Опасное задание. Конец атамана

— Давай телегу. Повезу.

К вагону подкатила телега. Взглянув на нее, Ходжамьяров опешил. Отшатнувшись, он ударился затылком обо что-то так здорово, что из глаз посыпались искры.

Телега двигалась сама по себе, без коней, и ревела. К поезду он успел привыкнуть, а эта совсем шайтан-арба. Садиться в нее было страшнее, чем в вагон. Лишь когда чекисты уселись в кузов этой проклятой арбы, забрался в нее и Ходжамьяров, подталкивая впереди себя арестованного.

Шайтан-арба тронулась. На нее надвинулся город и оглушил Махмута. Никогда не думал до этого Махмут, что может быть столько людей в одном месте и столько домов. Да еще таких больших, высоких. У него закружилась голова.

«Тут, если убежит, никогда не найдешь», — поглядывал с опаской Махмут на арестованного. Успокоился он лишь тогда, когда снял ремень, связал ему ноги, а конец ремня намотал на кулак. Сидевший в машине старший из чекистов со шпалами в петлицах, увидев это, громко и долго хохотал. Махмут сердито отвернулся от него и стал разглядывать бежавшие сбоку, похожие на хребты здания, с трудом пересиливая закрадывающееся в душу сомнение: может, это сон всего-навсего? Но собственные глаза подтверждали, что не сон. А шайтан-арба между тем толклась среди таких же, как она, телег, среди конных подвод, приседала у перекрестков, выскакивала, урча и обволакиваясь чадным дымом, на площади и неслась дальше по черной, без выбоин земле. Иногда она почти сталкивалась с бегущими наперерез короткими поездами. Они рассыпали искры и скрежет. Махмут жмурился, откидывался на сиденье и натягивал ремень, за который придерживал арестованного. Он уже знал, что эти поезда зовутся трамваями, но только никогда раньше не видел их.

А потом, в большом доме, выросшем будто из глубин земли, в одной из комнат, куда велено было доставить арестованного, Махмут увидел очень худого, тонкого человека с большим блестящим лбом и маленькой бородкой. Человек стоял, улыбался и трогал карандашом висок. На нем далеко не новая, без всяких знаков различия гимнастерка, подпоясанная узеньким ремешком. Он, прищурясь, взглянул на Махмута, затем на приведенного и спросил:

— Может, и мне не отдашь этого голубчика?

— А ты кто будешь? — шагнул к нему Махмут.

— Дзержинский.

— Правду говоришь?

И что-то опять сместилось с привычных мест. Совсем иначе рисовал себе Махмут образ этого человека. В его представлении он должен был быть огромным батыром, таким, как раскидистый карагач, как зарод сена, с громовым, похожим на обвал в горах голосом.

Но особенно, и больше всего, поразила Махмута ничем не приметная гимнастерка Дзержинского.

— Правда, ты Дзержинский? — переспросил Махмут.

— Правда.

И Феликс Эдмундович повернулся к арестованному.

С того дня прошло больше года. Но до сих пор никто не сможет разуверить Махмута, что не полыхнула из глаз Дзержинского самая настоящая молния.

Всего мгновение смотрел он на человека, который тоже умел покорять других своими тяжелыми, как у кобры, круглыми глазами.

— Говори! Все говори! — приказал чекист, и у человека задрожали губы, как у овечьей матки курдюк, когда ее долбит голодный ягненок. Он быстро заговорил по-русски, проглатывая слова, и лицо у него из серого стало известково-белым.

Махмут отступил. Он не мог понять, что же произошло, и думал лишь об одном:

«Какой Дзержинский! Какой большой человек. Никто так не умеет смотреть, как он». Тот взгляд запомнился на всю жизнь. И вот сейчас, когда председатель ЧК достал из папки бумаги и, поднеся близко к глазам лупу, сказал:

«Товарищ Дзержинский считает, что мы справимся с его поручением», — Махмут порывисто вскочил с места. Все происшедшее год назад в Москве, в доме на Лубянской площади, встало как наяву. За этот год Махмут многому научился, многое узнал. Теперь бы следователь Махмут Ходжамьяров не стал жмуриться от скрежета бегущих навстречу трамваев. Он вскочил с места потому, что ему захотелось взглянуть, как пишет Дзержинский.

