Долгие поиски счастья

– Какая у нас девчонка хорошая! А отдают её Бог знает кому!

– Как это? – удивилась Варя.

– Про этого хлыща слава недобрая идёт. – Агафья наклонилась к Варе и зашептала: – Он уж не раз женат был. Жён своих прежних извёл, потому на родине, в Польше, его уж все знают, никто не хочет за него дочек отдавать. Так он сюда приехал, где его никто не знает, и посватался к Дануте. Но молва нехорошая и сюда пришла вслед за ним. Люди шушукаются, а Данута наша ничего о том не знает. Шибко любит он женские прелести, большой он ходок по женщинам. Как только прежняя жена ему надоедает, он от неё избавляется и берёт новую.

– А зачем же её отдают ему, если он такой? – искренне удивилась Варя.

– Э-эх, Варенька! Да им лишь бы её с рук сбыть поскорее! Дело в том, что когда умерли её родители, её взяла к себе Раса, родная сестра матери, и они с мужем растили её наравне со своими детьми. И вдруг Раса Эдмундовна, наша госпожа, тётя Дануты, умирает. Вдовец недолго горевал, а и привёл в дом новую жену. Она и родных-то его детей невзлюбила, не говоря уж о сиротке. Вышло так, что осталась Данута с посторонними людьми. Она ведь им вообще никто, они совершенно чужие люди друг другу. Наша новая хозяйка хотела быстрее избавиться от Дануты, а с приданым жалась, не хотела давать, скупилась. А то, что от родителей Дануты осталось, так они давно присвоили себе, в своё владение записали. Обобрали её, как могли. Потому и с женихами сговориться не могли, тем всё мало было. А этот появился, сразу взял их в оборот, как-то сладили они это дело. Девчонку саму, конечно, никто не спрашивал. Вот и заберёт он её в Польшу, а там кто знает, как её судьба сложится… Давай-ка за неё выпьем, хорошая она была, душевная, нас, маленьких людей, не обижала, пусть и её упырь этот не обижает.

У Вари по спине пробежал холодок. Так вот какая она бывает, семейная жизнь! Не знаешь, за кого замуж идёшь, а за тебя уже пьют, как за помин души.

– Окстись, Агафья, – встрепенулась она, – что ты о ней, как о мёртвой.

Агафья перекрестилась.

– Да я не о том, я про то, что покидает она нас, уезжает, а что её там ждёт?…

Варя покачала головой. И правда, незавидная ситуация. И тут она спохватилась.

– Погоди, как уезжает? А я? – неужели ей снова на улицу, снова – поиски работы, снова повторить тот путь, который она однажды уже прошла?…

– Ну это уж как господа решат. Вообще-то тебя брали только для свадьбы, чтоб подготовить невесту, а то прежняя её горничная сбежала. Да я тебе уж рассказывала об этом! Ну тебя, – махнула она рукой на Варю, – давай за невесту, чтоб всё у неё ладно да гладко было в жизни!

Молодой муж Анджей Собчак, тридцати девяти лет от роду, готовился к отъезду на родину. Баулы и чемоданы были собраны и с утра им предстояла дальняя дорога.

– Ты готова, дорогая? – поправляя бабочку перед зеркалом, спросил он молодую супругу скорей из вежливости, чем от необходимости с ней говорить.

– Да, милый. Только я хочу тебе сказать: с нами поедет Варя.

– Какая ещё Варя? – неприязненно обернулся Анджей.

– Моя новая горничная. Это удивительная девушка…

– Данута! Не говори глупостей! У меня в имении девок полный дом! Выберешь себе любую! Нечего тащить отсюда ко мне в дом всякую чернь! У меня у самого таких полно!

– Анджей, как ты говоришь о людях? Ты же аристократ!

– Прости, дорогая.

Анджей подошёл к жене, взял её руки в свои и нежно поцеловал их.

– Я хочу сказать, что у меня много прислуги. Зачем нам ещё? А из моих сама присмотришь себе горничную.

Данута вырвала свои руки из его рук.

– А я не знала, что ты такой. Мне нужна только Варя, – твёрдо сказала она. – Она для меня не только прислуга, но и подруга, мне с ней интересно. Выбирай: или Варя едет с нами, или мы никуда не едем.

– Полно тебе, душа моя! Неужто из-за какой-то девки-простолюдинки мы будем ссориться? Варя так Варя. Пусть едет с нами.

