Незримый фронт

Совсем иное дело было в 1921—1922 годах. Враги стали действовать скрытно, в глубоком подполье, пытались наносить удары в спину. Такой была и акмолинская повстанческая организация. Для ее ликвидации надо было сначала вскрыть подполье. Это было под силу только Чрезвычайной комиссии. У нас была квалифицированная разведка, и мы знали все о делах заговорщиков.

И вот в это сложное время меня вызвали в губотдел и засадили за изучение приказов о борьбе с беспризорностью. Дали прочесть очень важное письмо-призыв к чекистам Феликса Эдмундовича Дзержинского. В нем говорилось о тяжелом положении детей, лишившихся родителей в результате империалистической, гражданской войн и бедствий, связанных с ними, и о необходимости принять все меры для улучшения жизни детей и спасения их от голода. Письмо заканчивалось словами: «Забота о детях — лучшее средство истребления контрреволюции».

Уже при первом взгляде на письмо и подпись Дзержинского от моей досады, что зря оторвали от дела, ничего не осталось. А когда прочел последние слова, в голове начали складываться практические планы. Феликс Эдмундович по-новому заставил отнестись к борьбе с детской бедой и взяться за дело сейчас же, немедленно.

Феликс Эдмундович Дзержинский во время поездки в Сибирь (1922 год).

Письмо-призыв было воспринято как боевой приказ. Никто из чекистов не остался к нему равнодушным. Многих детей спасли тогда чекисты от верной смерти, собирая их по вокзалам, пристаням, дорогам и чердакам домов. Работники Акмолинской губернской ЧК зимой 1921 года организовали детский дом. Ребятишек кормили, отрывая продовольствие от пайков сотрудников ЧК.

Заботу о детском доме мы возложили на коменданта ЧК Филиппа Ивановича Калюту, доброго, отзывчивого человека. И он хорошо справился с этой важной работой.

В феврале 1922 года нашего председателя Акмолинской губЧК товарища Бокшу вызвал в Омск с докладом Феликс Эдмундович Дзержинский. Он в тот год по решению Политбюро ЦК контролировал отгрузку хлеба из Сибири в промышленные центры страны.

Поинтересовавшись работой ЧК, Дзержинский сказал:

— Надеюсь, что условия для вывозки хлеба вы в ближайшее время создадите, кулацко-эсеровские помехи устраните, а вот как у вас обстоят дела с беспризорностью?

— Налаживается борьба и с этим злом, — ответил товарищ Бокша и рассказал Дзержинскому о детском доме, содержавшемся за счет сотрудников, о большой душевной теплоте, которую проявляют работники и их семьи к попавшим в беду детям.

— Передайте мою благодарность петропавловским чекистам за их заботу о детях, — сказал Феликс Эдмундович. — Это большое дело.

Благодарность Дзержинского, объявленная нам на собрании коллектива товарищем Бокшей, воодушевила нас.

Вскоре организация эсера Благовещенского и белого офицера Ванина была полностью разгромлена, бандитские группы, связанные с ними, выловлены. Благовещенский и начальник его штаба Ванин арестованы, а все собранное ими оружие изъято.

Вывозка хлеба из глубинок после этого пошла полным ходом.

…Недавно я прочел воспоминания Г. М. Кржижановского. В них меня поразили вот эти строки.

«В один из голодных кризисов лютой зимы надо было вывезти из необъятной Сибири несколько десятков миллионов пудов хлеба. То была последняя надежда для голодающего центра. Приказами действовать уже нельзя было. Вначале должно было стоять дело, а не слово. Надо было с бешеной энергией сбить маршруты из всего действующего состава железных дорог, поставить во главе их отважного человека и бросить в ледяные поля Сибири. Маршалом всего этого «хлебного корпуса», решившим его судьбы, был назначен Феликс Эдмундович. И с горстью отважных он реализовал это чудо — сибирский хлеб спас нас от трагической развязки»[1].

Я сразу вспомнил собрание сотрудников Акмолинской губЧК, доклад Бокши о разговоре с Феликсом Эдмундовичем в Омске. Вспомнил и еще раз удивился необыкновенной энергии Феликса Эдмундовича: при такой ответственности перед страной он не забыл о беде маленьких советских граждан. Звал, не медля ни часа, вмешиваться в их судьбы. И как он был прав. В таких делах нельзя запаздывать…

И чекисты, следуя указаниям посланца партии и Ленина, не только устранили «помехи» контрреволюции, обеспечили нормальные условия для вывозки хлеба и семян, но и были застрельщиками в спасении детей. Все находившиеся под нашей опекой дети оправились от болезней и голода и весной 1923 года были переданы органам народного образования.

