Щит и меч, № 4, 1995 (сборник)

— Здравствуйте, сударыни. Нельзя опаздывать на первый вальс. Но на первый раз мы вас прощаем. Вот, познакомьтесь с моим другом, — и он бесцеремонно представил Анатолия, но не русоволосой и голубоглазой, на которой оба сделали выбор, а ее подруге, высокой брюнетке, впрочем, тоже симпатичной, но намного проигрывающей миловидностью и стройностью руссалиночке, как мысленно окрестил Валентин русоволосую.

Анатолий протянул брюнетке руку.

— Тамара, — не смутилась та, озорно улыбаясь своими агатовыми глазами.

Валентин представился руссалинке.

— Тоня, — робко назвала себя девушка.

— Прекрасное созвучие! — продолжал балагурить Валентин, — Тома, Тоня, Толя, Валя. И вальс будто в честь нашего знакомства: «Первая встреча».

— Есть такой вальс? — усомнилась Тамара, насмешливо посматривая на Валентина — он тоже произвел на нее впечатление.

— А вы разве не слышали? Наш летчик его сочинил, и всегда открывают им вечер танцев. Не пропустим и мы его, — он повел все еще смущенную Тоню в круг.

— Вы давно знаете Тамару? — спросила руссалинка.

Валентин сделал сосредоточенное лицо.

— Как вам сказать… Если судить по моим уникальным способностям предвидения, то с месяц назад. Но почему-то в моем воображении больше запечатлелись вы, и я с нетерпением ждал этой встречи. И вот вы пришли…

— Выходит, вы нас видите впервые?

— Выходит, — подтвердил Валентин.

— Оригинальный способ знакомства, — в голосе девушки послышалось разочарование. — И со всеми вы так с места в карьер?

— Прошу простить, если показался вам слишком назойливым. Но буду откровенен: во-первых, я не могу равнять вас со всеми, во-вторых, я действительно давно ждал этой встречи.

— Но вы не могли видеть меня раньше.

— Я говорил вам о воображении. Конечно, я не представлял полностью ваш облик, черты вашего лица, но когда увидел вас, не примите за банальный комплимент, тем более за лицемерие, меня будто озарило — это она… Видите, сколько у нас девушек? А мы с другом уже подумывали, не податься ли нам в кино или еще куда-нибудь…

И Тоня поверила ему.

Но чуть ли не возникла размолвка с Анатолием. Тоня тоже понравилась ему больше, чем Тамара, а поскольку руссалинка никому не отдавала предпочтение, стал тоже ухаживать за ней. А потерять друга Валентин не допускал и в мыслях. И он предложил обсудить ситуацию втроем: пусть выбор сделает сама Тоня. Но та на прямо поставленный вопрос ответила, как и следовало ожидать:

— Вот что, мальчики. Вы оба хорошие, милые парни. Вы нравитесь мне оба. И поскольку мы дружим вчетвером и нам всем хорошо, давайте так все и оставим.

Но «милым» парням такая неопределенность не нравилась. Это в кино «Сердца четырех» все разрешилось благополучно, само собой, а у них и между девушками назревал конфликт. И Валентин предложил Анатолию решить спор старым офицерским методом — довериться Фортуне. Достал из коробка две спички, одну отломил.

— Кто вытащит длинную, того и длинная Тамара. Согласен?

Анатолий кивнул. Длинная досталась ему…

Но Тоня в то лето не досталась никому. В Сызрань она приехала к родственникам из Москвы погостить на каникулы. Потом они переписывались, и строки их писем дышали нежностью, радостью общения и печалью разлуки. Любовь их, казалось, разгоралась все сильнее.

Через год Валентин и Анатолий закончили училище и получили назначение на Дальний Восток. И лишь еще через год Валентину удалось попасть в Москву и увидеться с Тоней. Но она была уже замужем, за человеком, старше ее на десять лет, сыгравшим, по невнятным намекам, в ее судьбе какую-то важную роль.

Разочарование Валентина было потрясающим. Позже, успокоившись и рассудив все здраво, он пришел к выводу, что Тоня поступила правильно: что мог дать ей Валентин в семейном счастье? Скитания по дальним гарнизонам, по чужим углам, без работы, без малейших житейских удобств? Это только мечтатели-фантазеры утверждают, что с милым рай и в шалаше. А в реальной жизни все совсем не так…

И все-таки они любили друг друга. Когда после Афганистана Валентина перевели под Москву, в Чкаловскую, судьба свела их четверку снова: Анатолий, уволенный из авиации еще раньше по ранению, заканчивал юридический институт, Тамара побывала за авиатехником замужем и, разойдясь, жила в Жуковском, а Тоня работала директором магазина, продолжала жить со своим прокурором, детей у них не было, и, как понял Валентин, брак оказался не очень-то счастливым.