Напоказ примирившись с женой, Анджей вышел из её спальни. В душе у него всё кипело. «Подруга-плебейка!» – бормотал он в ярости. Ну ладно, раз от этого зависит его семейное счастье, так и быть, он смирится. Но это в последний раз. Отныне он сам будет решать все вопросы в их семье.

* * *

Пани Ванда Войцеховская обходила большое поместье и торопила слуг.

– Быстрее, быстрее, пошевеливайтесь, бездельники! Пан Анджей скоро прибудет с молодой женой, тут должен быть безупречный порядок!

Вслед ей летели неприязненные взгляды-молнии. Вслух высказать ей то, что накопилось, никто не решался. Ненавистная экономка всех раздражала, потому что никому не давала спуску. При этом она была не только экономкой в доме графа, но и управляющей всей усадьбы. И потому держала людей в строгости. Господин полностью доверял ей, а оттого она была крайне немилостива к работавшим в поместье. Она не боялась гнева хозяина, зная, что ей дозволено всё. «Я с вас три шкуры спущу, но заставлю вас делать то, что мне нужно и как мне нужно», – часто говаривала она.

Проверив все помещения усадьбы Собчаков, она, удовлетворившись увиденным, пошла к себе. Жила она с двумя дочерьми. Муж её был большим поклонником Бахуса, от этой любви и почил раньше времени. Сейчас ей надо было серьёзно поговорить со старшей дочкой Малгожатой. Хорошо, что Зоси, младшей, не было дома, она была где-то на улице с подружками.

– Малгоша, я хочу с тобой поговорить, – сказала пани Ванда.

– Ну что ещё? – раздражённо отозвалась Малгожата.

– Подойди ко мне, сядь рядом.

Не скрывая своего крайнего неудовольствия, дочь приблизилась и нарочито картинно уселась возле матери, всем своим видом показывая, что делает ей большое одолжение своим приходом.

– Чего хотела? – буркнула она.

– Малгоша, ты уже большая девочка, нам пора позаботиться о твоём будущем. Я вот что хочу предложить: скоро приедет пан Анджей с новой женой, так я хотела бы, чтобы ты стала у неё горничной.

– Да ты вообще с ума сошла или как? – возмутилась Малгожата. – Не хватало мне ещё прислуживать каким-то барыням! Хватит того, что ты всю жизнь в услужении у Собчаков, унижаешься перед ними, а люди тебя все ненавидят! Сидела бы дома, как все приличные женщины, а ты бегаешь по имению, как овчарка! Ещё и меня хочешь сделать такой же?

– Успокойся, – попробовала утихомирить дочь пани Ванда.

– Что «успокойся»? Сама успокойся и не лезь в мою жизнь, не навязывай своих решений! Привыкла людьми командовать, а я тебе не служанка, я – твоя дочь, и потому не ломай мне жизнь! Ещё чего не хватало, чтоб я перед кем-то унижалась, кому-то прислуживала! Как ты это себе представляешь: я в переднике буду подносики им подносить – кушать подано? Это только ты на это способна, а я унижаться ни перед кем не буду!

– Во-первых, ты прожила всю свою жизнь за счёт жалованья, которое я зарабатывала, а Собчаки мне платили за честную службу у них. Во-вторых, не кипятись, а послушай сначала мать. Возраст у тебя подходит такой, что надо будет тебя замуж выдавать. А за кого? Вот я и подумала: если будешь при хозяйке, может, кого-то приличного и присмотришь. Опять же, на прогулки будешь с ней ходить, подавать, когда гости к ней придут. А там мужчины – из высшего общества. Наша сила в том, что мы – женщины. А мужчина – это слабое существо, его можно брать голыми руками. Главное, сделать правильный расчёт, кто из них клюнет и не уйдёт из твоих рук. Впрочем, даже если не женится, а будет содержать тебя – тоже неплохо. Даже если родишь от богатого и знатного и он будет тебя и ребёнка содержать всю жизнь – это тоже хорошо. Чтоб потом вот так всю жизнь не подавать господам, надо один раз сделать правильный выбор в жизни.

Видя, что Малгожата задумалась, пани Ванда добавила:

– Ну подумай сама, не за конюха же тебе выходить?

– Ладно, – примирительно пробормотала Малгожата, – согласна.