Из доклада Бокши мне запомнилось сообщение о том, как Феликс Эдмундович порадовался, узнав, что чекисты Акмолинского края не очерствели и в нужный момент проявили сердечную заботу о детях.

В. Брузгулис

ШКОЛА ЖЕЛЕЗНОГО ФЕЛИКСА

«Как вы стали чекистом? Как и у кого учились? Как обходились без специальных школ, без курсов?» Эти вопросы неизменно задают мне молодые чекисты.

В двадцатых годах вроде так и было: никто нас не учил по той простой причине, что не было у чекистов ни времени, ни школ, ни преподавателей, ни ранее накопленного опыта. Набирались умения и мастерства непосредственно в борьбе с врагами.

Любознательных такой ответ, однако, не удовлетворяет.

— А как же все-таки было?.. В жизни? — допытываются они. Вот я и решил здесь рассказать, как все это было.

После возвращения с фронта в 1917 году я работал в паровозном депо на станции Баскунчак Астраханского отделения железной дороги подручным котельщика. Летом 1918 года вступил в группу сочувствующих, а уже в октябре был принят в Коммунистическую партию.

Партийная организация депо и станции была самой крупной в отделении. Возглавлял ее плотник дистанции пути Будников. Большой души человек и прекрасный организатор, он пользовался у рабочих непререкаемым авторитетом. В те бурные годы контрреволюция то и дело поднимала голову. Нам, коммунистам, приходилось выезжать на ликвидацию кулацких восстаний и выступлений отдельных банд. Водил коммунистов на боевые дела председатель коммунистической ячейки Будников.

Когда деникинская армия стала подходить к Ахтубе, на станции Баскунчак была создана коммунистическая дружина. В нее вошли и передовые рабочие. Отдельный домик партийной организации в две больших комнаты и одну маленькую, отведенную под склад оружия, стал штабом обороны. Я был старшим по складу оружия и почти постоянно находился при штабе. Разумеется, выезжал на операции; ни одну из них не пропустил.

В августе 1919 года на станцию Баскунчак приехал председатель Астраханской транспортной ЧК Евлампиев. Сделав доклад на партийном собрании о текущем моменте, положении на фронтах, рассказав о вылазках внутренней контрреволюции, он стал говорить о больших задачах ЧК, о необходимости укрепления ее кадрами из коммунистов. Собрание тут же решило выделить для работы в ЧК шесть человек. В их числе оказался и я.

Страшновато было первое время. Огромная ответственность и дело совсем незнакомое. Я было начал отказываться от поездки в Астрахань. Убедил меня все тот же Будников.

— Ну чего ты боишься? — говорил он. — С врагами бороться умеешь, не раз сходился с ними в открытом бою. Чего еще?

— Так тут же не только повстанцы и бандиты… Найти их надо, врагов, да чтобы не ошибиться, — возражал я.

— И опять ничего страшного. Железнодорожное дело знаешь? Знаешь. Вынужденно задерживается воинский эшелон или по злому умыслу — отличить можешь? Можешь. А мешочники и саботажники и так видны, от тебя не уйдут.

— А если заговорщик? Тогда как?

— С этим, конечно, посложнее. Но свет-то не без добрых людей… Помогут, подучат.

— Не решаюсь. Дело сложное, а у меня три класса образования.

— А ты слышал такие слова: всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться?

Я об этом ничего не знал.

— Не слышал? Ленин говорил. Вот и рассуди; пкоа мы будем подыскивать знающих да умеющих, обучать их, враг наступит нам на горло. А мы и защищаться не сможем. Некому! Не нашли, мол, таких людей! Образования не дали!.. — Будников даже расстроился, пораженный моим упрямством. — Вот что. Знаем, что ты для этого дела подойдешь: тверд, решителен, коммунист. Это главное, и этого пока достаточно. А остальное приобретешь.

Возражать мне было нечего. Вшестером мы выехали в Астрахань, явились прямо к председателю ЧК и предъявили направления ячейки. Евлампиев с улыбкой поздоровался со всеми, вызвал секретаря и велел дать новичкам дело с приказами и указаниями.

— Прочитайте, — сказал он. — Здесь все, что надо знать работнику транспортной ЧК. После побеседуем.

