Опасное задание. Конец атамана

Загородка уходила в сторону от виллы, но затем поворачивала и постепенно приближалась к боковой террасе с прямоугольными колоннами, наверху которых висели такие же, как в аллеях, разноцветные бумажные фонарики. Горели из них лишь два крайних.

— Здесь тихо надо ходи, шуми не надо, — опять еле слышно произнес Чжу-хе и пролез в похожую на нишу, оплетенную зеленью калитку. За ней была высокая сплошная стена.

Думский понял, что они очутились с противоположной стороны от главного входа в виллу.

— Веланда ходи. Веланда все видно. Там жди. Моя скажи, когда атамана хочу домой.

Поднялись на веранду, заставленную кадками с остро пахнущими деревцами. Бока веранды, словно коврами, увиты густым плющом. Из-за него сочился свет.

— Вот та люди атамана, — осторожно раздвинул Чжу-хе зелень.

Думский через его голову заглянул в образовавшуюся щелку и возле одной из стен большого, ярко освещенного зала с шатровым потолком, на возвышении, за столиком увидел плотного человека в генеральских погонах. У него было мясистое лицо с тупым подбородком и уходящие далеко назад залысины по краям широкого лба. Рядом q ним, то сворачивая, то раскрывая огромный веер и обмахиваясь, развалилась, облокотись в кресло, гора жира.

— Толстый китайза называйся Да У-тай, губелнатол, — пояснил Чжу-хе и, сплюнув под ноги, добавил: — Шибка сволось. Атамана нада одна велевка веси.

В зале танцевали. Столько белых офицеров сразу в одном месте, Думский не помнил, когда и видел. Ему показалось вначале, что кроме них, никого больше и нет. Но постепенно он стал различать и тех, на ком не сверкали погоны, кто был одет в штатские костюмы, купеческие поддевки. А трое или четверо были в очень смешных пиджаках, у которых сзади болталось по два суживающихся книзу хвоста. Зато впереди эти пиджаки были настолько кургузыми, что не закрывали животы, выставляя наружу не то исподние рубахи, не то белые жилетки. Савва никогда до этого не видел фраков. Вернее, забыл, что видел. Эти четверо курили почему-то одинаковые, толстые, как поленья, цигарки.

«Вот какие они сигары-то!» — подумал Савва. Людей с такими сигарами во рту он видел на афишах в Питере и в журнале «Нева».

Вдоль стен, наблюдая за танцующими, на низеньких стульчиках сидели китайцы. Некоторые из них в темных шелковых халатах, похожих на поповские подрясники. Это сходство дополняли широкие, как юбки, рукава.

«А это кто? — Думский чуть расширил щелку в плюще. — Так то же Салов. Ах, гад! Ах, гад! Улизнул тогда. Ну, погодь, сука», — Савва сжал кулаки и даже скрипнул зубами.

В это время его за плечо тронул Махмут. Рука у Махмута слегка подрагивала и была горячей. Думский понял, что это означает.

Из боковых дверей, ведущих в зал, вышел полковник Сидоров. Он подошел и сел рядом с атаманом по другую от Да У-тая сторону.

— Ниче, доберемся и до энтого гада тоже, — Савва ласково тронул за локоть Махмута. — Ниче.

Он снова прильнул к щели. Не отрываясь, глядел в ярко освещенный зал и Ходжамьяров.

— Выдь-ка на терраску, — шепнул ему вскоре Думский. — Как там возле конюшни, не слыхать ли чего? Вроде там шумнули сейчас. Может, Алексей влипнул? Чего-то болит за него душа.

А Сиверцев в это время лежал под навесом в обнимку с вконец захмелевшим подхорунжим Иваном Телешевым и врал ему про станицу Белую, «где красная падаль, поди, жилы повытягивала уже из отца с матерью», и грозился отомстить за них сполна, когда вернется вскорости на Кубань.

Телешев растрогался и всхлипывал. Он был тоже с Кубани.

Рядом, на постеленном брезенте, приканчивал вторую бутыль остальной атаманский конвой.

— Ты, казак, прямо в точку угадал. На такую кумпанию натакался, — с трудом выталкивая из охрипшей глотки слова, говорил подхорунжий.