Мать потрепала её по волосам и с улыбкой сказала:

– То-то же, надо слушаться старших. Мы жизнь прожили, знаем, что и почём. Какая польза от того, что я в законном браке жила? От твоего папаши-пьяницы ничего хорошего, кроме пьяных скандалов, не видела, ещё и зарабатывать на жизнь себе и вам вынуждена была сама, а от него никакого толку не было. Так что я тебе дурного не посоветую. Слушай мать.

* * *

Путь в Польшу лежал через Литву. Данута ждала встречи с городом своего детства – Вильно. Она уехала оттуда ещё ребёнком, а потому хотела увидеть родные улочки и знакомые дома, по которым успела соскучиться за годы жизни в Двинске. Когда на горизонте показались абрисы дорогого сердцу города, она, чтоб не выдать волнения, вцепилась пальцами в платочек. Да, здесь она своя, здесь всё родное, но она, пожалуй, уже никогда не сможет назвать себя жительницей этого города. Она едет в Польшу, она – графиня Собчак, и там отныне она будет жить и растить детей. Там её будущее. А прошлое – детство и юность, Вильно и Двинск навсегда останутся лишь в воспоминаниях. Проезжая по городу она увидела, что возле гостиницы «Жорж» появилась новая скульптура – святой Георгий, поражающий дракона. При ней этого не было.

– Останови карету, – попросила она мужа. Ей хотелось пройтись по родным улочкам, почувствовать силу родной земли, прикоснуться к домам, камням, деревьям…

– Милая, ты забыла, что ты – графиня Собчак? Тебе не пристало пешком шастать по улицам.

– Анджей, пожалуйста, я тебя очень прошу! Дай мне выйти и хотя бы постоять здесь. Я хочу проститься с детством.

Нехотя граф Собчак позволил ей выйти из кареты на мостовую. Она вышла и осмотрелась вокруг, насколько хватало взора. Это был Старый город, исторический центр Вильно. Здесь находились здания Виленского университета, гора Трёх крестов (в старину её называли Лысая или Кривая) и Замковая гора с башней Гедиминаса, оставшаяся от укреплений Верхнего замка и являющаяся символом города. У подножья Замковой горы расположилась Кафедральная площадь, на которой стоял памятник князю Гедимину. Тут же были Кафедральные соборы Святого Станислава и Святого Владислава с колокольней. От Кафедральной площади шли улицы Замковая и Большая, они вели к Ратушной площади, на которой стояла городская Ратуша. От неё можно было напрямик дойти до Острой Брамы – старых городских ворот. Здесь находилась часовня с чудотворной иконой Остробрамской Божьей Матери.

Как часто она маленькой девочкой бывала тут, на этих вымощенных улочках, она ходила здесь с родителями, бывала в соборах, приходила на первое причастие, ставила свечки, просила Богоматерь счастья для себя и своих родителей, потом молилась за упокой их душ…

Нехотя Данута вернулась в карету. Ей предстоял длинный путь в новую жизнь. Но она ещё не раз оглянулась, прощаясь с городом своего детства…

Русско-литовский город Вильно начинался со Старого города с веерообразным планом, выросшего в долине реки Нярис возле Верхнего и Нижнего замков (последний до нынешних дней не сохранился). В русских летописях он упоминался уже в 12-м веке. Около 1240 года литовский князь Миндовг стал объединять литовские племена, а заодно и присоединять к ним раздробленные русские княжества. Его дело продолжил Гедимин (1316–1341), с 1323 года Вильно уже являлся столицей Великого князя русского и литовского Гедимина и Литовской Руси[3]. Здесь мирно соседствовали русские, литовцы, поляки. При князе Ольгерде (1345–1377) литовцы массово принимали православие. Но пришедший ему на смену князь Ягайло остальных литовцев стал крестить в католики. В 1387 году он заложил католический храм Святого Станислава. Однако при этом он встретил сопротивление князя Витовта (1392–1430), который сделал Вильно своей резиденцией. При них к литовским землям добавились земли Белой, Красной (Червонной) и Чёрной Руси, а также у татар был отвоёван Киев. Витовт и его преемник, брат Сигизмунд I, открыто стремились сделать город центром всего русского. Официальным языком Великого княжества Литовского, Русского и Жамойского[4], существовавшего с 13-го века по 1795 год, был русский. Влечение к русскому языку, православию и образу жизни удостоверяет и тот факт, что первая книга, изданная в Вильно в 1525 году белорусским просветителем Франциском Скориной, была книга «Апостол» на русском языке.