Но Крейз взмахом руки велел Ходжамьярову сесть. Он подошел и снова раздвинул шторку.

— Вот здесь, — показал на Хоргос Крейз, — две новых банды объявились. — Это о чем говорит?

— Не банды, а настоящие басмачи шныряют по уезду, — не удержался от реплики Джатаков. — Банды-то налетят, бывало, утащат барана и нет их. А эти целиком отары угоняют.

— Если бы отары только, — поддержал Джатакова обычно неразговорчивый Алпысбаев и словно керосину плеснул в огонь.

— Коней берут с телегами, — вскочил со стула Джатаков. — А зачем бандиту обоз? Не надо обоз бандиту, убегать мешает. Значит, не себе берут. Для кого берут тогда, если не себе?

— В Балтабае трех коров угнали, — добавил, подумав, Чалышев и внимательно посмотрел на Крейза. Тот стоял и наигрывал лупой.

Джатаков даже обрадовался сообщению Чалышева.

— Вот видите, вот видите! — обводил он всех торжествующими, поблескивающими глазами. — Бандиту надо быстро бегать, а разве с коровой побежишь быстро?

Крейз подождал, пока не остынет Джатаков, не сядет на место, затем, дотронувшись до карты рукояткой лупы, сказал:

— Итак, о плане, который мы разработали. Одним словом, в это воскресенье вечером, на даче у губернатора Суйдуна состоится семейное торжество. Точнее сказать, бал. Будет там и Дутов. Дача эта находится здесь, — показал Крейз левее кружка на карте, — в десяти верстах от города по направлению к нам. Атаман на дачу обычно приезжает верхом, в сопровождении казачьего взвода и, конечно, полковника Сидорова. А уезжают они с Сидоровым после того, как налакаются изрядно, только в коляске, которую им любезно предоставляет всегда губернатор.

— Значит, до того наклюкаются, что не могут в седла забраться? — пробасил Думский.

— А с тобой такого не случалось? — повернул к нему голову Крейз и усмехнулся.

Савва полез в карман за трубкой и этим как бы отвел от себя всяческие подозрения и пересуды. Болтовня-де все, что говорят о нем. Природный кавалерист, просидевший в седле половину жизни, он ни при каких обстоятельствах не свалился бы с коня, будь хоть пьян-распьян. Просто кто-то распустил зряшний слух. Он в тот раз, про который болтают, пожалел по доброте душевной коня, тот харчать начал и повел его в поводу. Ну, конечно, куда денешься, самого его покачивало, точнее заносило к обочине, а конь туда не шел, артачился, натягивал повод. А самого покачивало потому, что зубы болели. Лечить их пришлось спиртом… От зубов всегда самое наилучшее лекарство — спиртишку пару стаканов.

Крейз продолжал рассказывать:

— Одним словом, мы подадим атаману свою коляску, а конвой его надо будет угостить как следует. Он и без того бывает навеселе…

У Чалышева засосало под ложечкой, а самого его будто кто-то неожиданно толкнул с огромной высоты. Он с особой ясностью представил себе, как все это произойдет: вот, изрядно покачиваясь, Дутов с Сидоровым подходят и усаживаются в коляску. Кони с места берут рысью. Сбоку мелькают тополя (Чалышев бывал как-то на даче губернатора Суйдуна), их верхушки сливаются с черным провалом неба, едва различимым по блеску звезд. От выпитого вина клонит в сон. Позади коляски цокают копыта дежурного взвода, впереди на козлах застыла фигура кучера. И ни атаман, ни Сидоров не замечают, что тополя остались левее, что их везут не туда. Когда спохватятся, будет уже поздно, они даже не успеют выхватить пистолеты и пустить себе по пуле в сердце…

«Как же предотвратить надвигающуюся катастрофу? Кого послать в Суйдун?.. А если самому? Но тогда сорвется так широко задуманное восстание в уезде — первая искра большого пожара, спички от которого он держит в руках. Нет, самому рано еще раскрывать свое подлинное лицо. Кого же послать? Кого? А посылать надо немедленно, этой же ночью».