Молодые чекисты, по правде говоря, побаивались предстоящей беседы с председателем. Прочитали все, что было в папках, добросовестно, обменялись мнениями и кое-что записали в тетрадях. Я и сейчас помню некоторые из этих записей:

«Быстро и решительно ликвидировать всякие заговоры, не давать им разрастаться».

«Воинские эшелоны и грузы ни при каких обстоятельствах не задерживать. Помнить, что от этого зависит наша победа. Отвечать за них головой». «Быть самим честными и правдивыми». «Прислушиваться к голосу рабочих. Правильно оценивать их заявления и действовать. Рабочих за антисоветские высказывания не арестовывать, чаще всего так говорят не они, а их темнота».

И вот беседа с председателем.

— Прочитали? — спросил Евлампиев.

— Прочитали, — ответили мы.

— Ясно теперь?

— Вроде ясно.

— Ничего непонятного нет?

— Пока нет.

— Ну и хорошо. Сейчас вам заготовят мандаты, и вы поедете на самостоятельную работу.

…С тех пор мне пришлось поработать на станциях Ашулук, Баскунчак, в Астраханской транспортной ЧК, в Калмыкии, начальником окружного отдела ОГПУ в Камышине; и везде в трудную минуту выручали советы товарищей, внимание и забота о нас со стороны партийных организаций. Я приходил в ячейку к Будникову, и не было случая, чтобы он не помог мне. В других местах, работая в ЧК, затем в ОГПУ, я постоянно встречался с руководителями партийных комитетов. Они интересовались, что делают, чем живут чекисты, удовлетворяет ли их работа. Особо следили за тем, не поразила ли кого из чекистов язва карьеризма, не проникли ли к нам случайные люди? Чистота чекистских рядов, преданность делу Ленина высоко ценились и неуклонно контролировались партией.

В 1930 году меня послали в Казахстан.

Вот так я и стал чекистом. Меня сделала им своеобразная школа Дзержинского: его жизнь, его кипучая деятельность были для нас примером.

Почти у каждого чекиста в ту пору была заветная тетрадочка, куда он заносил все, что касалось его работы. Мысли о Владимире Ильиче Ленине и Феликсе Эдмундовиче Дзержинском занимали в ней самое первое место. Вот эта, например, запись осталась в моей памяти навсегда:

«ВЧК родилась по инициативе Владимира Ильича Ленина. Выросла и окрепла под водительством Феликса Эдмундовича Дзержинского. Ленин и Дзержинский выпестовали и отточили этот меч пролетарской революции для защиты Советской республики от посягательств внутренней и внешней контрреволюции. Они утвердили основной принцип ВЧК—ОГПУ: беспощадно разить действительных, неисправимых врагов, поднявших сознательно, злостно руку на пролетарскую резолюцию, и бережно, внимательно относиться к тем, кто по темноте своей и недомыслию оказался игрушкой в руках непримиримых врагов Советской власти».

Ленин не отделял органы ЧК от партии.

«Хороший коммунист, — говорил он, — в то же время хороший чекист».

В феврале 1919 года ЦК нашей партии разъяснил:

«Чрезвычайные комиссии созданы, существуют и работают лишь как прямые органы партии по ее директивам и под ее руководством».

Раскрывая это положение и указывая на беды, которые грозят ЧК в случае отхода от этого принципа, Дзержинский говорил:

«ЧК должна быть органом ЦК партии, иначе она вредна, тогда она выродится в охранку».

Помню и выдержки из инструкции о производстве обысков и дознаний:

«Все, кому поручено произвести обыск и арест, должны бережно относиться к людям, обыскиваемым. С ними надо быть гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что тот, кто производит обыск, — представитель Советской власти и что всякий окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть.

Обращение с арестованными, подследственными и их семьями должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.

Виновные в нарушении инструкции подвергаются аресту до трех месяцев, удалению из комиссии и высылке из Москвы».

Конечно, мало было только записать хорошие мысли в тетрадь, надо было еще твердо и неуклонно следовать им в своей повседневной работе. Этому мы и учились упорно, постоянно. Это и была для нас большая жизненная школа Дзержинского.

И. Костин

БОЕВАЯ ЮНОСТЬ

Москва спит, на улицах покой и тишина. Но тишина эта обманчива, тревожна. На перекрестках, у ворот нарядных особняков нэпманов, бывших крупных купцов и дворян неслышно собираются группами курсанты центральной школы ОГПУ. Сегодня опять облава, налет на тайные гнезда контрреволюционеров. Курсанты выводят из подвалов гостиниц и особняков эсеров-заговорщиков, собравшихся под покровом ночи для разработки своих вероломных планов.

