Опасное задание. Конец атамана

— Махмут не скажет. А он с тобой едет?

— Нет.

— Куда же он ушел? Вчера еще ушел из дома и не вернулся. Ты его не видел?

— Нет. Но слышал, что бандитов каких-то поймали. Он их допрашивает.

— Бандитов, говоришь?

— Об этом весь Джаркент уже знает. И как скоро слух до народа доходит?

— Алдажар тоже в милиции?

— По-моему, он в Хоргос уехал.

— Эх, Алеша, Алеша, — усмехнулся Ходжамьяр, опять обнажив десны, — в чеке работаешь, милиция через улицу от чеке. Про бандитов, говоришь, весь Джаркент знает, а ты про одного Алдажара ничего не знаешь. Погляди вот туда, — и старик махнул рукой вдоль дувала.

— Приехал, значит. Ну, я пошел, — заторопился Сиверцев. Видимо, у него не было никакого желания встретиться с начальником милиции, и он сразу за домом свернул в переулок.

А мимо Ходжамьяра серединой улицы торопливой походкой шагал начальник Джаркентской милиции Алдажар Чалышев. На его сухом, исклеванном оспинками лице солнце не могло выжать ни росинки пота. Когда Чалышев поравнялся с Ходжамьяром, тот крикнул ему из-за дувала:

— Эй, Алдажар! Салемалейкум.

— Алейкумвассалем, — вздрогнул погруженный в свои мысли Чалышев.

— Вечером приходи, Алеке, старуха плов хочет варить. Махмуту скажи, чтобы приходил, а то он совсем от дому отбился. Явитесь, той устроим.

— Придем, ата. Ты же знаешь, где той, туда и мертвая голова катится, — кивнув, Алдажар пошел дальше.

Старик глядел ему в спину и уже жалел, что сорвалось с языка приглашение. А как было не позвать? Кровный брат сыну. Спас его, теперь вместе в одной милиции работают.

И все же не лежало у Ходжамьяра сердце к Чалышеву. Иногда он даже принимался ругать себя за то, что плохо думает про Алдажара. «Откуда беру? — удивлялся старик. — В большевики записался Алдажар, бандитов ловит. Совсем, может, он неплохой?».

А память тут же выталкивала из своих глубин то замеченный мимолетно по-волчьи яростный и короткий, как молния, блеск в глазах Алдажара, от которого словно сквозняк пробегал между лопатками, то его, похожую на гримасу усмешку, от которой тоже, если вглядеться в нее, становилось не по себе, потому что хороший человек так усмехаться не должен.

Чалышев же между тем дошел до переулка почти, но вдруг остановился.

— Айрана в твоем доме, ата, для меня не найдется с пиалку? — обернулся он к Ходжамьяру.

— Как это не найдется? — удивился старик и, заметив в конце улицы докторшу, подумал: «Не из-за нее ли вернулся?».

Кое-что старый Ходжамьяр стал примечать за Алдажаром последнее время.

Выпив наскоро несколько пиалок холодного айрана, Чалышев заторопился.

— Ну, я пошел, ата.

Однако, уходя, он постучал в комнату к Грачевой.

— Можно к вам, доктор? — и плечом прикрыл за собой дверь.

— Зачем вы меня называете доктором?

Чалышев пропустил вопрос мимо ушей.

— Ну-с, Мария Тихоновна, — усмехнулся он, — если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Вот я и решил. А то сколько вас к себе ни приглашал…

— Мне просто некогда, — перебила его Грачева. — Сейчас тоже некогда. Очень, — подчеркнула она, для убедительности скрестив на груди руки.

— Это я слышал уже много раз.

Чалышев подошел ближе, заглянул девушке в глаза настороженные, посуровевшие и понял, что не привыкли они открываться сразу, первому встречному до тех пор, пока сердце не подтвердит, что это уже можно сделать.

Но только Чалышеву наплевать было, какие глаза у Грачевой и что она думает о нем. Алдажар Чалышев привык считаться лишь со своими желаниями. И не будь сейчас в доме этого старого ишака Ходжамьяра и его сухопарой Магрипы, он бы иначе обошелся с этой девкой, совсем иначе. А виновата во всем, что он готов сделать с ней, она сама. Зачем неделю назад не проверила, что он сидит на террасе, ушла в сад к арыку, где, заставленная циновками стояла на подпорных столбах бочка. И там, забыв задернуть простыню, она разделась и стала под душ.

