выплатим им за подготовку к лютым зимам нашим, да окромя люд северный попросим помощь оказать, им-то это только на руку. Нет любви у них с чужаками, давние счёты, черт сломит почему, да только повелось то ещё со времён, когда эти земли вашим прадедом не были завоёваны. Они только рады будут, что встанет крепость, и подсобят на заготовке леса по приемлемой цене. Всю зиму отработают с нами. А там ты, княже, решишь, захочешь ли на следующую зиму с тем головой дружбу водить али сам справишься. За это время успеешь осмотреться. Моё дело малое, я выполню любое твоё распоряжение, вот и Никиту отправлю к северному голове с твоим ответом. Но хотел бы сказать, что, ежели с северянами мир не закрепить, то с голоду можем опухнуть в следующем году. Все дальние села, что зерно нам несут, лежат в аккурат с границей их лесов, да и в кольчуге по болотам да по кочкам не побегаешь. Так что, княже, ты подумай, а потом Никите скажем, какой ответ везти в северный край.

– Добро, воевода! – не сразу ответил князь. – Благодарствую за науку твою да опыт большой. Завтра ответ тебе дам. А сейчас пойдём в баню бока погреем.

Глава восьмая

Софья секретно наблюдала из-за угла, как князь выбегал и прыгал с высокого бережка в Яузу с разбега. Покраснела, когда увидела его во всей силе молодецкой. Большим князь оказался не только в плечах. Красив Загорский, и повреждённое лицо не портило его мужскую стать. Она даже как-то пообвыкнулась с уродством и перестала его совершенно замечать.

Святослав, проплыв туда и обратно, развернулся к берегу, приметил, как мелькнули за углом девичьи юбки, ухмыльнулся и воротился к раскалённой печке. Всю хвору вышибала баня из тела, напряжение, давала наслаждение не токмо стану, но оздоравливала и дух.

Разозлился князь до воеводы, что старик хитро поменял дело, как ему захотелось, но решил позволить Твердиславу пока вертеть делишки у него под носом, раньше выучив науку, что враг должен быть не только рядом, но стать учителем, чтобы познать глубоко сильные стороны да выведать, какие слабости есть у того. Не стал князь тянуть Чермному с ответом до утра и ещё до бани разрешил отправить Никиту до племенного головы с оплатой. Да просил, чтобы выяснили, сколько северян могут помочь лес валить да сколько это станется для княжьей казны. Поэтому воевода даже стал улыбаться князю, чего раньше не замечалось, а когда засоловел от пива пенного, что пили в бане, то отпросился пойти в опочивальню, так как не уснул накануне до полуночи, в мыслях волнуясь, как там гости расположились. Князь ещё подумал, что не о гостях переживал Чермный, а гадости планировал, и с лёгким сердцем отправил проворного старикашку отдохнуть. Рассудив, что пока тот спит, то можно, по крайней мере, не ждать появлений новых подлянок.

Когда князь вернулся распаренный да намытый в свою светлицу, по лицу Трофима понял: там его дожидаются. Софья, как и вчера, стояла посредине комнаты в рубахе. Только теперь в княжеской рубахе, большой для неё. Оголённые крутые бедра, грудь, что хорошо была видна в разрезе, предназначенном для широкого мужского стана, и тот же взгляд. Словно она, как и её отец, испытывали князя на прочность.

Святослав шумно втянул воздух и свёл брови, зараз шагнул через комнату к девушке. Та не смутилась, продолжая прямо смотреть на князя. Лишь раз не выдержав, опустила взгляд, заметив, что налилось мужской силы у князя.

Святослав откинул волосы девушки назад, медленно снял рубаху, разглядывая нагую красавицу. Провёл рукой по шее, по груди, наслаждаясь мягкостью изгибов. Коснулся курчавых волос и пальцем повёл дальше, чувствуя, как задрожала девушка. Понял князь, что по нраву пришёлся дочери воеводы. Не отшатнулась от смелой ласки Софья, только румянец на щеках стал сильнее.

Святослав надавил на плечи, опуская дочь воеводы на колени, продолжая цепко наблюдать за неуверенностью движений. Откинул полотенце, что опоясывало его. И тронул выпирающей частью тела губы девушки. Та, поколебавшись, разомкнула их, впуская князя. Хоть оно и противоречило девичьей натуре, но назад дороги нет. А то, что князь такими извращениями страдал, так то, наверное, в их Московии и не такое принято, а у Софьи наказ от отца строгий – порадовать князя. Хотя и стал этот наказ для неё через стыд столь интересный. Сердце зашлось и стучало в ушах, разгоняя кровь и заставляя девушку желать доселе неведанных вещей. А особливо, чтобы Святослав её срамно трогал.