Начиная с 1385 года между Польшей и Литвой было составлено несколько уний. Литовская шляхта стала перенимать польский образ жизни, язык, культуру, православные шляхтичи стали переходить в католичество. В Литве появилось крепостное право (на несколько веков раньше, чем в России), при этом православные русские крестьяне стали крепостными – частной собственностью литовской полонизированной шляхты, перешедшей в католичество. В 1469 году Казимир Ягеллон ввёл запрет на строительство православных храмов. Это вызывало большое недовольство среди угнетаемых православных и приводило к восстаниям. Они обращались к России за помощью. Последовавший в 1530 году большой пожар, а затем в 1533 году массовый мор, выкосивший треть населения, были расценены населением как плата за отказ от православия.

В 1558 году началась Ливонская война, в которой Россия выступила на стороне притесняемых православных граждан. Литовская сторона, спасаясь от полного разгрома, была вынуждена в 1569 году подписать Люблинскую унию с Польшей, с которой они объединялись в единое государство – Речь Посполитую. При этом литовцы полностью теряли свою государственность и подчинялись внутренней и внешней политике Польши.

С 1795 года, после третьего раздела Польши, Литва вновь вернулась к России. Павел I основал в Вильно кадетский корпус, а Александр I в 1801 году снял с города долг государству и открыл Виленский университет. В 1819 году здесь было отменено крепостное право, это было намного раньше, чем во всей остальной России (в 1861 году). Остзейские немцы, потомки рыцарей, которых было немало в остзейских губерниях, делали карьеру в Российской империи, занимая чиновничьи посты на всех уровнях.

По переписи населения 1897 года в Вильно проживало 154 532 человека. Из них: 61 847 (40 %) – евреи, 47 795 (30,9 %) – поляки, 30 967 (20,1 %) – русские, 6514 (4,2 %) – белорусы, 3238 (2,1 %) – литовцы и 4117 (2,7 %) – остальные[5]. Так что назвать Вильно литовским городом можно было с очень большой натяжкой.

Варя готовилась к встрече с Польшей. Здесь ей предстояло жить, может быть, до конца дней своих. Никто не мог наперёд уверенно сказать, что ожидает девушку в новой стране и как сложится там её судьба. Данута предложила ей поехать с ней в Варшаву, а Варя не стала раздумывать – хозяйка ей нравилась, искать новое место хлопотно, а так уже есть работа и не надо бегать в её поисках. Пожалуй, это и было главным в принятии Варей решения – не хотелось снова уныло бродить по улицам, заходить в богатые дома, заглядывать в глаза людям, заискивать и просить какого-нибудь заработка.

И всё же, несмотря на всё это, ехать в Польшу было боязко. Отношения России с Польшей всегда были непростыми. Поляки издавна пытались покорить русских, но сами оказались в плену собственных воинственных нападений на Россию – они стали её частью, их подчинили себе те, кого они пытались уничтожить.

Во времена Ливонской войны Иван Грозный был втянут в войну с польско-литовской коалицией, выступив в защиту угнетённых православных. В 1563 году русскими войсками был взят Полоцк. Это стало русской победой, а польский король Сигизмунд II Август Бездетный заключил Люблинскую унию о союзе Польши и Литвы – для совместных действий против России. После периода бескоролевья (1572–1573), когда пресёкся род Ягеллонов, к власти пришёл Стефан Баторий, который подписал перемирие в войне между Польшей и Россией.

Тем временем Швеция тоже поглядывала в сторону России и далеко не с мирными целями. В 1580 году шведский король Юхан III составил план захвата и расчленения России, чтобы прекратить само существование этого государства. Он хотел взять Карелию, город Корелы, Ижорскую землю, Кольский полуостров, побережье Белого моря и Северной Двины. Польская шляхта настаивала на создании польско-шведской коалиции против России. Это стало возможным, когда польский (1587–1632) король Сигизмунд III Ваза стал ещё и шведским монархом (1592–1599). Но внутренние и внешние причины помешали врагам осуществить агрессию в конце 16-го века.