Он смотрел на нее, и в горле у него пересыхало все больше. Не выдержав, он шагнул с террасы. Под его ногой скрипнула половица. Девушка с криком сорвала простынь, завернулась в нее и кинулась опрометью в дом. Он за ней, но Грачева успела захлопнуть у него перед носом дверь. С той поры не может отделаться Чалышев от увиденного. Манит его к себе гибкая широкобедрая девичья фигура, в которой все удивительно ладно, все в меру, начиная с маленькой, красивой груди. Стоит вспомнить, как она стояла, потягиваясь, под струей воды или быстрая и белая, как метель, неслась навстречу, сразу бросает в жар.

Попытка заманить девушку, где не будет свидетелей, ни к чему не привела. Упорство медицинской сестры распаляло все больше.

Чалышев почти вплотную приблизился к Грачевой. На него смотрели все те же настороженные, непримиримые глаза.

«Ого, такая на весь Джаркент вой поднимет».

— Прошу извинить за беспокойство, доктор, — Чалышев круто повернулся и пошел из комнаты. «Не к спеху, — подумал он, — можно и подождать. Тем более, что ждать осталось совсем недолго… А тогда!»

Когда закрыл за собой дверь, какое-то время постоял возле нее, не в силах скрыть торжествующего блеска в глазах. «Скоро в ногах будет валяться».

В последнем письме, полученном от Дутова, неплохие вести. Атаман заканчивает подготовку к походу на большевиков и вот-вот двинет свои легионы. Они пойдут как смерч, сметая все на своем пути. Кто окажет им сопротивление? Особенно на первых порах. Эскадрон кавалеристов, приданных уездному чека? Или те двадцать милиционеров, которыми командует он, Алдажар Чалышев? А больше до самого Верного в одну сторону и до Омска в другую никаких крупных воинских подразделений. Между тем важно именно вначале похода не встретить упорного сопротивления. Тогда всюду, где пройдет атаман и где он только еще должен будет пройти, как лавины, покатятся восстания. Недовольных советской властью хватает. Это все, у кого отняли возможность жить сытно: поотбирали скот, дома, заводы, власть, положение. Такие не дрогнут. Они только и ждут своего часа, и они умеют лить кровь обидчиков. А как только Дутов дойдет до Волги, на помощь ему придут союзники. Их позовут, чтобы они помогли, а кому позвать, за этим дело не станет. Все продумано и учтено заранее.

Алдажар вышел на улицу. Полуденный зной еще не спал. Стоящий возле дувала карагач, до лоска обдутый ветрами, опустил изнанкой книзу листья и будто дремал.

В комнате Грачевой с шумом захлопнулось окно. Однако Чалышев думал уже не о ней, а о себе, о своем будущем. И рисовалось оно ему таким заманчивым, что захватывало дух. Ведь атаман твердо пообещал, что он, князь Чалышев, станет хозяином и наместником атамана по всему Туркестану.

Верилось, что будет именно так. Эта уверенность еще больше окрепла после того, как недавно он спас Дутова от верной гибели.

И теперь уже во втором письме атаман намекал про обещанное, значит, твердо решил держать данное слово.

На крыльцо вышел Ходжамьяр и крикнул вдогонку:

— Так не забудь про плов, Алеке!

— Не забуду, — ответил Чалышев и вспомнил, что когда этот старый козел угощал его айраном, то мельком упомянул про каких-то бандитов, а он, занятый мыслями о Грачевой, пропустил слова Ходжамьяра мимо ушей.

Перейдя на теневую сторону улицы, Алдажар быстро пошел к центру города. Но чем быстрее шагал, тем сильнее овладевало им беспокойство. Вот уже почти три месяца скоро, как он не мог отделаться от ощущения, будто вокруг него выросла стена недоверия, что председатель уездного чека Крейз слишком уж испытующе смотрит ему в глаза, разговаривая о каком-нибудь пустяшном деле, то другой какой-нибудь факт заставит насторожиться. Нередко теперь он с тревожным чувством стал просыпаться ночами и уже до рассвета был не в силах заснуть.