Князь заметил, как рука девушки метнулась вниз, понял: ей тоже тоскливо и томления тела невыносимы стали для красавицы, поднял с колен. Забросил на кровать, да не давая опомниться, накрыл своим телом, теперь захватывая в плен губы, что дарили ему радость минуты назад, и завладел девушкой, заставляя ту вскрикнуть от боли да от испуга.

Смелой оказалась Софья, хоть впервые легла с мужчиной, и от этого князь стал нежнее с девушкой, называя ласковыми словами да целуя её в грудь, плечи. Не торопясь побыстрее получить мужское удовольствие да забыться в дремоте, услаждал её до тех пор, пока не забилась она в руках его птицей да, крича в голос имя князя, не притихла, поражённая силой чувств, страшно влюбляясь в ту секунду в этого мужчину. Только опосля закончил и князь, но семя подарил Софьи не в лоно, а заставил снова лобызать интимное место.

Уснули они крепко, сплетя ноги и руки.

Глава девятая

Никита прислушался. Тёмный лес в этот раз молчал. Только слышно было, как тревожит верхушки старых елей непокорный ветер, как завывает в дуплах, превращаясь в страшный вой. Конь его тоже навострил уши и повёл из стороны в сторону, будто чуя близкого хищника. Мужчина дёрнул поводья, заставляя животное следовать за ним далее. Как чувствовал, что не надо выходить на ночь глядя в долгую дорогу до северян.

Места глухие. Лихие люди часто прятались на болотах, подальше от власти да от преследования за грязные дела. Обычно не боявшийся ни человека, ни зверя Никита напрягся, следуя внутреннему чутью, вынул из ножен укороченный меч. В лесу обычным военным не с руки, замаха хорошего не получится, а этот малый и нож отобьёт, и пузо от верха до низа пропорет, да ещё топор с собой, не токмо чтобы рубить сучья на растопку огня, а и кинуть в кого с разгону.

Сейчас при Головомое в мешках находилась половина казны всего тракта. И задумал же воевода заварушку с князем. Ходил Никита всегда один, чтобы не привлекать внимания к тому, что везёт. За время, проведённое в таких переходах, случалось всякое, но никогда Никита своего не отдал, выполнял наказ воеводы до конца, а то, что при этом погибал иногда народ, мало волновало слугу.

Волосы на затылке встали дыбом, и конь его, груженный с боков, заржал, видимо, разделяя чувства правой руки воеводы. Никита прислушался, смотрел в одну сторону, догадываясь нутром, откуда исходит угроза. Потом повёл глазами по округе и почувствовал передвижение стороннего наблюдателя. Хрустнула недалеко ветка, как раз позади того места, откуда он шёл. Никита с обнажённым мечом чуть присел, готовый в любую секунду наброситься на случайного хищника. Но минуту-другую стоял. Тишина все давила и давила. А потом страх сняло, будто обошла Головомоя стороной великая погибель, и легче стало дышаться.

Первой приметой опустил голову конь, пытаясь в замёрзшей земле отыскать живую травинку и пожевать. Гукнула сова, как знак, возвращая обычное движение леса. Никита, не решаясь далее испытывать судьбу, поторопился и к утру вышел к северному поселению.

Речка Язва шумно журчала, перекатывая камни, перетирая друг о друга, превращая их в красивые по форме кругляши. С противоположного берега доносились крики людей, занятых приготовлениями ко дню, лаяли собаки. В тумане, таком же холодном, как и сама река, сложно было рассмотреть дома северян.

Сколько домов у племени в деревне, Никите знать не позволили, запуская только к дому головы да гостиному двору, что стоял возле края берега речки, которая разделяла его и северян. Он дождался, пока к нему выйдет плоская лодка.

Мужик перевязал глаза коню, чтобы тот не взбрыкнул да не прыгнул в воду, и перевёл гружёного вороного на плот. Хмурый северянин в волчьих мехах поприветствовал его, и они тронулись в деревню.

А на той стороне его уже встречал голова, именуемый Ярёмой Злым, его старшим сыном Бурым да названной дочерью Осинкой. Никита уважал гордое племя, что особняком держалось от основного населения и хранило свой древний уклад. Охотники и рыболовы знатно выделывали кожу, меха и были отменными лесными воинами да следопытами.

Женщин у них держали за равных, а детей воспитывали общиной, не деля на своих и чужих, поэтому была ли Осинка родной дочерью Ярёмы или приёмной, того Никита не знал, но был тайно влюблён в кареглазую красавицу. Та взаимностью не отвечала, а по их закону нельзя склонять женщину насильно к браку, иначе Никита давно бы украл её.

Головомой хотел переманить Осинку к себе на большой тракт, рассказывал о просторных светлых избах, красивых нарядных платьях, да та только смеялась, отвечая, как можно на тряпку да камни цветные променять свободу. Так и остался Никита ни с чем, залечивая сердечную рану случайными связями с местными девками посговорчивее.