Новая попытка была предпринята, когда после смерти Ивана Грозного началась смута на Руси. Старшего сына Ивана он сгубил сам, второй, Фёдор, страдал слабоумием, младшего, Дмитрия, убили в Угличе тайно подосланные Борисом Годуновым люди. Впрочем, это лишь одна из версий. Согласно другим версиям он умер либо от эпилепсии, либо от несчастного случая. Эта загадочная смерть привела к затяжному политическому кризису в стране, связанному с тем, что прямого наследника Рюриковичей не осталось. Было и такое предположение, что царевич уцелел и до поры до времени таился от врагов. Через некоторое время Григорий Отрепьев[6] под именем убиенного царевича Дмитрия, вошедший в историю как Лжедмитрий I, предъявил права на русский престол. В этом ему активно помогали поляки, надеясь таким образом влиять на политику России. Они вторглись под предлогом помощи самозванцу, а затем прямо выказали свои намерения – покорение Московского государства. Со Лжедмитрием на русский престол вступила и его жена, дочь сандомирского воеводы Марина Мнишек[7] – честолюбивая полька вышла за него замуж ради короны. Отрепьев обещал полякам (и своему тестю Ю. Мнишеку) в обмен на их поддержку отдать Польше западные районы России, повсеместно ввести католичество, а также поддержать Речь Посполитую в её борьбе со Швецией, с которой к тому времени уже успели поссориться. Но, встав на престол, Лжедмитрий отказался от своих обещаний.

В Москве самозванцев заподозрили в обмане: молодая чета привезла на Русь вилки. До этого здесь знали только ложки. К тому же, русский государь и его супруга категорически отказывались посещать русскую баню, что было неслыханно для Руси и привычно для любого европейского двора. Сопоставив дьявольские рогатины и отказ царя посещать баню – явные признаки того, что он не является православным и не может быть потомком Ивана Грозного, народ засомневался в новом царе. В 1606 году он был убит во время антипольского восстания в Москве. Марине удалось бежать неузнанной. Это был крах первой попытки польской агрессии.

В 1608 году военные силы польско-литовских магнатов устроили новый поход на Москву во главе со Лжедмитрием II. Марине Мнишек очень хотелось быть царицей, а поскольку Лжедмитрий выдавал себя не только за царевича Дмитрия, но и за Лжедмитрия I, то ей пришлось тайно обвенчаться с новым Лжедмитрием. Поляки стояли военным лагерем в Тушино, отсюда появилось прозвище Лжедмитрия II – Тушинский вор. Василию Шуйскому удалось заключить перемирие: они обещали отпустить всех поляков, захваченных в Москве в 1606 году, что и сделали, а Сигизмунд III Ваза обязался убрать свои войска. Но он не только не выполнил свою часть договора, но и привёл дополнительный отряд. Поляки захватили значительную часть европейской части России. На захваченной территории они устроили массовые грабежи, насилие, огромные денежные и натуральные реквизиции, что вызвало сопротивление местного населения. Опираясь на национально-освободительное движение, новгородец М. В. Скопин-Шуйский со своим войском очистили русскую землю от поляков. Тушинский лагерь распался, Лжедмитрий II бежал в Калугу, Марина спаслась бегством в гусарском платье. Дальнейшая её судьба плачевна: она была поймана и заточена в Круглой башне Коломенского Кремля, которая с той поры зовётся Маринкиной башней. Её трёхлетний сын был предан смерти. То ли она умерла там с тоски, то ли была казнена, а только прокляла она род Романовых и пожелала, чтоб они вымерли все насильственной смертью до последнего ребёнка.

Неудача Лжедмитрия II, продолжающаяся смута в Московском государстве и внутренняя стабилизация в Речи Посполитой привели к новому витку открытой агрессии против России, которую одобрил сам Папа Павел V. В 1609 году началась осада Смоленска. Швеция помогла русским войскам своими отрядами, было заключено соглашение о том, что они предоставляют войска в обмен на город Корелу (хотя население города воспротивилось этому). Прежние сторонники Лжедмитрия II во главе с Салтыковым заключили договор с Сигизмундом III, согласно которому его сын Владислав признавался русским царём в обмен на снятие осады Смоленска. Однако польский король вновь обманул, а шведские наёмники предали, что привело к разгрому русских войск под Клушином, падению правления Шуйского и появлению нового правительства – Семибоярщины. Польские войска под командованием гетмана Гонсевского вошли в Москву. Они устроили кровавую резню, только 17 марта 1611 года в одном Китай-городе было вырезано более семи тысяч москвичей. Кровавое хозяйничанье поляков, навязывание чужих порядков вызвало новый подъём национально-освободительной борьбы. Первая попытка ополчения потерпела крах, в том же году пал Смоленск после двух лет осады. И тогда в Нижнем Новгороде создаётся второе ополчение купцом Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским. Кузьма Минин провозгласил: «Заложим жён и детей, но спасём Русскую Землю от захватчиков!» По домам в те дни забирали женщин и детей, а мужья и отцы доставали кубышки и выкупали своих родных деньгами и драгоценностями – так собрали средства на народное ополчение, которое 26 октября[8] 1612 года освободило Москву от поляков.