Решение не приходило. Чалышев наклонял ниже темную, без единой сединки голову, и пальцы его рук беспокойно мяли колени.

Крейз продолжал рассказывать, и его слова больно стучали в виски Чалышеву. «Оказывается, и с коляской все решено уже, и казачье обмундирование подготовлено для тех, кто будет под видом конвоя сопровождать Дутова».

— Поведет команду, — объявил латыш, — Махмут Ходжамьяров. — Как, подходящая кандидатура?

— Добре.

— Подходящая.

— Куда же лучше, — послышались голоса.

— Он около Суйдуна все тропки знает. С той поры еще, — вскинул многозначительно брови председатель ЧК.

Всем было понятно, на что, на какую пору он намекает.

А в темных глазах Махмута, еще больше потемневших от расширившихся зрачков, вспыхнули напряженные огоньки. Он вдруг с удивлением отметил, что нельзя было не назначить именно его для выполнения такого важного задания. Ведь там, за кордоном, Сидоров, собака, которую никогда не забыть. «Повесить на тех вон воротах», — хриплый голос полковника, и верткий с усиками грузин, и петля на шее — все всплыло в памяти, будто произошло только вчера. Рука Махмута непроизвольно потянулась к шее и погладила ее, как бы освобождая от удавки.

— Старшим думаем послать товарища Думского, — объявил Крейз.

Под Саввой сильнее заскрипел стул, а сам он расплылся в довольной улыбке и полез за трубкой. «Не забыли, выходит, про конного разведчика, встретившего революцию в финских болотах».

А то последнее время Савве стало казаться, что его начали помаленьку затирать: из председателей ЧК удвинули в заместители. Правда, он на это не обижался: сам виноват — грамотешка!.. Не раз уже успел пожалеть Думский, что когда в 1918 году его вызвал к себе комиссар Подвойский и предложил поехать учиться на красного командира, он ответил ему не так, как следовало бы. Взял и заявил: «Куды с моей дырявой башкой за парту да китради садиться. В одно ухо влетает, в другое вылетает. Неученым буду белых рубать».

Учиться Савве хотелось, но еще больше хотелось ему домой. Сердце властно звало к жене и ребятишкам. Двое их народилось перед тем, как уйти ему на войну.

И его отпустили укреплять советскую власть в Семиречье. Долго добирался до родных мест Думский, несколько раз дорогой пришлось повоевать. А в Самаре и вовсе. Больше двадцати дней помогал Савва освобождать от белых город. А когда добрался наконец до Лесновки, то сразу же столкнулся с офицером, выряженным в царский мундир и погоны. Оказалось, что власть в Джаркентском уезде захватили судья Игнатовский, купцы во главе с Аггеем Саловым и все те, кому было с ним заодно. У Саввы же была выбрана другая в жизни дорога. Наметил он ее себе еще задолго до того, как его поставили в семнадцатом году командиром эскадрона вместо скинутого с этой должности есаула Закаржевского. И полк этот, в который входил эскадрон, вскоре оказался в Петрограде. Потом Савве довелось охранять Смольный. Ясно, что когда он вернулся в родные места, то не мог примириться с тем, что здесь (будто никакой революции никогда не было) командуют купчишки. Пришлось браться за ликвидацию их власти. Купчиков и чиновников вскоре сбросили и организовали Советы. Савву назначили председателем уездного ЧК. Он горячо взялся за дело и проработал в ЧК до того дня, когда полковник Сидоров ворвался в Джаркент и захватил его. С трудом удалось Думскому ускользнуть из цепких, не знающих пощады полковничьих рук и пробраться в Лесновку. Оттуда он немногим больше года назад вместе с Николаем Савельевичем Корневым и Павлом Овдиенко повел партизан кончать с Сидоровым.