Обнявшись, голова пригласил Никиту в землянку без окон, если не считать дырку сверху, куда уходил дым от огня, что разводили прямо в середине одной комнаты. Там, расположившись на полу, Никита без предисловий передал два мешка серебра, которые не считая северяне скинули в углу, как мусор. Особого волнений о цацках не испытывал этот народ, но вот с удовольствием расплачивались с местными за муку да закупали кузнецкие изделия, ножи, топоры да наконечники для стрел. Никита, памятуя наказ хозяина, рассказал Ярёме про князя Святослава, что задумал на реке строить крепость.

Голова, пока мужик вёл беседу, раскурил костяную трубку, в которую они вкладывали травы, что знали только северяне, одурманивая себя, и передал её гостю.

– Так ты хочешь, чтобы я назвал цену к той, что князь озвучит, и ту часть передал воеводе? – уточнил голова, понимая, к чему вёл Никита.

– Воевода надеется, что в честь долгой дружбы…

– Ничего не говори про дружбу, воевода через реку пропускает торговлю нашими женщинами! А вид делает, что не имеет с работорговцами дел общих! – Тут Никите крыть было нечем, и он замолчал, предпочитая затянуться из трубки местным зельем. Медовуху али пиво северяне не пили, но вот как продирала трава самого Головомоя, так лучше бы они пили. Хмель не вызывал таких странных видений, которые он испытывал каждый раз, раскуривая трубку с головой.

Через несколько минут, а может, и часов, кто же разберёт, сколь прошло, Ярема ответил согласием.

– Спросить ещё хотел, – добавил Никита, разглядывая Осинку, что сидела в мужских портках, нагло раздвинув ноги, да окидывала Головомоя хитрым взглядом. – Не было чего этой ночью?

Бурый схватился за такой же короткий меч, как у Никиты. И только то, что Осинка да Злой свисли у него на руках, спасло Головомоя от гибели.

– Ты…. Шо… Знаешь?.. – Бурый тяжело изъяснялся на общем языке, оттого понять его было сложно. Слово взяла Осинка, перебив мужика.

– Ночью прирезали у нас двоих дозорных, одной из них была возлюбленная Бурого!

– Опять чужеземцы? – предположил Никита. Язык заплетался, а у девушки неожиданно ожили и поползли волосы вверх, он поморгал, понимая, что такого случаться не может взаправду.

Осинка покачала головой, чужеземцы ходили до них только с одним: красть женщин. И если наплывали, то вырезали полдеревни разом, уводя в полон тех, кто не успел спрятаться в лесу.

– Чужеземцы тут ни причём, они металлом режут. А тут… раны на шее рваные, как от зверя, и что хуже всего – крови в телах убитых нет совсем, словно те испиты досуха.

Живот Никиты перевернулся, значит, отвёл его бог от великой беды. Он рассказал голове о том, что испытал ночью, да и не стал утаивать про убийства, что давно случаются в его краю.

– Так ты же говоришь, что убийцу поймали?

– Я так тоже думал, что поймали, только получается, что их двое? – Никита с трудом собирал мысли, для него привычнее выполнять приказы, но долгое общение с воеводой научило думать да размышлять наперёд. Поэтому он взял время на обдумывание, что же тут произошло.

– Скорее всего, что взяли вы снова не того! – поддела Осинка, гладя Бурого по голове. У здоровяка в глазах стояли слезы, и по поведению можно было заметить, что он наяву благодаря траве видит живую возлюбленную перед собою. Разговаривает с ней. В общем, жутко это все было для Головомоя. Они ещё какое-то время сидели рядом с Бурым, чтобы тот пришёл в себя, и только потом Никиту повели в гостевой дом, где уже постелили постель, да предложили еду. Голова остался со своими детьми один.

– Осинка, – подытожил Ярема. – Ты пойдёшь искать мести.

Бурый вскочил, в полубреду выкрикивая:

– Я пойду! Пойду!

– Нет, – отрезал голова. – Ты направишься в горы. К деду за помощью. Время забыть разногласия между северными народами. Скажи ему готовиться к войне! Не просто так появился здесь князь, намечается что-то!

Бурый пригорюнился, пряча скупые мужские слезы в кулаки.

Никиту, наконец, отпустило, и голова перестала дурно кружиться. Отведав мяса, он расположился спать и почти заснул, когда почувствовал, как к щеке прикоснулась холодная рука. Открыл глаза и обрадовался, увидев, что к нему пришла Осинка. Только северяне могли так передвигаться в лесу, что их не замечали даже звери, а дивчина эта была лучшей из лучших следопытов.