К этому же периоду относится подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина. В 1613 году Михаил Романов, которого полагали избрать на царство, хоронился со своей матушкой в одном из монастырей костромской земли. Поляки видели в нём конкурента своему претенденту на русский престол Владиславу и хотели умертвить будущего русского царя. Они обратились к мужику Ивану Сусанину, чтобы он отвёл их к монастырю, где скрывался Романов. Сусанин повёл их в другую сторону, успев отправить посланника к Михаилу с предупреждением об опасности, завёл захватчиков в болото, где и принял от них мучительную смерть: его подвергли жестоким пыткам, а затем изрубили на мелкие кусочки.

Тем временем в Пскове появляется новый Лжедмитрий, уже третий по счёту. Лжедмитрий III прозывался «псковский вор Сидорка». Получив неограниченную власть, он стал вести распутную жизнь, чинил насилие над горожанами, ввёл непосильные поборы. Этим он восстановил против себя многих людей. Был заговор при дворе, московские казаки, охранявшие Лжедмитрия, ушли от него. Сидорка бежал из Пскова, но был изловлен и в цепях доставлен назад, посажен в клетку и выставлен на всеобщее обозрение горожанам. Затем был казнён.

Что касается убиенного царевича Дмитрия, то есть ещё одна историческая версия о его смерти. Будто бы он вовсе не был убит, а умер от несчастного случая. Борис Годунов, преемник Ивана Грозного, распорядился доставить гроб с телом мальчика в Москву на опознание. Когда открыли гроб, мать подтвердила, что это её сын. Значит, все люди, выдававшие себя за царевича, были самозванцами.

Сигизмунд III не смирился с поражением 1612 года и в 1617 году пытался вновь завоевать Русское государство. Была осада Москвы, но эти поползновения окончились неудачей. Хоть столицу не отдали на поругание ляхам, но после той войны были потеряны Смоленск, Чернигов, Дорогобуж и другие города юга и запада государства Российского, зато страна получила передышку.

В 1632–1634 годах была предпринята попытка вернуть потерянные Смоленск и Чернигово-Северские земли. Поляки рвались к Москве. Во время боевых действий начались эпидемии и голод, поляки массово дезертировали. В Москву ляхов не пустили, польский король Владислав IV отказался от претензий на русский престол, но земли вернуть тогда не удалось.

Но впереди была новая война. Сначала в 1648–1654 годах шла национально-освободительная война Малороссии от польского владычества. Она завершилась присоединением Малороссии к России в 1654 году. В Переяславе 8[9] января 1654 года собралась Рада (совет), куда были приглашены представители полков, горожане, крестьяне. Богдан Хмельницкий, украинский гетман, рассказал о притеснениях украинцев со стороны поляков, о жертвах, понесённых за эти годы народом. Спасаясь от преследований поляков, украинцы бежали в Россию, где на Дону и Яике существовали казацкие края, имевшие автономию и не знавшие крепостничества. Русское правительство давало пристанище украинским крестьянам и казакам, селя их на свободных землях на правах вольных людей. Простой люд, оставшийся под польским ярмом, мечтал о спокойной жизни без национального гнёта и религиозных преследований. Украинское шляхетство и казацкие старшины хотели закрепить свою власть и сословные привилегии, стремясь превратиться в правящий класс без давления поляков. Это возможно было лишь путём получения автономии в Российской империи. Хмельницкий предложил признать власть русского царя, и все присутствующие единодушно его поддержали. Была принесена присяга на верность России, и отныне Киевское, Брацлавское, Черниговское воеводства стали частью Российской империи.

Россия взяла малороссов под свою опёку, с чем не были согласны поляки и их король Ян Казимир. Это стало поводом в войне между Польшей и Россией, продолжавшейся с 1654 по 1667 годы. Речь Посполитая к концу 17-го века уже пришла в упадок, вызванный внутренними национальными распрями и внешними причинами – неудачными войнами, одна из которых вошла в историю под названием «шведский потоп» или «шведская погибель». Это была шведская агрессия (1655–1660) против европейских стран, когда обезлюдела треть Европы. А в самой Польше было уничтожена половина населения и разграблены все крупные города.

Русские войска разбили поляков в Литве. Тут же шведский монарх Карл Х предъявил претензии на Литву и Белую Русь. Шведские атаки были также отбиты. России отошли левобережная Малороссия, Смоленск, Чернигово-Северские и другие земли, потерянные в прежней войне. По перемирию, заключённому в 1667 году на 13,5 лет, Киев, мать городов русских, предоставлялся поляками во временное владение России. В 1686 году был заключён мир, названный вечным, по которому польский король Ян III Собеский закрепил Киев вкупе со всеми её приобретениями той войны за Россией.

Не всем в Европе понравилось такое положение вещей. Швеция пришла на помощь обиженным полякам. В 1709 году состоялась битва под Полтавой. Швеция уже выдохлась после устроенного Европе «шведского потопа», но ещё надеялась показать свою силу всему миру и усмирить Россию. Однако в Полтавской баталии шведский король Карл ХII потерпел сокрушительное поражение и с позором бежал. На этом окончилось военное могущество Швеции, это была её последняя попытка бряцать оружием, более никогда Швеция не напоминала миру о своих притязаниях на чужие земли.

Однако поляки не хотели мириться с потерями земель и новыми границами. В 1768 году польские конфедераты предприняли попытку новой войны с Россией и обратились за поддержкой к Турции и Франции. Турция поддержала их и объявила войну России. Русские войска, ведомые генералиссимусом Александром Васильевичем Суворовым, разбили конфедератов. Чтобы отныне агрессивная нация не грозила больше нападениями и войнами, в 1772 году состоялся первый раздел Польши между Россией, Пруссией и Австрией.

Подъезжая к Варшаве, слушая чужую речь, которую ей предстояло освоить, Варя уже начинала понимать, что нельзя вот так сплеча принимать решения. Надобно было всё обстоятельно обдумать, прежде чем решиться на подобное предприятие. Но времени на это не было. Да и откуда деревенской девчонке знать, какие препятствия предстоит ей преодолевать в чужом краю?

Примерно те же чувства испытывала и Данута. Всё, что было ею любимо и дорого ей, осталось там, далеко позади. Здесь – чужая семья, чужой язык, чужие нравы и порядки. Надо привыкать, подстраиваться. Ей надо показать себя так, чтобы высшее общество Варшавы приняло её и оценило по достоинству. А ещё – нужно привыкать к семейной жизни. За время путешествия Данута почувствовала некоторую отчуждённость своего мужа. Словно какой-то барьер был между ними. Подспудно она чувствовала, что ей вовсе не хочется преодолевать этот барьер. Ей было хорошо, когда он молчал и она молчала. Говорить им было не о чем. Но так не могло быть вечно. Вероятно, дорожные тяготы заставляли их молча думать каждый о своём. Скоро они прибудут в имение, там начнётся настоящая семейная жизнь и всё будет по-другому, успокаивала она себя.

Малгожата летела в барский дом, как на крыльях. Известие о прибытии молодожёнов заставило её встрепенуться и кинуться навстречу судьбе. Вот он, её звёздный час. Она станет прислугой молодой хозяйки и войдёт в высшее общество Варшавы, да что там Варшавы – всей Польши! Все красавцы и богатеи будут у её ног! Уж она-то не упустит возможности, она-то сможет заставить их влюбиться в неё. Она даже готова напялить на себя передник горничной. Конечно же, новоиспечённая графиня Собчак непременно проникнется самыми нежными чувствами к своей девушке-прислуге, а уж та не прозевает своего шанса. Она, Малгожата, будет благосклонна ко всем вхожим в этот дом знатным мужчинам, она даже готова предоставить им аванс в виде своего тела. Только бы найти того человека, который сможет её принять в своё сердце на всю жизнь!

Для дочери пани Ванды двери панского дома были открыты всегда. Она была вхожа в этот дом в любое время. Вот и сейчас она вихрем ворвалась внутрь, но тут же она увидела мать.

– Малгоша, пойдём со мной, – сказала строго пани Ванда так, как она говорила с прислугой в доме Собчаков.