И вот почему-то сейчас, когда Крейз назвал его фамилию, Савва опять вспомнил о Подвойском.

А Крейз уже снова прилаживал к глазам лупу, проверял, не упустил ли чего, все ли из того, что наметили вместе с секретарем укома партии, сейчас обсуждено.

За окнами комнаты текла летняя ночь, и понемногу стихала остывающая гроза. Реже били молнии. Только ветер все еще пошумливал среди выстроившихся вдоль арыка тополей, сметал с них капли.

— Все, одним словом, — подытожил латыш, поскреб рукояткой лупы возле уха и добавил: — Неплохо бы послать человека, знающего китайский язык. Мы наметили Бердыбаева, да его уже перед самым вечером свалила лихорадка. Лежит в бреду. А надо бы. Там вся наружная охрана из китайцев, ну и…

Чалышев поднялся с места.

— Прошу назначить меня. — Глаза его неприметно плеснули нехорошим огнем. Но огонь этот как бы миновал, обошел стороной Крейза. Нечасто взглядывал на этого человека начальник Джаркентской милиции. В его душу уже вторгся незаметно и поселился там прочно страх перед железным латышом.

Крейз вскинул брови.

— В такое время сразу двоих из милиции? Нельзя.

— Не на год же. Дня через три будут назад, — пробасил Корнев. Он до сих пор хранил уважение к стремительному, ловкому и немногословному Алдажару. С того еще дня, когда тот первым ворвался со своими джигитами на площадь Джаркента во время боев с сидоровцами. И можно сказать, в самое последнее мгновение вырвал из петли Махмута Ходжамьярова.

Поднялся и Махмут. Кто-кто, а он-то знал цену Чалышеву, был уверен, что с ним нигде не пропадешь. Но Крейза переубедить было нелегко.

— Нет, нельзя. Двоих сразу не отпущу, — сказал он твердо.

Чалышев не стал настаивать больше, побоялся. Он решил, что сегодня же погонит в Суйдун Саттара Куанышпаева. Этот сделает все, что надо и как надо.

— Саттара Куанышпаева можно послать вместо Бердыбаева, — подал вдруг совет Джатаков.

Чалышев даже подался вперед, подумав, что ослышался. Но тут же вспомнил, что как-то навязал Саттара переводчиком Джатакову, когда тот ездил к китайцам, перешедшим границу. Они явились промышлять соль. Вот поэтому теперь и назвал Джатаков как старого знакомого Саттара, которым остался в тот раз очень доволен.

Кандидатуру Саттара поддержал и Думский.

— Подойдет, — уверенно пробасил он.

— Кто еще хорошо знает Куанышпаева? — спросил Крейз.

— Я, наверно, знаю, — поднялся с места Алпысбаев, но когда он порылся в памяти, то вдруг обнаружил, что ничего плохого, но и ничего хорошего об этом человеке сказать не может.

— Ну?

— Можно послать, — чтобы не обидеть зря человека, махнул рукой Алпысбаев. И потом его убедил уверенный басок Саввы. Алпысбаев два года работал с Саввой и привык верить ему во всем.

…Расходились от Крейза перед утром.

На крыльце Чалышев стиснул Махмута за плечи и тепло сказал ему, блеснув зубами:

— Желаю удачи. Сидорова не забудь прихватить вместе с атаманом.

Махмут благодарно кашлянул в ответ. На востоке уже разгоралась полоска зари.