– Ты возьмёшь меня с собой, – проговорила она, скидывая портки да меховой зипун. Рассматривая тоненькую женщину, представшую во всей красе, мужик подивился, как точно описывает гибкий стан имя северянки. Не помня себя от радости, Никита кивнул, в ту минуту согласившись бы продать даже черту душу. – Говорить с князем буду. – Головомой тряхнул головой, останавливая возбуждение, когда к нему пробился смысл условий.

Заметив переменившегося в лице Никиту, Осинка успокаивающе заявила:

– Я иду за убийцей, а ты мне будешь кровный помощник и друг, а он, – она кивнула на Бурого, что хмурым стоял на входе в землянку, – станет тебе отныне братом.

Договорив это, северянка стянула штаны с Никиты, что как вкопанный застыл и боялся пошевелиться, задумавшись, а не травяной ли это морок и ему причудилось. Но прикосновение губами доказали: с ним это действительно происходит! Только одно его опечалило на мгновение перед тем, как оседлала его Осинка: Бурый поцеловал девушку совершенно не по-сестрински, в губы. И не ушёл, как только они стали потеть от движения тел, а, наоборот, сняв шубу, присоединился, лаская Осинку со спины.

– Ему сегодня требуется утешение, – приголубливая Бурого, пояснила Осинка, целуя поочерёдно то Бурого, то Никиту, и впервые в своей жизни Головомой любился втроём.

Глава десятая

Уже который день воевода просыпался в хорошем настроении, его даже не раздражал Ивашка, что с кислым лицом прислуживал. В глазах холопа потух этот радостный свет, с лица сошла идиотски раздражающая улыбка, и Чермному это принесло удовлетворение. Ещё не раз он ловил парня ночью в темных углах да заставлял целовать острие, награждая сильными тумаками, если парень по неопытности задевал телеса воеводы случайно зубами. Ещё не раз проводил наказание для служки со словами, что наука требует повторений.

И если Ивашка чах день ото дня, круто изменилась у него судьбинушка, то Чермный, наоборот, весь подобрался. Случаем воротилась позабытая человеческая радость, когда хотел отпороть холопа за длинный язык. Ярость неожиданно для воеводы пробудило сокрытое, стыдливое. Казалось, вернулось к Твердиславу не только регулярное мужское желание, но и молодость, а болезнь, мучившая в последнее время, отошла на задний план.

Теперь он иногда сопровождал князя в его ежедневных выездах верхом. Святослав тоже расположился к воеводе. Интересовался о жизни тракта, историями самого Чермного. Спрашивал совета. И, слава богу, не справлялся пока ни о душегубе, что все ещё сидел в темнице, ни обстоятельствами смерти его отца, уделяя время только строительству да заготовкам к зиме.

Дочке Софье воевода пожаловал перстень с красным камнем, добытым им при набеге на татарского хана. Долго выклянчивала его дочь, когда малой была, а теперь заслужила. Прислуга говорила, что князь призывает Софью каждый раз, и уж чего он там такого делает, что кричит она от сладострастия в голос ночами, воевода догадывался. Но про то слуги молчали и притязаний али сплетен не вели, потому как знали: ежели кто сболтнёт про девку, что живёт с мужчиной во грехе, так сам на верёвке болтаться будет в назидание остальным.

Князь тоже пребывал щедрым до его дочери и, когда привезли пушнину от северян, скупил столько соболя, что справили Софье шубу, да такую, что и у светлой княгини не сыскать.

Северный голова оказал содействие, и Никита ездил к ним ещё раз: внести плату рабочим, что уже махали топорами да выкладывали срубленный лес вдоль реки, чтобы по весне начать стройку.

Так, за разговорами дошли они до села Домны, что с перевода древнего языка означало «рожь». Бескрайние поля успели покрыться глубоким снегом. Здесь было гораздо холоднее, чем в Пересеченском тракте. Остановились они в известном кабаке.

Завидев знатных гостей, Гусак сначала побледнел, всплеснул руками, перекрестился и позвал домашних, чтобы быстрее вышли встречать светлых князя да воеводу. Слух о том, что в кабаке Гусака сидит князь, за мгновение раздуло по селу, и вот уже во всех окна виднелись зеваки из тех, кому внутри места не хватило али не пустили, так как рожей не вышли.

Тут же сидел знатный болтун Хорвач, заводя сказку страшильную про лекарку, что сгубила старого князя да после смерти восстала из могилы и теперь, как вурдалак, рыщет в поисках крови свежей.

– Как взвоет лекарка, как накинется на мужика… – Глаза Хорвача вращались бешено, показывая на соседе, как вурдалачиха обрушилась на запозднившегося с кабака мужа.

– Ты чего, воевода, так побледнел? – спросил Чермного Святослав. – Оказывается, батюшку моего лекарка сгубила, а не зверь лесной?

Воевода странно крякнул да перекрестился: