Опасное задание. Конец атамана

— Рассказывай, — попросил он, как только за женой захлопнулась дверь.

— Привет тебе от русского начальника, рахмет передал за помощь, — принимая из рук брата пиалку, сказал Махмут.

— Это который в стекло смотрит?

— От него.

— У нас говорят, он в это стекло всех врагов сразу видит, никуда не денешься, если он поглядит. Правда это?

Такая молва шла о Крейзе среди казахов, проживающих за кордоном. Впрочем, и в окрестностях Джаркента степняки говорили про начальника УЧК то же самое.

Махмут рассмеялся.

— Лупой стекло называется. Плохо видят глаза у Крейза.

Аманжол недоверчиво потряс головой.

— Нет. Ты, наверно, не знаешь.

— Крейз тебя в гости ждет.

— Правда? — Аманжол обрадовался, но тут же, как бы устыдившись этой радости, уже спокойнее добавил: — Время придет, погощу у него. Хочу поглядеть, как там у вас казахи живут. Очень это нам знать надо.

— А откуда у тебя четверо ребят? Двое было, — вспомнил Махмут.

Аманжол вначале помолчал, затем трудно, с болью заговорил:

— Кдыргалия у нас убили. Сидор застрелил, полковник, собака. Вот Кдыргалия ребят взял. Что поделаешь, друг мой был.

— Сидоров, говоришь, застрелил?

— Сидор. Десять джигитов отправил из аула в землю.

— За что? Вы же на их стороне живете.

— Не верит Сидор никому. Вы, — кричал он на нас, — все туда, на большевиков смотрите, всех вас надо на одной веревке повесить… Вот тогда и пристрелил он Кдыргалия, тот скот ему не отдавал.

— Ну, а власти? Чего китайские власти Сидорова поважают. Почему им вы не жаловались?

— Жаловались. Губернатору бумагу писали. А ему что делать? Белых вон сколько тысяч собралось здесь. Все аулы, все деревни заняли. Их кормить надо. А где губернатор столько корма им возьмет? Вот он и молчит, делает вид, будто не видит, как Сидор для корма своих солдат скот у нас, казахов, отнимает.

— Ничего. Скоро белые другими станут.

— Откуда знаешь? — насторожился Аманжол.

— Да так, — уклонился от прямого ответа Махмут.

— А может, когда назад побежите, сколько-нибудь винтовок нам оставите?

— Нельзя. Губернатор узнает про наши винтовки, шуметь будет. На всю землю крик поднимет.

— У нас немного-то винтовок есть, — шепнул заговорщически Аманжол, наклонившись к Махмуту. — Если Сидор придет, стрелять в него будем, а потом всем аулом к вам через Хоргоску уйдем.

— Уходите, — согласился Махмут.

— Ты с порлеткой чего будешь делать?

— Да видишь, — Махмут замялся.

— Не доверяешь? — с обидой в голосе спросил Аманжол. — Или мы не братья? Почему, когда товар через Хоргоску таскал, верил Аманжолу?

— И сейчас верю. Только не мой это секрет, поэтому не могу сказать. Знай одно. Большое дело помогаешь нам сделать. Всех людей касается, казахов тоже. Много матерей не будет по убитым плакать.

— Ну, ладно, не говори, — успокоился Аманжол. — Я немного догадываюсь сам. — И, многозначительно подмигнув, он добавил: — Теперь ложись, спи.

— А сюда никто не придет?

— Кто знает. Я на сеновале тебе постелил. Там можно спрыгнуть к речке. Услышишь, чужой появился — уйдешь. На берегу посидишь. Позову, когда надо.

На хрустящем, пахнущем степью сене Махмут пролежал почти до вечера, пока не побежали по земле косые тени, не прокричал где-то на окраине аула ишак.

Во дворе появился Аманжол.

— Пошли, — позвал он, кивнув на дом.

В той же комнате, где пили чай, теперь их ожидал бесбармак. Оба принялись за него с завидным аппетитом, захватывая пригоршнями разваренное мясо, собирая пальцами на ладонь листики пропитанного жиром теста. Запили бесбармак душистой сурпой и отвалились от опустевшего блюда.

— Сейчас порлетку прикачу. Смотреть будешь. За двором сеном засыпал порлетку, — сказал, поднимаясь с кошмы, Аманжол.

— Пойдем вместе.

— Она легкая, один притащу. Ты здесь будь.

Вскоре Аманжол на руках вкатил за оглобли во двор отливающую лаком высокую рессорку.

— Вот, гляди. Кому подарить ее задумали, сильно обрадуется. Сто раз рахмет скажет, — зацокал он восхищенно языком.

— Не знаю, обрадуется ли! — рассмеялся Махмут. Он понял: Аманжол считает, будто коляска приготовлена какому-нибудь важному лицу в подарок за какие-то особые услуги.

А Аманжол снова исчез. Появился он, ведя в поводу двух коней. Оба поджарые, рыжей масти, с подстриженными гривами, у обоих передние ноги перетянуты белыми бинтами, на обоих легкая с набором выездная сбруя.

Махмут понимал толк в лошадях. Он долго не мог отвести восхищенного взгляда от этой пары, косившей на него диковатыми, налитыми кровью глазами.

Вдвоем они быстро запрягли коней, Махмут забежал в дом, простился с женой Аманжола, которая не могла привыкнуть к горячей дружбе мужа с Махмутом — ведь он же уйгур, этот Махмут, а не казах. Почему они называют друг друга братьями? Выйдя из дому, Махмут забрался в пролетку и натянул вожжи. Кони нетерпеливо заплясали. Аманжол выдернул у ворот слегу.

Когда Махмут лихо подкатил к месту у лога, где его должен был ждать отряд, то вначале подумал, будто не там свернул с дороги. Но, услышав условное покашливание, тихо свистнул в ответ.

Его окружили.

— И откель только берется подобное великолепие, — обойдя запряжку, с нескрываемой завистью сказал Думский.

В надвигающихся сумерках кони отливали черненой медью.

— Знатнецкий выезд!

— Аж жалко поганить об атаманову задницу.

— Троим бойцам и пулеметчику Харламову остаться здесь, — подал команду Думский. — На бугре, за аулом, где давечи показывал, окопаться и ждать нас хучь тыщу лет. Может, погоня будет, так понадобитесь прикрыть с тылу, пока мы коней в ауле менять станем.

Четверо отделились от строя.

— Остальные ма-арш!

Отряд двинулся. Теперь Махмут повел его напрямик степью. Позади отряда пара рыжих коней легко катила лакированный экипаж.

На перевале

Туча, на которую в ожидании перемены погоды поглядывал Думский, обошла стороной аул, скатилась к горам и зацепилась за их хребты. Почти черная от жгучей синевы молния расколола небо. От удара грома вздрогнули и поползли вниз осыпи. По кручам уже хлестали мутные потоки воды. В нос бил густой запах хвои, корней деревьев, цветов.

Саттар соскочил с коня и повел его в поводу. Начинался спуск. Тропа, пересекавшая глинозем, сразу осклизла. Мышастый упирался, мотал головой и, оседая на задние ноги, испуганно всхрапывал. Он потерял на подъеме заднюю подкову, и одна нога у него съезжала по глине к обрыву, за которым исчезла тропа. Мимо, спасаясь от оползней, пронеслись по распадку два рогача и исчезли в ельнике.

Саттар растерялся отчасти и не знал, что делать: двигаться дальше опасно, надо бы переждать, пока схлынет ливень, но из-за горы не видно, какой участок захватила туча. А если дождь не прекратится в течение получаса! Если не стихнет хотя бы немного? Тогда последний крутой поворот на спуске у пропасти может уйти оползнем вниз. А с ним уйдет вниз и тропа. Тогда придется возвращаться. И Саттар уже начал жалеть, что позарился на этого мышастого жеребчика, а не заседлал своего неторопливого гнедка. Тот бы лучше вел себя на горной дороге.

Мышастый натягивал повод.

— Э, шайтан! — кричал на него Саттар. — Сроду, видать, по горам не ходил.

Потоки воды, падая с круч, выворачивали с корнями пихты и корежили их, ломали, как спички. Гремели, скатываясь в пропасти, вместе с комьями глины большие валуны.

Саттар решил все же проскочить поскорее «Чертов язык». Так он назвал в прошлый свой переход, когда провожал в Кульджу Салова, самый крутой изгиб тропы, повисший над пропастью. По нему надо было двигаться, прижимаясь вплотную к скале, и стараться не смотреть вниз. За «Чертовым языком» ливень будет уже не страшен. Ущелье там уйдет в сторону.

— Эгхе, эгхе! — подбадривал Куанышпаев жеребца. Он его вел теперь на всю длину повода, да еще вытянув руку, чтобы если мышастый поскользнется, так не сбил бы мордой с кручи.

Вот и «Чертов язык». На самой его середине конь задел за скалу переметной сумой и поскользнулся. Он долго и отчаянно выкарабкивался назад на бровку, раздирая в кровь ноги, и надсадно хрипел. Саттар тащил его за повод. Так вдвоем они бились до тех пор, пока не истратили все силы. Тогда мышастый протяжно, с присвистом вздохнул и опустил голову. Мелькнула на миг оскаленная морда с выпученными, готовыми лопнуть от напряжения глазами и исчезла где-то внизу. Саттар прислонился к скале и долго стоял, прижавшись к ней и не замечая, что небо уже прояснилось, что проглянуло солнце, а гром перекатывался где-то уже далеко за хребтом. Ему все еще казалось, будто не в пропасть, где исчез мышастый, он заглянул сейчас, а в свою собственную жизнь заглянул, и ничего в ней не обнаружил. Это было совершенно новым и неожиданным ощущением. Постепенно оно сменилось приступом глухой злобы. Саттар злился на себе за то, что оплошал, на Чалышева за то, что он ни с чем не станет считаться и никогда не простит, если не успеть предупредить атамана. А как предупредить? До Кульджи теперь и за трое суток не добраться. Невольно вспомнилось все, что делал для Чалышева. А ради чего? Саттар даже встряхнул головой, чтобы отогнать подальше ненужные мысли. Он понимал, что слишком далеко зашла его дружба с Алдажаром. Столько принято ради этой проклятой дружбы на себя, столько натворено дел, что отступать уже совершенно некуда. За все, что сделал, уже ничем не расплатиться. Разве только жизнью.

Но отдавать жизнь Саттар не собирался. Наоборот, он верил, что Дутов выполнит обещанное, отдаст Чалышеву весь Джаркентский уезд. А тогда кое-что и ему, Саттару Куанышпаеву, перепадет. Эта надежда вела его за собой вот уже два года.

Все тише шумели по крутякам потоки, проглянуло солнце, и сразу стало припекать. Саттар повел плечами. Ливень накрепко прихлестнул к лопаткам ставшую тяжелой и липкой гимнастерку. Придерживаясь за выступы, он осторожно перебрался за изгиб, прошел немного дальше, сел, разулся, выжал портянки, надел снова сапоги и достал кисет с зеленухой. Но в кисете было сырое месиво. Сунув его назад в карман, Саттар быстро пошел по тропе, полого сбегавшей с перевала. Там, внизу, верстах в четырех от подошвы хребта, притулилась мыза старого опиумщика-дунганина Кадырбаева. У него есть конь. И если Кадырбаев дома, а не уехал в Кульджу, тогда все будет в порядке.

В междугорье заходила новая, подсиненная с краев туча, но не она теперь беспокоила Саттара. Его преследовала новая мысль: а что если Чалышев совсем не собирается выполнять своих обещаний?.. А в памяти уже возникла метнувшаяся фигура Алдажара там, в юрте Токсамбая, когда он захватил его врасплох, и Алдажар быстро спрятал за спину бумажный сверток.

Тогда он не придал этому никакого значения. Но сейчас все стало вдруг понятным. Это же деньги прятал тогда Алдажар, деньги, которые получил от Токсамбая и половину которых должен был отдать ему. А вместо этого принялся уверять, что не получил их, что денег нет.

«Так вот как начинаешь оплачивать дружбу, князь! Вот как!» Саттар даже приостановился. У него хищно дрогнули усы. И в то же время он знал, что все равно и впредь будет выполнять любые распоряжения Чалышева. От этого он злился еще больше, злился на свое собственное бессилие, на ливень, на сгинувшего мышастого.

Прижав к бокам локти, Саттар побежал по тропе. Над ней кучерявилось легкое облачко, она подсыхала. Подсыхала и одежда Саттара, от нее тоже поднимался еле приметный парок.

