Опасное задание. Конец атамана

Рядом вымахнул на берег Думский.

— Ну и подсунули нам переводчика, — буркнул он, сердито отплевываясь и отжимая с себя воду. — Конь оступился, а он за узду ухватился и тянет. Чуть не утопил животину. Да конь, видать, умный попался. Враз его сбросил и под себя. Насилу я его вытащил.

— Куанышпаева, что ли?

— Кого же больше. Его. Вон, волокут.

Махмут вспомнил, как Думский сам отстаивал кандидатуру Саттара, и усмехнулся.

Два красноармейца тащили из воды Куанышпаева, третий вел в поводу упиравшегося коня.

— Ты чего, впервой в седле? — надвинулся на Саттара всей своей тушей Думский, как только тот выбрался на прибрежный откос.

— Конь плохой. По ровному месту бежит, плавать боится, не умеет совсем плавать, — сокрушенно вздохнул Саттар. — Не мой конь, — и вдруг схватился за голову, кинулся к воде. — Ой-бой, фуражку утопил.

— Куда, дурень, — удержал его за полу гимнастерки оказавшийся рядом Сиверцев. — Вот она, твоя фуражка.

Происшествие развеселило всех. От Хоргоски взяли направление к горам. Дорога пошла труднее, но Махмуту здесь был знаком каждый, цепляющийся за вылизанные ветрами валуны карагач. Сотни раз пробирался он по этим местам с притороченными к седлу, ценившимися китайцами на вес золота сайгачьими рогами, вязким, как крутое тесто, опиумом. А возвращался с чесучой, даленбой, сарпинкой, чудесной выделки шелковыми коврами, цибиками ароматного чая.

Карабкается на крутяк, тяжело поводя боками, конь, горбится над головой, рассыпая звезды, край неба, и Махмут невольно настораживается. Ему кажется, будто за ближним камнем его, как когда-то, поджидает таможенная стража и что сейчас жикнет у него возле уха первая пуля, обдаст ветерком… И еще оказывается, пуля свистит так же, как плеть. А за камнем стоит не таможенник. Там притаился Токсамбай. Махмут знает: это всего-навсего воспоминания, но прогнать их не может. И Токсамбай, задыхаясь от негодования, кричит:

— Кто позволил тебе, ишак облезлый, поганый пес, вонючий батрак, нищая тварь, поднять глаза на мою дочь!

Свистит камча, но свистит, рассекая воздух, и железный кулак Махмута.

Токсамбай нюхает носом вытоптанный ногами людей и конскими копытами кусочек степи возле юрты. Никто еще и никогда не осмеливался поднимать на Токсамбая руку. Удар ошеломил его, он даже не пытается подняться и ползет к юрте на четвереньках, смешно хрюкая горлом. А к Махмуту уже бегут джигиты бая. Их не меньше десяти. Невдалеке стоит заседланный конь Токсамбая. Отвязывать его некогда. Взмах ножа — перерезан чумбур, и уже свистит в ушах встречный ветер.

Хороший у Токсамбая скакун, быстрый, но пуля еще быстрее. Одна жикает над ухом, вторая обжигает плечо.

— Не уйдет. По коням. Догнать, — слышит Махмут за спиной.

И все же он ушел, и след его затерялся в степи.

А затем встреча с Митькой Кошелем, рыжим и вертким, как угорь, детиной, с наглыми навыкате глазами. Этот умел где лестью, где посулами, а где и показной щедростью заставить других гнуть на него хребет. Много мест переменил за недолгую свою жизнь Кошель: был он и грузчиком, и официантом, и канатоходцем в цирке, и домушником. О его делах не скоро утихнут разговоры в том же Ташкенте, откуда он, поссорившись с дружками, перебрался в Джаркент и занялся контрабандой.

Правда, Кошель в свою очередь тоже старался для других, для того же Салова (о чем Махмут и не подозревал). Салову и доставались самые большие барыши от торговли контрабандными товарами, а не Махмуту и не Митьке. При этом Салов не подставлял голову под пули таможенных. Он ничем не рисковал, посылая таких, как Махмут, за кордон. И когда контрабандисты попадались, купец был в стороне: товар-то немеченый, на нем не написано, чей он. А если пойманный скажет, то кто ему поверит, кто посмеет затронуть всесильного Салова. А кроме того на свете существует взятка. Нет такой беды, от которой бы нельзя было откупиться. Оплошавший контрабандист знал это, поэтому молча выслушивал приговор суда и шел, гремя кандалами, на каторгу. Кошель уже около двух лет работал на джаркентского торгаша. Махмута он приметил сразу и привлек к себе тем, что взялся учить его русской грамоте. Частенько, водрузив для важности на нос очки с простыми дымчатыми стеклами, Митька раскрывал изумительные бесконечные «Приключения Рокомболя» и говорил:

— Ша, Макса, теперь слухай, не дыши.

Дочитав книжонку до конца, он сожалеюще вздыхал, протирал стекла очков и начинал читать все сначала. Так до тех пор, пока от книжицы оставались одни лохмотья. Тогда Митька уходил куда-то и возвращался довольный, улыбающийся. В руках у него было продолжение «Приключений Рокомболя», а зачитанную вконец брошюрку он дарил Махмуту, не забыв показать ему при этом еще две или три новые буквы.

— Вот энта, с загогулиной и тремя подпорками будет «ща», а энта, талова башка, «цы», у ее одной ногой помене. Понял? — говорил, важно сплевывая, Кошель.

— Понял, все понял, — радовался Махмут. Его поначалу увлек сам процесс складывания букв, потом он обнаружил, что узнает слова, и это его потрясло.

Вот получился «дом». Махмут удивлялся: дом же такой большой, а тут всего три буквы! Он складывал еще. Получалась «степь», и еще сильнее поражался Махмут: степь же во сколько раз длиннее, чем дом? А он только две буквы лишние добавил.

Постепенно Махмут стал понимать смысл целых фраз, смысл всего прочитанного. Его жадный молодой ум раздвигал для него границы привычных понятий. И чего только не было в этом новом мире, о котором даже не подозревал, что он существует. Как же было не благоговеть перед Митькой. По любому его указанию Махмут, не задумываясь пробирался, укрываясь, как пологом, темными ночами за кордон.

И однажды наступила расплата. Их было четверо из таможенной охраны, а Махмут один. Они укрылись за валунами на крутяке. Все же Махмут решил не сдаваться. Темнело. Густевший сумрак прошивали выстрелы. Пули то мягко шлепались в кусочек песчаной осыпи, то щелкали о камни, выбивая светящиеся кнуты. Закрапал дождь, и опустилась черная, будто подоткнутая со всех сторон кошмой, ночь. Махмут, отстреливаясь, ползком добрался до коня, сорвал с него седло с притороченным к нему товаром, — не бросать же, захлестнул коню под репицу волосяной колючий аркан, стеганул лошадь, а сам в сторонку за валун.

Таможенники кинулись за убегавшей лошадью. Да разве догонишь сразу обезумевшего от страха коня. А Махмут взвалил на плечи седло, стиснул зубы и пошел. Всю ночь он шел, пошатывался и слабел. На рассвете увидел небольшую русскую деревушку, добрел до нее и свалился у крайней избы с прогнившей тесовой крышей.

Вскоре возле него остановились двое.

— Гляди, Токаш!

— Э, да его подстрелили!

— Бери под коленки, понесем в избу.

— Догадываешься, кто он?

— Ясно. Контрабандист.

Эти двое были: скрывающийся от царских ищеек большевик Василий Рощенко и его друг — защитник казахской бедноты Токаш Бокин, невысокий крепыш с бровями в одну черту и золотистым загаром на обветренных щеках.

Уже на следующий день Василий Рощенко, увидев в руках у Махмута истрепанную донельзя книжонку, удивленно спросил:

— Ты, парень, оказывается, грамотный?

Махмут приподнялся на постели. Он был еще очень слаб от потери крови, у него все еще кружилась голова.

— Немного грамоту знаю, — и, вздохнув, добавил. — Шибко хорошая книга. Уй, какая хорошая.

— А ну, покажь.

Махмут никогда не видел, чтобы так неудержимо, до икоты, до слез, которые бы залили лицо, мог смеяться человек.

А Рощенко вскоре и дышать уже не мог: вытрет слезы, справится с приступом смеха, поглядит на Махмута и начинает хохотать пуще прежнего.

— Никак пятки тебе гость щекочет? — спросил его вошедший с улицы в комнату Токаш.

— Нелегальную литературу я тут обнаружил. Наш Махмут-то, оказывается, читать любит. Вот, погляди, чем увлекается! Говорит, шибко хорошая книга, умная книга.

Теперь пришла очередь смеяться Токашу. Теперь и у него, как до этого у Рощенко, на глаза навертывались веселые слезы.

В тот же вечер Токаш прочел наизусть Махмуту кое-что из стихов Ильяса Джансугурова и Сакена Сейфуллина. Василий Рощенко достал с полки тоненькую книжицу — то был Некрасов — и вслух прочел ее лежавшему на сколоченном из досок топчане молодому контрабандисту.

Нечасто выпадают встречи, которые, как разорвавшийся снаряд, круто меняют все. И все начинается для человека как бы заново — вся жизнь.

Для Махмута эта встреча с Василием Рощенко и Токашем оказалась именно такой. Через полгода он уже не мог вспомнить без улыбки, как по первому знаку Митьки Кошеля пробирался потайными тропами за кордон, как мечтал о таком же, как у Митьки, толстенном перстне с нашлепкой. По совершенно новым, неизвестным до этого Махмуту дорогам повели его Токаш с Василием. Иные распахнули они перед ним дали, иные давали читать книги. И немного непонятный Рокомболь вскоре окончательно выветрился из головы вместе с Митькой Кошелем.

И если иногда все же они вспоминались, то ничего, кроме веселой усмешки, такие воспоминания у Махмута не вызывали; даже казалось, будто не было в его жизни ни Рокомболя, ни Митьки.

— Где будем ночевать? — этим вопросом Думский, как клином, рубанул по прошлому. Махмут вздрогнул.

«Эх, не вовремя окликнул Савва».

Прошлое всегда приводило Махмута к Айслу. Сейчас он тоже думал о ней. Если бы Айслу не была дочерью Токсамбая, если бы у нее был другой отец, с которым можно было договориться и о калыме, и обо всем остальном… Айслу, гибкая, как молодая джида, горячая, как пламя костра…

— Где будем ночевать, — повторил вопрос Думский.

Махмут привстал на стременах, огляделся. Гуще темнота, еще ниже опустилось над головой небо. Его подперли, как стены, расходившиеся в стороны иззубренные вершины двух хребтов.

— Скоро заночуем, — и Махмут повел отряд дальше. В отряде всего тридцать сабель, тридцать отважных бойцов, готовых пожертвовать собой, если будет нужно. Это очень мало и очень много в то же время. Неприметный с виду плосколицый Саттар Куанышпаев был тридцать первым. Он держался в середине отряда.

Последний переход

До границы было рукой подать. Переночевали в глубоком логу, до краев заросшем чингилем и осотом. Когда собрались двигаться дальше, Куанышпаев неожиданно застонал, схватился за живот и побежал к кустам. Вернулся оттуда, лег на траву и, поджав ноги, заохал.

— Чего с тобой, Саттар? — подскочил к нему Думский.

— Живот. Кишки совсем дырявые стали. Лежать надо.

— Нельзя лежать. Ты же понимаешь.

Куанышпаев попытался подняться, но едва разогнул колени, как тут же обессиленно улегся на прежнее место.

— Чего же будем делать-то? — озадаченно вскинул плечи Думский.

Саттар вытащил из-за пазухи тряпицу. В ней какой-то белый порошок.

— Лекарство буду пить, а то совсем помру. Без меня идите. Тут подожду. Обратно побежите, заберете.

— Видать, так и доведется сделать, — после небольшого колебания согласился Думский. — Дожидайся, подберем, мимо не проскочим. — Он заглянул Саттару в самые зрачки, будто в душу хотел проникнуть ему: «Не струсил ли?.. Нет, непохоже», — решил он.

На побелевшем лбу Куанышпаева капельки пота. Губы закушены, в глазах тоскливая боль.

— На-кось еды про запас. — В душе Думский даже был доволен, что Саттар остается. Больно уж ненадежным он показался. «А кто знает, как там доведется действовать, в какой переплет можно попасть. Лучше уж без переводчика».

— Флягу с водой возьми.

— И мою. Пригодится.

Каждый считал своим долгом оставить что-нибудь попавшему в беду Саттару.

— Пить нельзя, есть нельзя, говорю, кишки плохие совсем, — твердил сквозь стиснутые зубы Куанышпаев. Он даже головы не приподнял, когда отряд уходил от него, но как только улеглась поднятая им пыльца, Саттар поднялся, постоял, послушал, подошел к коню, заседлал его и погнал к громоздившемуся невдалеке крутобокому хребту, откуда выплывали еще не проснувшиеся облака. Вместе с ними по небу плыли звезды и проваливались в его глубину, исчезали в наступавшей утренней заре.

В одном из распадков хребта спряталась тайная тропа. О ней не знали ни Махмут, ни Думский, ни Сиверцев. Опасная крутая тропа. Зато она вдвое, даже втрое почти сокращает путь до Кульджи. И к тому времени, как отряд доберется до губернаторской дачи, он, Саттар, сумеет вернуться назад. А главное, ни у кого никаких подозрений не возникнет. На каком месте бросили они его, на том и подберут.

— Ох, и умная у Алдажара голова… Большой человек Алдажар Чалышев, как хорошо обдумал все! — И Куанышпаев обсосал топорщившиеся, похожие на репейник усы. Когда он добрался до подножья перевала, отряд только еще пересек границу.

* * *

Под копытами коней чужая китайская земля. Впереди, ломая горизонт у края ровной, как плита, степи, показались силуэты приземистых домишек.

Махмут вгляделся в них и сказал, обернувшись к Думскому.

— Аул.

— Койсары?

— Койсары.

В Койсарах жил Аманжол, названый брат Махмута. Он-то и должен был подготовить коляску и выезд, который следовало подать атаману вместо губернаторского, как только атаман начнет прощаться с хозяином, и тот отдаст распоряжение подготовить гостю экипаж. Это указание бросится выполнять Чжу-хе. Обязательно он. Такой была договоренность у Крейза с теми, кто за кордоном согласился участвовать в операции. За человека с фамилией Чжу-хе они ручались, как за самих себя. А так как от дачи до конюшни, где обычно стоит губернаторская коляска и где всегда располагается конвой атамана, не меньше пятисот сажен, то подать незаметно экипаж, спрятанный неподалеку от дома, большого труда не составит. Затем надо сделать, чтобы конвой ничего не заметил, хотя бы в течение часа. Здесь все будет зависеть от «урядника» Алексея Сиверцева. Поэтому-то Думский нет-нет и принимался его инструктировать и обсуждать с ним, как следует поступить, ежели дело обернется иначе, чем намечено.

Когда инструктаж уже въелся обоим в печенки, Савва показал на лохматую тучу, будто вытолкнутую чьей-то сильной рукой из-за горизонта, и сказал:

— Может, к ночи еще и погодка подгадает какую бы надо.

Туча шла в сторону аула, прижавшегося своими саманными домишками и крытыми дворами к берегу. Под его обрывом барахталась в тесноте, гремя камнями, маленькая, в темных брызгах, речонка. В горах таяли снега, и, похоже, это речку подзадоривало. А дальше холмистая степь с редким метельником и седым ковылем, в который темными островками вкраплен полынок.

Приблизились к аулу.

— Иди пешком теперь, — сказал Махмуту Думский, — а в случае тревоги два выстрела кряду. И ежели все как надо получится, к заходу солнца выводи лесочку сюды.

Махмут вытащил из переметных сум чапан, легкие ичиги, не торопясь, переоделся и, запрятав подальше наган, зашагал к аулу.

У крайнего к речушке строения он остановился. У ворот на кошме спал Аманжол. Рядом разметались четверо малышей: две девочки и два мальчика.

«Откуда четверо? У него же двое было?» — удивился Махмут.

Почувствовав на себе взгляд, Аманжол шевельнул вразлет бровями, открыл глаза и вскочил.

— Маке! — обрадовался он и горячо обнял брата. — Амансызба, Маке. Я тебя ждал ночью. На кошме спать лег.

— Аман, озун аманба? Бала-шага аманба?[1]

— Бариде аман[2],— Аманжол, накинув чапан, повел Махмута в дом.

В проходной, предназначенной для гостей комнатке было темновато. На кошме, устилавшей пол, расстелем старенький, но чисто выстиранный дастархан. На нем баурсаки, чашка топленого масла, кусочки курта и топленый узбекский сахар. Аманжол полил Махмуту на руки из медного кумгана и, сев с ним рядом, сказал:

— Я все сделал, как ваш человек велел. Порлетку купил. Ой-бой, какая хорошая порлетка. Самому губернатору ездить можно.

— А коней?

— Есть кони. Подобрали, как у губернатора.

— А подставных тоже достал?

— В каждом дворе по две штуки стоят. Ждать вас будут. Как только прибежите к аулу, мы их вам заседлаем. На свежих-то быстро уйдете от белых.

— Я думаю, не отомстили бы они вам за это.

— Весь аул в один голос скажет, что их силой отняли, а своих, которых загнали, бросили нам. Как можно было не дать, если из винтовок стреляли? Так мы решили, — и Аманжол хитро подмигнул.

В комнату вошла его жена, внесла изрядно помятый, залатанный в нескольких местах самовар. Она сдержанно поприветствовала гостя. Хотела что-то спросить, но не решилась, только поглядела на него тревожными глазами и бесшумно исчезла, потому что Аманжол уже двигал нетерпеливо бровью: не положено женщине слушать, о чем говорят мужчины.