— А че! Гулять так гулять, — таращил осовелые глаза Сиверцев. — Господа-то вон гуляють. Ну, а мы рази хуже? Я, братишка, понимаешь, завел тут кралю, куфарочку однуё. Она, значится, меня и снабждает. А несть-то, знаешь, куды? Я бы разгрохал эти бутыли о лесину какую-нибудь. Я, ить, уже крепко лакнул.

— Видать. А все же сопля ты, хочь и лычки на тебе, — объявил вдруг неизвестно на что рассердившийся Телешев.

— Но, но, — насторожился Сиверцев.

— Вот те и но. Я куды хошь такую-благодать упер бы и не сплеснул. Первач же настоящий. Шпирт, можно сказать, не ханжа тутошная.

— Упер бы?

— Право слово упер. И сосал бы его один на один, а ты! — и Телешев недоумевающе вскинул руки. — Будто задобрить нас вздумал.

— Нужна мне ваша доброта, как собаке пята нога, — обиделся Сиверцев и высвободился из объятий подхорунжего.

Кое-кого из конвоя уже сломил накрепко сон. Постепенно храпа под навесом становилось больше.

— Ну-к, я пойду. Можо ишшо у Глафирки пострелю на опохмелку. А?

— Давай вместях, — попытался встать на ноги Телешев.

— Не, — остановил его Сиверцев. — Она одного меня уважает.

— Дуй тогда, ладно.

— Не то, может, хватит? Вдруг вас затребуют сопровождать.

— Какой там. Атаман наш, ежели до даровой рюмки дорвется, ране чем под утро не вылезет из стола. Завсегда перед утром уезжаем.

— Може, хватит все же?

— Иди, ежели старшой по званию приказывает.

Сиверцев с трудом засунул в торбаза бутыли, постоял, пошатался и пошел, выписывая вензеля ногами. Его почему-то упорно заносило в сторону конюшни, где у коновязи стояли полторы дюжины коней.

Когда Алексей пробрался сквозь них, двенадцать подпруг были надрезаны и держались на «волосках». Теперь стоило ухватиться за луку — и седло сразу же сползет под брюхо лошади.

«Пусть теперь догоняют в случае чего».

Вскоре Сиверцев добрался до речушки и, потягивая цигарку, умостившись среди друзей под брезентом, рассказал им, как важнецки погулял с атаманским конвоем. Уже схлынула мотыльковая метель, очистилась река. В который уже раз за короткое время из ее прибрежных кустов поднималась одна и та же стайка диких уток и со свистом, рассекая темь, проносилась мимо, в гущу ночи, шарахаясь и от освещенных окон губернаторской виллы, и от гремевшей там музыки, а Думский и Махмут все еще не давали о себе знать.

Вторая половина ночи

Махмут осторожно спустился с веранды и, неслышно ступая, пошел вдоль заборчика. Начинался дождь. Шум вдали нарастал, доносились отдельные слова, выкрики, ругань. Махмут прислушался. Шум шел не от конюшни. Ссорились у ворот. Стало ясно: что-то не поделила кучерская братия. Можно было поворачивать назад, однако, Махмут не торопился это сделать. Он стоял, наблюдал за нарастающей силой дождя, и в душе у него крепла уверенность, что все сегодня складывается как нельзя лучше. Даже дождь. Что недалек уже час, когда атаман и полковник Сидоров, пошатываясь, подойдут к коляске и плюхнутся на ее сиденье. И многое тогда в благополучном исходе всей операции будет зависеть от него — Махмута Ходжамьярова. Ему предстоит теперь занять место на козлах пролетки, потому что он лучше других знает подступившую к губернаторской даче рощу и все избороздившие ее вдоль и поперек многочисленные дороги. В такую темную ночь среди них нетрудно заплутаться. А надо будет как можно скорее проскочить вдоль поймы, миновать стороной болото и выбраться в степь.

Махмут перебрал и восстановил в памяти весь путь через рощу: сворот, который надо пропустить, чтобы не очутиться в ловушке — там дальше непролазная топь, кусты джиды, которые следует оставить только правее, спуск к речке прямо на мост, идущий между двумя, похожими на верблюжьи горбы холмами, и незаметный, сразу за мостом второй сворот, который приведет к небольшому топольнику — за ним уже степь.

И еще вспомнил почему-то Махмут секретаря укома партии Ивакина, его слова, сказанные полгода назад. Ивакин вручал ему тогда партийный билет. И слова он говорил обычные, уже неоднократно слышанные от других. Но в тот раз они прозвучали совсем иначе и запали в душу с особой силой.