Бал у губернатора

На загородной вилле правителя Синцьзяна, в десяти верстах от Кульджи, этим вечером беспрерывно гремела музыка. Яркий свет, вырываясь из всех окон, падал на посыпанные золотистым песком аллеи с подстриженным декоративным кустарником, на клумбы с цветами, на развешанные всюду разноцветные, похожие на светлячки бумажные фонарики. Он скользил по стоявшим у дома тополям, окрашивая каждый листочек на них в необычные сизовато-белые, серебристые, красные цвета, и терялся в густой кроне могучих карагачей, джиды, вербника. Там, куда свет не достигал, накапливалась темно-зеленая чернота. За ней, казалось, уже ничего не было и не могло быть.

К главному входу дачи время от времени подкатывали экипажи, коляски, линейки, рессорки, ходки. С них то медленно и важно, то торопливо сходили гости и исчезали в глубине застекленной цветными стеклами длинной террасы.

Одна из аллей под прямым углом сворачивала в лесной частокол, пересекала ложок и спускалась к небольшой речушке с топкими, заросшими красноталом и осокой берегами. Здесь-то, под береговым откосом в самых густых зарослях куги, где пошумливал легонький ветерок, и укрылся со своим отрядом Думский. На морды коней, чтобы какой-нибудь из них не заржал, надели торбы с овсом. Сверху на заросли опрокинулась звездная полость. И звезды, казалось, передвигались, менялись местами и шипели. На самом деле шипела мотыльковая метель. Это над водой носились белые бабочки. Их было так несметно много, что все они вместе и видом своим, и шумом напоминали поземку.

Над краем неба поднялись три ярких звезды. В народе их зовут «кичигами», по ним обычно определяют время.

— Не пора? — спросил Сиверцев, прислушиваясь к гремевшей на даче музыке.

— А чего ж, вроде, можно трогаться. — Думский достал трубку, спрятался ненадолго за фартуки в коляску, прикурил там и после нескольких торопливых жадных затяжек убрал трубку в карман. Остальные курили под береговым откосом, загородив себя куском брезента, натянутым на колья.

Махмут подал Сиверцеву засунутые в сшитые из тонкой мешковины торбаза две четвертные бутыли с водкой. Тот осторожно приладил их — одну за спину, одну спереди.

— Удачи тебе, Алеша.

— Ни пуха, как говорят.

— Желаем, — раздались тихие голоса из-под брезента.

Сиверцев пошел разыскивать конюшню, заранее покачиваясь и что-то неясно бормоча под нос.

Думский, глядя ему вслед, сказал с завистью:

— Эк, как важнецки хватил!

В ответ раздался многоголосый, но сдержанный смех. Савва спохватился, смущенно кашлянул в кулак, подал знак Махмуту. И они вдвоем пошли через лесок к даче. Там, в сторонке от террасы, у деревянного забора, где буйно поднялась крапива и откуда были видны парадный вход в дом, главная аллея, ворота, за которыми смутно угадывались экипажи гостей, они затаились. От ворот еле слышно доносился говор кучеров. Теперь оставалось ждать, пока с террасы не спустится невысокий китаец в длинном халате. Он должен будет пройти где-то здесь.

А пока по аллее расхаживали часовые. Гремела музыка, текла ночь, короткая летняя ночь, когда вечернюю зарю, не дав ей отполыхать до конца, сменяла яркая утренняя зорька. Но Думскому казалось, что этой ночи не будет конца. Его беспокоила мысль: здесь ли Дутов. «Мало ли, мог не приехать».

Китаец вырос словно из-под земли. Маленький, узкоплечий, похожий на подростка. Даже было непонятно, откуда он взялся так внезапно.

Думский и Махмут отпрянули и пригнулись.

— Твоя не бойся. Моя Чжу-хе. Моя твоя холосо знай, — зашептал китаец.

Думский приподнялся над крапивой и потребовал коротко:

— Говори пароль.

— Можно палоля. Салпинка есть, нада?

— Даленбы двадцать кусов возьмем, — ответил Думский, вглядываясь, насколько позволяла темнота, в незнакомое лицо китайца. Но лицо его разглядеть было невозможно.

— Атаман здесь?

— Здеся атаман, здеся, — закивал Чжу-хе. Толкнул Думскому маленькую горячую руку и подал знак следовать за ним. Наклонившись, он юркнул в небольшую узкую щель в искусно сплетенной из прутьев плотной, как циновка, загородке.

«Так вот откуда он вынырнул как из земли!»