За атаманом

Следующей ночью после совещания у Крейза во дворе ЧК, огороженном высоким забором, за час до того как начнет светать, выстроился конный взвод. На правом его фланге Алексей Сиверцев. На нем урядничьи погоны. У остальных, в том числе и у Саввы, они без лычек. В последнем ряду невысокий плосколицый Саттар Куанышпаев. Под ним горячий, с лысиной на лбу, поджарый жеребчик мышиной масти. Он грызет удила, пофыркивает, переступая с ноги на ногу.

Думский уже в который раз оглядывает всех поочередно, поднося к каждому «летучую мышь». Кое-кому он приказывает поменяться фуражками. На них незнакомо поблескивают матовой зеленью казачьи кокарды и темнеют околыши. Здесь же и Крейз. Он проверяет карабины. Затем велит снять погоны, спрятать в сумы фуражки, надеть вместо них шлемы.

— Ну, кажись, все, — обращается к латышу Савва.

— Да, одним словом, как будто, — задумчиво говорит Крейз.

— Так мы двинулись тогда, — неизвестно зачем вздыхает Савва.

— Желаю, товарищи, удачи. Ни пуха ни пера, как говорится, — председатель ЧК подходит к воротам и распахивает их. Очень важно затемно выбраться из города. Чем меньше любопытных глаз, тем вернее. И когда край неба над горами побурел и стал прятать в свою бездонную глубину звезды, окраинные дома Джаркента утонули где-то в утренней сизой дымке, далеко позади отряда. Вскоре стало припекать. Миновали деревеньку и на ее краю голое, без единого кустика кладбище с заросшими низкорослым полынком старыми могилками. Среди них странно было видеть одинокий большой гранитный памятник.

Взглянув на него, Думский, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Купец Салов своей супружнице поставил. Я этого кривобокого гада, как свои пять пальцев знавал. В Лесновке у нас он до революции лавку держал. Это окромя Джаркента. Сказывают, будто памятник-то он велел вытесать, когда жинка еще живой была. А как его сготовили, он ее стрихнином попотчевал, чтобы другой, помоложе, ослобонила место.

Сиверцев притерся стременем к коню Думского.

— Почему тут поставил, ежели в Джаркенте жил с ней? — спросил он.

— Чтоб подале от людей, глаза им не мозолить. В городе-то каждый знал туё историю.

— Слух распускают, будто Салов два раза из-за кордона в Джаркент наведывался и каждый раз по пуду золота обратно увозил. Он будто его позакапывал в потайных местах.

— Два раза, говоришь? — поглядел вопросительно на Алексея Думский.

— Два. Только, думаю, врут. Неужто мы не распознали бы про него.

Слышавший этот разговор Саттар (он держался на круп лошади позади Саввы) усмехнулся. Однако сразу же наклонил голову. Когда поднял ее, усмешки на его лице уже не было: не два, а три раза за этот год сумел побывать в Джаркенте Салов. И все три раза он, Саттар, провожал его за кордон по приказанию Чалышева.

— Кто болтает-то больше всех?

— На базаре, вроде, — пожал Сиверцев плечами.

— А, так то на базаре! — небрежно сплюнул Думский.

За разговорами незаметно текло время. Отдыхали и кормили коней в небольшой балке в стороне от дороги. Там и самую сильную жару переждали. Тронулись дальше, когда день начал понемногу гаснуть.

Теперь Махмут повел отряд путаными, похожими на лисьи следы контрабандистскими тропами. К ночи он вывел его к неистовствующей, злой Хоргоске. Речка вспучилась и кипела. Брод оставили далеко в стороне, переходили речку по глуби. Привычные к переправам кони, зябко подрагивая кожей, без понуканий входили в клокотавшую крутыми воронками пенистую воду и, отталкиваясь от галечного дна, вытягивали шеи, плыли тяжело со стонами, кряхтя, к противоположному берегу.

Уже взбираясь по откосу на берег, Махмут услышал за спиной у себя приглушенный крик и соскочил с лошади.

— Чего там? — спросил он.

Над водой маячили сбившиеся в кучу фигуры людей, доносилась приглушенная ругань.