«Ты теперь коммунист, Ходжамьяров, — говорил секретарь укома. — А знаешь, каким человеком должен быть коммунист? Это, брат, такой человек, который жизнь отдаст без боязни за большевистскую правду, за дело мировой революции. Вот как! Потому гляди, проверяй себя на том».

«А если именно сегодня потребуется отдать жизнь ради победы революции. Как тогда? Сможешь?» — спросил себя Махмут и, подумав так, содрогнулся и от созревшей в душе готовности не остановиться ни перед чем, и от больно уж непривычной своей неожиданностью такой мысли. Шум за воротами понемногу стихал, зато усиливался дождь. Махмут пошел к веранде.

В это время Дутов, проглотив очередную рюмку коньяка и раздавив языком ломтик лимона, от чего лицо у него сморщилось и на нем резче проступили морщины, уверял Да У-тая, что никогда не гонялся за властью, за почестями, никогда не нарушал и не собирается впредь нарушать этот свой принцип, как и свое честное офицерское слово.

Сидоров прислушивался к этим заверениям атамана, и по его лицу скользила мимолетная, тонкая, как бритвенное лезвие, усмешка. Полковник думал: «А кто, не поделив власть, предал Анненкова, бросил его целиком, со всей армией, на съедение красным? Кто открыл фронт, удрав через Джунгарские ворота сюда, в Синцьзян? Не поступи ты таким образом, атаман, кто знает, возможно, большевикам не удалось бы так скоро разбить Виктора Семеновича».

Сказать, о чем думал, Сидоров не мог, не смел. Дела у него пока были неважные. Атаман держал его при себе в черном теле и все отделывался одними обещаниями назначить командующим ударной армейской группой из четырех конных корпусов. Но с каждым днем Сидоров все больше не доверял Дутову. Атаман же не замечал насмешки Сидорова, наклонившись вперед, продолжал говорить о будущем России. Он, когда хотел привлечь к себе внимание, всегда упирался медвежьими своими глазами в переносицу собеседнику и сверлил его ими, как буравчиками, сейчас он ими сверлил Да У-тая. Тот отклонялся назад, но никуда деться от атамана не мог, да и не хотел, видимо. То, что говорил Дутов, его интересовало. Атаман доказывал, что России нужен новый повелитель, который навел бы на ее земле порядок, пронесся бы по ней от края до края, как божья кара. И он, боевой русский офицер, атаман Дутов, если ему помогут по-настоящему бывшие союзники в войне с Германией, как они это обещают, возьмет на себя такую миссию. Возьмет, потому что иначе нельзя, потому что просто невозможно смотреть без содрогания, как вчерашние быдла, выкурив законных владельцев, хозяйничают в их родовых имениях.

— И самое страшное, самое неприятное, — все ближе и грознее надвигался Дутов на губернатора, — это то, что никто нигде не может быть спокойным, пока в России не потушен очаг пожара. Большевистская зараза проникает всюду. Вон уже в Германии что творится? А в Венгрии? И у вас здесь скоро начнет поднимать голову всяческая рвань, способная только плодить нищих да грабить. Не исключено, — указал атаман плавным жестом руки на одну из стен дома, — что и у вас запылают такие вот дачи и поместья уважаемых людей.

Да У-тай соглашался и часто кивал. При этом помпон на его черной круглой шапочке, прикрывающей макушку головы, мотался при кивках взад и вперед, а щеки губернатора тряслись, как рыбное желе в тарелке.

— Плавильна, нада тушити пожала, — втягивал в себя сквозь сжатые зубы, как сквозь сито, воздух губернатор.

В это время оркестр заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Сегодня в знак особого своего расположения Дутов выделил для бала своих музыкантов.

Да У-тай, вскинув голову, замер. Он очень любил русскую музыку. Даже больше, чем китайскую, но особенно он любил этот вальс.

…Пласет, пласет мать лодная, Пласет молодая жена. …Пласет вся Лусь как один селовек, Лок и судьбу кляня. Пусть гайолян нам навьивает сны, —

тихонько подпевал губернатор.