Этой же ночью

Дождь отшумел задолго до вечера. К тому времени, как отполыхать закатной заре и высыпать звездам, небо очистилось, но вскоре снова кругом заволокло, и до полуночи непрерывно хлестали жесткие с ветрами ливни.

Когда пробило двенадцать, в доме, где размещалось ЧК, в трех крайних окнах вспыхнул свет, упал на стоявшие рядом тополя и как бы вылепил их заново мохнатыми, с остро очиненными, благодаря теням, блестевшими черной влагой листьями.

Прошло около получаса, и к дому, отбрасывая из-под копыт шматки дорожной грязи, подскакали всадники. Сначала один, потом сразу трое, вслед еще два и еще, еще. Все они, соскочив с коней, кинув поводья появившемуся у привязи бойцу, торопливо вбегали на крыльцо, сбивая на ходу приставшую к сапогам грязцу. Некоторые являлись пешком и тоже шли прямо в кабинет к Крейзу. Приглашал он.

— Что случилось?

В то же время каждый из них знал: расспрашивать бесполезно. Пока не соберутся все, кто нужен, ничего Крейз не скажет.

А он стоял около стола кряжистый, с густой, не умещающейся на голове посеребренной шапкой волос. Его серые глаза, спокойные и сосредоточенные, смотрели прямо перед собой из-под кустистых желтовато-пепельных бровей. В руках председателя ЧК в медной оправе большое увеличительное стекло. И руки у него тоже большие и какие-то очень уж надежные.

О непреклонности характера «латыша» — так звали многие заглазно Крейза, вкладывая в это слово дань уважения к чекисту, — рассказывали всяческие небылицы. Два однополчанина Крейза еще по гражданской войне, с которыми снова свела его судьба в Джаркенте, до сих пор не могли забыть, как Крейз под Царицыном во главе взвода конной разведки ходил в тыл к белякам. Нацепив на себя погоны есаула, вырядив соответственно бойцов, он ночью пробрался за линию фронта. Назад, после того как высмотрел и выведал, что требовалось, возвращался через несколько дней. И в одном селе наткнулся на воинскую часть под командованием поручика.

— Извините, господин есаул. Прошу предъявить пропуск. Дальше нельзя, — преградил взводу дорогу поручик.

— Кому нельзя? — возмутился Крейз.

— Нужен пропуск. Таков приказ.

От поручика основательно разило спиртом.

— А на посту пьянствовать можно? Это предусмотрено службой? Вы этому, я вас спрашиваю, присягали? — набросился Крейз на офицера. — Вы забыли, что красные от вас в версте?

Поручик растерялся.

— Проезжайте, господин есаул.

Тут бы воспользоваться этим Крейзу, но он уже по-настоящему был возмущен непорядками на передовой и пошел проверять посты. Зашел в караульное помещение и застал там целое гульбище.

— Это что за безобразие? — рассвирепел он окончательно, сбросил на пол стоявшую на столе четвертную бутыль с первачом и стал грозить, что завтра же отдаст всех под суд.

Только позже, когда вышел из помещения, спохватился, что возмущаться и наводить порядок у врага, собственно, было совсем не к чему. Выругав себя от всей души, он вскочил в седло. А вечером вся дивизия покатывалась от смеха, слушая приукрашенный кем-то рассказ о том, как начальник полковой разведки разносил за недисциплинированность беляков, учил их уму-разуму.

На следующее утро смеху было еще больше. В расположение дивизии пришло сдаваться в плен целое подразделение во главе с офицером. И тут выяснилось, что это та самая часть, в которой побывал Крейз. Белые решили: чем идти под суд, лучше перейти к красным. Тем более, что о таком переходе кое-кто из них подумывал раньше.

Много утекло воды с той поры, на многих фронтах побывал за минувшие годы, выполняя задания партии, большевик Крейз. Теперь его назначили председателем уездного ЧК. Вначале он отказывался от этой трудной должности. Ему было тяжело работать в ЧК. Сказались прежние ранения и контузии. Крейз начал слепнуть и читал уже только с помощью лупы. Но его уговорили, чтобы он хоть с год побыл в ЧК, очистил уезд от всякой нечисти.