— Господин Петров, сдайте оружие, — приказываю я видному эсеру, задержанному в эту ночь на нелегальной квартире.

— У меня нет оружия, — спокойно отвечает он и даже удивляется, что чекисты потревожили «мирного» человека.

Начинается тщательный обыск. Наконец обнаруживаем в стене искусно оклеенную обоями нишу. В ней целый склад секретных документов, связанных с повстанческой организацией, оружие. Эсер Петров бледнеет. Заговорщиков постиг полный провал.

Школа ОГПУ имени Дзержинского, в которую я поступил учиться в 1924 году и которую впоследствии успешно закончил, была практически боевым оперативным подразделением. Курсанты не только учились, но и участвовали в операциях по борьбе с контрреволюцией и бандитизмом в Москве и других городах страны. В связи с напряженной обстановкой весь личный состав школы постоянно находился в боевой готовности. Дежурные роты в ночное время не раздевались. В любую минуту мог поступить боевой приказ выйти на очередную операцию.

Осенью 1924 года курсанты срочно выехали на помощь Ленинграду. Нева вышла из берегов и разлилась по городу. В воде оказались нижние этажи домов, склады с продовольствием. Была разрушена энергетическая сеть, и город погрузился во мрак. Сильно пострадал Невский проспект. Морской порт из-за повреждения железнодорожного полотна был отрезан от города, в результате прекратился подвоз продовольствия. Холод, дожди, сырой пронизывающий ветер усугубляли страдания ленинградцев. А тут еще, воспользовавшись этой бедой, активизировались грабители и бандиты.

Но ленинградцы не пали духом. Вместе с курсантами на восстановлении разрушенного железнодорожного полотна работали тысячи и тысячи жителей. Курсантами командовал заместитель начальника школы товарищ Кишкин, волевой, мужественный человек. Железная дорога начала действовать на три дня раньше установленного правительством срока. Курсанты загружали и разгружали вагоны, оказывали всяческую помощь пострадавшим от наводнения.

Но не только в этом состояла наша задача в Ленинграде. Школа совместно с городскими административными органами приступила к очистке города от уголовников. В ночное время устраивались облавы на преступников. Бандиты и грабители задерживались и передавались в руки судебных властей.

Вскоре в Ленинграде был восстановлен надлежащий порядок и город зажил нормальной жизнью. А мы вернулись в Москву.

Вот еще воспоминание, относящееся к поре моего обучения в школе ОГПУ.

Украина в то время была наводнена остатками антисоветских банд. Эти банды зачастую останавливали и грабили пассажирские поезда. Чтобы обезопасить пассажиров, нашей школе было поручено охранять поезда, идущие по маршрутам Москва — Севастополь, Москва — Одесса, Москва — Сочи и другие города юга страны. Вооруженная группа курсантов школы от начала и до конца следования поезда сопровождала его. Это обеспечивало безопасность железнодорожного движения.

…Чем только не приходилось заниматься чекистам. Поступая в школу, я мечтал о романтике, о том, как буду ловить шпионов, сражаться с тайными агентами и заговорщиками. Но я быстро понял, что главное в работе чекиста — труд и постоянная готовность выполнить любое задание. Потому что чекист — это солдат Родины, до конца преданный партии и народу, и его долг — быть всегда на страже интересов своей страны.

В. Исмамбетов

ВСТРЕЧИ С НАРКОМОМ МЕНЖИНСКИМ

Зима в тот год была особенно холодная. Но мне она представляется самым теплым и лучшим временем в жизни. Я тогда учился в Москве. В последующие годы мне не раз доводилось бывать там, но первые впечатления остались в памяти навсегда. Именно в те далекие дни я многое увидел и понял.

Самым ярким воспоминанием для меня являются две встречи с Вячеславом Рудольфовичем Менжинским. Являясь ближайшим и верным помощником выдающегося деятеля партии и государства Ф. Э. Дзержинского, он после его смерти возглавил коллектив чекистов и руководил им до мая 1934 года, до последнего дня своей жизни.

Удивительный это был человек. Он обладал незаурядным умом, огромной силой воли и личным обаянием, был прост в обращении с людьми. Проницательный взгляд его не был холодным и как-то сразу располагал к себе.