Они прошли в отдалённый угол дома, где могли говорить без посторонних ушей.

– Понимаешь, доченька, возникли непредвиденные сложности, – сказала пани Ванда. – Молодая жена нашего Собчака привезла с собой прислугу и не хочет её отпускать от себя. Они обе не говорят по-польски, пока общаются только друг с другом. Новая пани заявила, что ей никто не нужен.

Малгоша опешила. Выходит, все её планы оказались пустой выдумкой? Но ведь она так хорошо всё продумала, так составила план своей жизни, что это не может просто так сгинуть. Надо непременно претворить все свои прожекты в жизнь, ибо в противном случае ей и впрямь придётся выходить замуж за какого-нибудь конюха. А это никак не входило в её житейские планы.

– Что же делать? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Пока подождём. Не будем торопиться. Может, они рассорятся, может, её переведут на другие работы, или она уволится, или захворает и…

Малгоша задумалась. Неужели и впрямь какая-то другая девка займёт её место и будет знакомиться с богатыми и знатными мужчинами?

– Не-ет… Нет! Так не будет, – твёрдо сказала она, покачав головой. – Так не будет!

Варя подстраивалась к новым в её жизни обстоятельствам. Ей предстояло выучить польский язык. Но ведь Данута сразу поняла, что Варя – смышлёная девушка и потому безо всяких сомнений взяла в новую страну – ей будет легко освоить чужую речь. Поэтому им обеим сейчас было несладко – среди незнакомых людей, чужих обычаев и непонятной речи. Правда, Варе повезло, она встретила землячку, русскую женщину Евдокию. Та работала на кухне, была замужем за поляком Людвигом, давно жила в этих краях и очень обрадовалась, услышав родную речь. Поэтому они старались, как выпадет случай, встречаться и говорить по-русски, наслаждаясь этой возможностью.

Однажды в панском доме Варя увидела женщину, которая её очень испугала. Она была неопрятна, волосы с пробивающейся сединой торчали во все стороны, глаза её безумно горели, словно она хотела совершить что-то нехорошее. Варя от испуга потеряла дар речи и кинулась к Евдокии.

– Тётя Дуся, там какая-то страшная женщина! – Варя описала увиденную ею дамочку. – Кто это? Что она тут делает?

– А, не обращай внимания, – махнула рукой Евдокия. – Это пани Ядвига, старшая сестра нашего пана Анджея. Она любит приложиться к чарочке, а пан не любит этого и запрещает ей пить. Винные подвалы замка все заперты на замки, а ключи он никому не доверяет, прячет в своих сейфах. Все её потайные места опустошаются по его приказу, а ей хочется выпить – а нечего. Вот она и ищет по всему дому, где можно найти бутылочку, если не находит, то приходит в бешенство. Говорят, в молодости она была безумно влюблена в одного красивого парня, но он был ниже её по статусу, потому её отец, старый граф Собчак, не допустил этого брака. Он запретил ей выходить замуж, а мальчишку того будто бы сдал в полицию по обвинению в краже у него драгоценностей. С тех пор к ней так никто и не посватался, пани Ядвига замуж не вышла, но зато стала выпивать. В Польше старых дев называют «старая панна», но в нашем доме запрещено так говорить о Ядвиге, чтобы не напоминать о её стародевстве, поэтому она у нас пани Ядвига. Ещё один у нас такой же есть – пан Ежи. Это старший брат пана Анджея. Он тоже любитель крепких напитков, тоже неженатый, и ему тоже пан Анджей запрещает пить, а он прячет своё богатство у нас в шкапчике. Но это полная противоположность пани Ядвиге – милейший человек, добродушный обходительный мужчина, так и хочется ему помочь. Не захочешь да нальёшь. Поэтому мы позволяем ему тут держать свои запасы в наших кухонных шкапчиках. Если что, говорим, что наше – уж такой душевный человек этот пан Ежи. Мы его Ёжиком зовём. Пан Анджей у своих родителей был самым младшим, третьим ребёнком, так он по этому поводу сказывал, что у его родителей нормальный полноценный ребёнок получился только с третьей попытки.

Постепенно Варя привыкла к женской фигуре, молча и беспорядочно бродящей по дому в поисках чего-нибудь горячительного. Но взгляд её, пронзавший насквозь, заставлял девушку поспешно ретироваться подальше от греха.