Кабинет заполнялся быстро. Латыш стоял, согнув в локтях руки, оглядывал входивших, и его густые сросшиеся брови вздрагивали, лезли вверх по крутому, нависающему над переносицей лбу.

Уже пришли и сели рядом члены УЧК Джатаков и Алпысбаев, военком Корнев, прогрохотал каблуками новых, еще неразношенных сапог председатель совдепа Овдиенко, пришел секретарь укома партии, медлительный, спокойный Ивакин, явился начальник уездной милиции Чалышев и следователь этой же милиции Махмут Ходжамьяров, а Крейз все ждал кого-то еще. Пришел, попыхивая носогрейкой, заместитель председателя ЧК Савва Думский, и от его огромной и сильной фигуры стало сразу теснее в кабинете. Ступая на носки, стараясь никого не потревожить, пробрался к стоявшему в самом углу короткому и неуклюжему диванчику Алексей Сиверцев.

За окнами пошумливал ветерок, стучал дождевыми каплями, которые срывал с тополей. Иногда за домом будто проезжали по деревянному настилу на телеге. Это скатывалась за город гроза, освещая себе путь короткими, похожими на зарницу вспышками.

В кабинет вошел шифровальщик, подал Крейзу папку, сказал:

— Обе телеграммы здесь, — и тут же вышел.

Латыш покосился на огромную, похожую на черпак трубку Саввы. Тот понял, умял большим пальцем пепел, а трубку сунул в карман потерявшего давно щегольский вид полувоенного френча, состоявшего, как казалось, только из одних таких карманов.

А Крейз, через лупу пробежав глазами по лежавшим в папке шифровкам, объявил:

— Здесь у меня, — и постучал по папке лупой, — письмо нашего председателя ВЧК Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Наступившая перед этим тишина в комнате сломалась. Заскрипел под Думским стул, а сам он выхватил снова трубку, зажал в зубах и удивленно уставился на Крейза. У него не укладывалось в голове, что о таком важном документе ему, заместителю председателя УЧК, ничего неизвестно.

Крейз отвел взгляд от Думского, и нижняя губа у него как бы упала на мгновение.

— Письмо от товарища Дзержинского мы получили неделю тому назад, — добавил он.

Думский даже закашлялся и пересел на стоявший рядом свободный стул.

— О нем знал, — продолжал Крейз, — кроме меня Антон Сергеевич.

Секретарь укома кивком подтвердил сказанное Крейзом.

— Мы считали преждевременным оповещать кого бы то ни было об указаниях Феликса Эдмундовича, — обвел собравшихся взглядом председатель УЧК, — пока не обдумаем окончательно план действий, как эти указания лучше выполнить. Сейчас у нас такой план есть, нам надо поговорить о нем, обсудить и с утра приступать к его осуществлению. — Отступив на шаг, Крейз отдернул на стене шторку. Под ней была карта.

Взгляды всех сидящих в комнате перескочили на нее.

— Вот здесь, одним словом в Суйдуне, — указал латыш на маленький, обведенный красным кружок, — ни для кого не новость и не секрет сидит атаман Дутов. До сих пор мы о нем знали не так уж много, предполагали кое-что, но… — разбросил он недовольно руки, — а атаман, оказывается, развил необычную для своего положения деятельность. У него почти еженедельно устраиваются совещания. Вся Антанта у него собирается там. А этот, — Крейз опять схватил лупу, вгляделся в шифровку, — Оливер Джонсон так просто не выходит от атамана и Петров тоже. Подумать только, — вскинул удивленно Крейз брови, — если судить по фамилии, чистокровный русский, а на деле Мишель Петров, француз, полковник. Так вот, одним словом, — отступил опять к карте Крейз, — правители Суйдуна на словах как будто бы держат нейтралитет. Они даже интернировали Дутова и свою охрану к нему приставили, а на деле разговоры о нейтралитете — ширма и ничего больше. Дутов усиленно сколачивает, причем спешно, новую армию. Она у него уже порядочная. Всех, кого мы вышвырнули недобитыми с нашей земли, он или подобрал, или продолжает подбирать. Их ему везут отовсюду: из Турции, Ирана, одним словом, оттуда, куда они успели удрать. Их пароходами доставляют через Маньчжурию в Китай, а затем сюда. — Палец Крейза снова прикрыл красный кружок на карте. И трудно было отвести глаза от этого широкого, с тупым ногтем, некрасивого, но крепкого пальца, а председатель ЧК уже задернул сердито шторку. — Одним словом, от Суйдуна до самой границы накапливаются остатки белых армий. Дзержинский даже знает, кто там каким полком у них командует, а мы? — и, пожевав губами, Крейз объявил: — Одним словом, готовится новый поход.

— Ой-бой! Правильно. Я давно вижу, готовится, — вскочил со стула горячий и нетерпеливый всегда Джатаков.

Крейз движением руки усадил его на место и, чуть подавшись вперед, с какой-то удивительной настойчивостью добавил: — Одним словом, Феликс Эдмундович считает, что мы можем сорвать планы интервентов. Дутов, на которого они хотят опереться, давно уже приговорен советским судом к смерти за пролитую им народную кровь. Заочно приговорен. Вот мы его и обязаны доставить на нашу землю и, одним словом, судить, чтобы не заочно, а очно. И мы его доставим сюда, — эти слова Крейз произнес с такой непреклонной уверенностью, что Чалышев вздрогнул. Показалось, что председатель ЧК смотрит только на него и смотрит как-то по-особому. Захотелось вскочить и поскорее уйти из этой пропахшей махоркой комнаты, от этих людей, которых он с превеликим наслаждением перевешал бы на первых столбах, как это делал когда-то атаман.

Крейз положил лупу. Она стукнула, и тишина снова сломалась. Савва Думский пригоршней отгребал в сторону дым. Он все же не утерпел и закурил. Рядом с ним сидел Махмут Ходжамьяров. Ему скрыть нетерпение было еще труднее. Ведь из всех, кто находился в комнате, он один (кроме Крейза) встречался с Дзержинским, разговаривал с ним. Это произошло полтора года назад. Его тогда вот так же ночью вызвал в этот самый кабинет Думский и сказал:

— Гуся сцапали такого, что ого-го!! Только прикидывается, боров жирный, будто ни по-нашему, русскому значит, ни по-вашему не кумекает. Но ежели поглядеть на морду, все, гад, понимает. В Москву его приказали отправить. Будешь сопровождающим, а при случае и толмачом, значит. А сдашь эту контру самому Дзержинскому и никому другому, — и, взмахнув рукой, Савва добавил, — говорят, у Феликса Эдмундовича он язык развяжет. Что ж! — и обиженно вздохнул.

Чтобы попасть из Джаркента в Москву, надо было прежде добраться по степным дорогам на лошадях до Ташкента.

Там Ходжамьяров впервые в жизни увидел бегущие по железным палкам огромные, опрокинутые на бок самовары. Клубы дыма и пара, со свистом вылетавшие из труб этих самоваров, которые люди звали паровозами, так поразили его, что он около часа разглядывал их с открытым ртом и округлившимися от изумления глазами.

А одному, самому шустрому самовару, таскавшему несколько домишек, он даже закричал:

— Эй, шайтан-арба! Почему только взад-вперед бегаешь? Туда вон беги, в степь. Там лучше бегать.

В вагон Махмут вошел, пересиливая неясный не то страх, не то недоверие к незнакомой, очень уж большой телеге на железных высоких колесах.

Но он всегда умел быстро осваиваться в новой обстановке, каким-то внутренним чутьем сразу понимать назначение невиданных до этого вещей, предметов и переставать вскоре удивляться им, как если бы с этими предметами имел дело очень давно. Это было у него от природы. Через считанные часы Махмуту уже казалось, будто он только и делал, что раскатывал по железным дорогам.

Все дни в поезде арестованный молчал, с презрительной усмешкой оглядывая конвоиров. Часами не отходил он от забранного решеткой окна, играя за спиной длинными, похожими на червяков пальцами. Его жесткое лицо было очень спокойным. Казалось, этот человек не знает, что такое страх.

В Москве, помня наказ, Махмут не отдал арестованного чекистам.

— Не подходи, самый большой шпион это, — повторял он требовательно, — не велели его никому отдавать.

И старший из чекистов усмехнулся, сказал:

— Тогда сам вези его к Дзержинскому.