— Холосо, осень холосо, — вздыхал он упоенно, сложив на животе пухлые, с короткими пальцами руки, длиннющие ногти которых, чтобы не поломать их, были упрятаны в специальные чехольчики. Глядя на эти чехольчики издали, Думский долго не мог понять, что за рогульки нацепил себе на пальцы губернатор. Савва продолжал неотрывно наблюдать за столиком атамана.

Вот Сидоров поднялся со стула, отошел в сторону и стал разглядывать танцующих. Вскоре к нему торопливо подбежал какой-то офицер и что-то сказал. Полковник даже отшатнулся от него.

Это резкое движение Сидорова отдалось вдруг тревожным толчком прямо в сердце Думскому, и, хотя все, казалось, было как и прежде: гремел оркестр, позванивали от него стекла веранды, танцевали пары и атаман то запрокидывал голову, глуша рюмку за рюмкой, то, наклонясь к Да У-таю, плавными жестами обеих рук что-то доказывал ему, — а ощущение, будто случилось нечто непредвиденное, с каждым мгновением росло все больше. Легкие шаги возле веранды заставили насторожиться еще сильнее, хотя Думский был уверен: возвращается Махмут.

Ходжамьяров приблизился и стал рядом.

— Недалеко увидел сейчас двоих, — сказал он тихо, — раньше не видел их на том месте. Один солдат, за кустами не разглядел хорошо, какой он. Вижу только — прячется. Другой офицер. Шептались они долго, потом офицер в дом побежал, солдат тоже побежал к воротам и скрылся. Не плохо ли? А?

— Почему так думаешь?

— Сам не знаю. Побежали оба быстро. А если наших увидел или услышал чего-нибудь и сказал офицеру?

— Он не от реки шел?

— Говорю, в кустах прятался.

— Гляди! Не тот ли из двух?

Махмут прильнул к щели в плюще.

Перед Сидоровым стоял офицер в летней черкеске. На ее рукаве виднелась черная повязка с белым черепом и перекрещенными костями.

— Он, — уверенно шепнул Махмут.

Офицер подал Сидорову пакет. Тот надорвал его, вынул письмо и стал читать.

Даже на таком большом расстоянии, на каком находился от террасы полковник, оба увидели, как его красивое холеное лицо сковала хищная гримаса.

Дочитав письмо, Сидоров, схватил офицера за плечи и что-то коротко бросил ему. Офицер, козырнув, побежал из зала, расталкивая танцующих, а Сидоров направился к атаману. Он был совершенно трезв.

На веранде появился Чжу-хе.

— Плоха, шибыка плоха. Ваша столона пылохой люди сюда ходи. Атаман сейчаза мыного солдат зови. Атаман знай колияску, сяду не хочу. Да У-тай сывоих солыдата посылай. Тут савысема билизко китайска солыдата казалыма живи.

— Эх, растак его-так, — Думский рванул из-за пазухи лимонку, но тут же опомнился: «Полно китайцев, губернатор… Возникнет конфликт… Крейз строго предупреждал, чтобы не пускать здесь в ход оружие».

— Ваша нада беги. После наша кыласна командила сыкажи, когда узнавайла, какой люди ходи атамана.

Чжу-хе махнул рукой, давая понять, чтобы Думский и Махмут следовали за ним. Он провел их новым путем к аллее, которая шла прямиком к реке, пожал торопливо обеим руки, сверкнул в темноте белозубой улыбкой и, сказав:

— Нисиво, товалисы, нисиво. Длугой лаза делай надо, — исчез среди кустов джиды.

Схватка

До Койсары оставалось еще далеко, когда стал отчетливо нарастать топот погони. У тех, кто догонял, лошади были свежее. А ночь уже заметно редела, и все больше яснели дали. И скоро весь отряд будет виден как на ладони. По топоту и шуму, накатывающему сзади, Думский старался определить число преследователей и с лихорадочной поспешностью, отбрасывая один вариант за другим, прикидывал, что можно предпринять, чтобы немедленно оторваться, уйти от погони и у Койсары заманить ее под оставленный в засаде пулемет. Принимать здесь бой нельзя, невыгодно, можно потерять половину взвода: слишком неравны силы. Да и место такое, что ни сманеврировать, ни укрыться негде. Ни кустика, ни рва. Один только объемистый валун торчит впереди, возле дороги. Думский взглянул на него и вдруг привстал на стременах. Глаза у него радостно блеснули.