В те дни, хотя обучение в центральной школе ОГПУ, где я учился с марта 1930 года, и подходило к концу, познания мои в контрразведывательной работе были посредственны. Не очень много я знал и о самом Менжинском. Лишь позже я уразумел, что Менжинский был одним из образованнейших и видных большевиков-подпольщиков, которого именно за эти качества по предложению В. И. Ленина ЦК нашей партии направил в органы ВЧК. Уже на практической работе я осознал, как твердо Менжинский проводил линию партии, внедрял принципы, заложенные Лениным и Дзержинским в строительство органов ВЧК — ОГПУ. Он не переставал повторять слова Дзержинского:

«Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК».

В тот холодный январский день курсанты находились в Подмосковье, близ Мытищ, на практических военных занятиях. Я и мои товарищи, оживленно разговаривая, быстро шагали к мишеням, когда справа от нас, по дороге вдоль опушки леса показались легковые машины. Мы толпились у мишеней и не заметили, как к нам подошли Вячеслав Рудольфович, сопровождавшие его начальник школы и сотрудники центрального аппарата. «Нарком!» — сказал кто-то вполголоса, и все мы сразу, без команды повернулись к подошедшим и застыли по стойке «смирно!». Менжинский это заметил и улыбнулся. Поздоровался с нами, а потом сказал:

— А ну, давайте посмотрим, кто сколько выбил.

Он был одет в гражданское черное пальто с черным меховым воротником и этого же меха шапку. Осматривая мишени, Вячеслав Рудольфович тут же знакомился с каждым из нас. Внимательно расспрашивал об учебе, интересовался, откуда родом, нашими семьями. В числе лучших стрелков оказался и я. Он взглянул на меня и мягко улыбнулся. «Молодец», — сказал он и похлопал меня по плечу. А когда узнал, что я провел свое детство и юность в Степном крае (тогда это старое название Казахстана нередко употреблялось), оживился и стал расспрашивать, как идет коллективизация в наших краях. В конце разговора Вячеслав Рудольфович сказал, что ему памятны события в Северном Казахстане, когда в 1921 году кулачество, спровоцированное бывшими колчаковцами и эсерами, подняло восстание и пыталось захватить власть в крае…

Вячеслав Рудольфович еще долго беседовал с другими курсантами. И все это время много шутил и смеялся. День клонился к закату, когда он и сопровождающие его товарищи уехали. Вскоре и мы собрались. Ехали на грузовых машинах и всю дорогу пели песни.

Весь февраль бушевали метели. До поздней ночи засиживались курсанты, готовясь к экзаменам. Однажды в столовой за завтраком вновь вспыхнули разговоры о Вячеславе Рудольфовиче: стало известно, что он тяжело заболел. Мы и не подозревали, что перед тем как приехать к нам на стрельбы, он долгое время был прикован к постели.

…Экзамены шли к концу. Все чаще мы думали о встрече с родными, ходили в свободное время по магазинам за подарками.

Активно готовились к выпускному вечеру. Накануне мы узнали, что, возможно, на вечере будет нарком, если позволит ему состояние здоровья.

В клубе собрались не только курсанты, но и многие сотрудники центрального аппарата, преподаватели и руководящие работники школы. В зале стоял шум: все мы были в веселом настроении, шутили и смеялись…

И вот на сцене появилась группа руководящих работников центрального аппарата и начальник школы. Одновременно показалась двухколесная тележка, в которой сидел нарком. В зале воцарилась тишина: все были поражены. Тележку подкатили к краю стола. С кратким докладом выступил начальник школы, а затем слово было предоставлено Вячеславу Рудольфовичу. С помощью товарищей из президиума он встал, держась за край стола. Он говорил недолго, но ярко и убедительно.

«Сегодня для меня радостный день, — говорил Вячеслав Рудольфович. — Если первоначально ЦК нашей партии, организуя ЧК, направил для работы в ней всего шестнадцать коммунистов, то теперь, в этом зале, их целая армия. При правильной, партийной, организации дела нам не страшны будут никакие враги».

Он был большим мастером слова. Как теперь, помню, слушая его, ни один из нас не шелохнулся. Но вдруг Вячеслав Рудольфович покачнулся, схватился за стол обеими руками. Все, кто были близко к нему, мгновенно вскочили, но уже было поздно — он упал на край стола. Его подняли, уложили в тележку и отвезли…

Правда, вечер продолжался, но радостного настроения как не бывало. Подавленные случившимся, мы долго не могли успокоиться.