— Сиверцев, Ходжамьяров, — подал он команду, — схорониться за камнем. Задержать, насколько смогете, белую сволочь. А когда спешатся, залягут, кидайтесь нам вдогон.

У Сиверцева и Ходжамьярова были такие кони, что догнать отряд им не составляло особого труда: лучшие на всю округу, не знающие устали степные скакуны.

— Догоним, — бросил уверенно в ответ Сиверцев, спрыгнул с лошади и первым пристроился за камнем. Соскочил, срывая на ходу драгунку, и Махмут.

Тянул предрассветный ветерок. Каемка неба над горами уже набухала густой синевой. И тут, из этой синей полутьмы раннего утра, на бугор перед валуном вымахнул вдруг один из преследователей. Его подавшаяся вперед напряженная фигура, черточка карабина за спиной, околыш фуражки — четко и остро прорезались на фоне посеревшей степи.

Сиверцев узнал во всаднике подхорунжего Телешева. Он скакал охлюпкой.

— А, протрезвел. — Сиверцев приложил к плечу винтовку и выстрелил. Подхорунжего будто ветром сдуло с коня. А на холм по инерции выскочило еще несколько конников. По ним полоснул Махмут, затем снова Сиверцев, и двоих снова смыло на землю.

— Засада, вертайсь. Рассыпайся по-одному. Ложись, — послышались выкрики, и бугор опустел.

Прошло какое-то время, прежде чем из-за бугра застучали, похожие на хлопки бичей выстрелы и, тонко посвистывая, высоко и густо стали буравить воздух пули.

— Не видят из-под бугра ни нас, ни камня, — шепнул Махмуту Сиверцев и, полузакрыв ладонью рот, неожиданно громко закричал: — Эскадрон, готовь гранаты. — Немного переждав, подал новую команду: — Чирков, Евсеев, на левый фланг к эскадронному, живо, по коням! — и толкнул Махмута.

Вскочив в седла и поддавая коням в бока стременами, они понеслись навстречу начавшей полыхать заре. Вскоре белые обнаружили, что за эскадрон был перед ними. Но пока коноводы подавали коней, Сиверцев с Махмутом оторвались от них больше, чем на версту. С первого же увала, на который они выскочили, увидели в сизоватой дымке Койсары и свой отряд. Он подходил к аулу вдоль оврага, а наперерез ему из ущелья растекался в лаву полуэскадрон беляков.

Махмут вначале даже не поверил этому. Неоткуда было взяться с этой стороны белым. Но он тут же вспомнил, что от губернаторской дачи на Койсары идет еще одна дорога. Она намного короче той, по которой ему пришлось уводить отряд, и идет эта дорога через Солоничиху — большое русское село возле Кульджи, до отказа набитое дутовцами. Конечно, полуэскадрон явился оттуда. Сейчас он врежется отряду во фланг и сомнет его. Думский, видимо, даже не подозревает, что ждет его.

— Эгей! Эгге! Обходят, — замахал руками Махмут и выстрелил. Заорал изо всех сил и Сиверцев, хотя знал, что никто на таком расстоянии ни его, ни Махмута не услышит. Но случилось просто невероятное. Отряд будто подчинился окрику и круто свернул в сторону.

— Под пулемет их Савва повел, — обрадованно закричал Сиверцев. — Ох, и прижмет он их, ох, и дадут им сейчас! Ох, и дадут! — На том месте, откуда свернул в сторону отряд, осталась почему-то одна коляска. И было непонятно, почему ее бросили.

— Значит, приметил Савва белых зараньше! — наклонился к Махмуту Сиверцев.

— Приметил, — согласился Махмут. Оба уже не сомневались, что успеют добраться до Койсары раньше, чем их настигнет идущая по следу погоня. Она уже вылетела на бугор, позади. Сиверцев оглянулся. Мимо его уха слабо пропела на излете пуля. Еще одна прошила воздух над головой.

— Пригнись! — крикнул ему в это время Махмут. Он заметил, что конь под Сиверцевым припал на заднюю ногу. «Подбили», — эта мысль, резанувшая по сердцу, приостановила на миг дыхание, кинула по спине холодных мурашей.

Понял, что произошло с конем, и Сиверцев. Он растерянно посмотрел на Махмута, но сразу же спохватился и заорал начальническим тоном:

— Жми дальше. Не ждать меня. Приказываю.

Но, встретив бешеный взгляд товарища, осекся.