Как бы там ни было, Валентин стал встречаться с Тоней. И какие это были встречи! Есть ли высшее блаженство любить и быть любимым?! И может ли быть выше наслаждение принадлежать самому милому, самому прекрасному человеку на свете и обладать им?

Они, когда прокурор уезжал в командировку или в отпуск, проводили у Тамары ночи напролет и, казалось, не могли насытиться любовью. Нежность Тони буквально опьяняла его, и он, как ошалелый от жары путник пустыни, не мог утолить жажды.

Валентин чувствовал тогда себя самым счастливым человеком на свете.

Но что такое счастье? Вода, которую пытаются удержать в пригоршне, как сказал мудрец…

Тоня забеременела, не от мужа — с мужем детей у них быть не могло. Радостью она поделилась с Тамарой; стали строить планы с Валентином о совместной жизни. Но Валентин жил в общежитии, и найти квартиру в Чкаловском оказалось делом не простым. А однажды…

Тамара, то ли от зависти, то ли от врожденной подлости, снедавшей ее всю жизнь и ждавшей своего часа, чтобы выплеснуть всю желчь и гнусность наружу, предложила мужу Антонины открыть ему за бутылкой коньяка «потрясающую» тайну.

Развод стал неизбежен. Так думали и решили Валентин и Антонина. Но не так решил прокурор, душа которого тоже была, то ли от рождения, то ли от профессионально приобретенной бессердечности, насыщена злостью и коварством. Он приготовил прелюбодейке более жестокое наказание. Тоня иногда приносила из магазина накладные для проверки домой. Изъять наиболее важные мужу не составляло труда, а потом через друзей натравить на магазин ревизоров.

Пока шло следствие, с Тоней произошло несчастье — преждевременные роды — всего-то на третьем месяце. Но и это не смягчило сердце судей: она получила десять лет лишения свободы, и муженек постарался упечь ее как можно подальше, на Дальний Восток. А спустя полгода и Валентин оказался «за бортом вертолета».

Вот это, а еще и то, что в Москве и ближайшей округе все двери в авиацию ему были закрыты, и позвало его за своей возлюбленной.

Он ее нашел, даже встретился с ней. Но снова опоздал: она была уже замужем за охранником, здоровенным детиной, который пожалел ее и спас от ежедневных изнасилований оравы тюремных охранников.

«…Вода, которую пытаются удержать в пригоршне». В один год он потерял все — любимое дело, любимую женщину.

После того, как он встретился с Тоней, он не знал, что делать. Деньги у него пока были: летая в Афганистане да и потом в Подмосковье, их некогда и не на что было тратить. А теперь они таяли, как весенний лед. Пришлось подумать о работе. Он был рожден летчиком, это была его жизнь, мечта, воздух. Другого он ничего не умел и не хотел. На Дальнем Востоке по многим городам и весям имелись небольшие отряды гражданской авиации, обслуживающие и геологов, и сельское хозяйство, и пассажиров, и транспорт. Но куда бы Валентин ни обращался, следовал отказ: инфляция и здесь уже начала свое разрушительное дело — не хватало топлива, запчастей, денег; всюду шло сокращение и летчиков, и авиаспециалистов.

У Валентина голова от дум шла кругом и всякие мысли мутили сознание, толкая на отчаянный шаг. Однажды вечером он сидел в гостиничном ресторане в Комсомольске-на-Амуре, где задержался последние дни в поисках работы, один за столом, неторопливо ужиная и обдумывая, что же предпринять дальше. В Воронеже, где он родился, никого не осталось: родители умерли рано, и тетка, воспитавшая его, тоже представилась, когда он еще воевал в Афганистане. В комнатенке ее живут уже другие, незнакомые ему люди. Значит, ехать туда нет смысла. В Чкаловске его тоже никто не ждет, и места ему в общежитии не предоставят.

Настроение было такое, хоть пулю в голову, да жаль, пистолета нет…

К его столику подошли две пары, молодые, лет по двадцать, крепкие парни и броско крашеные девицы лет по восемнадцать.

— Разреши, дядя, примоститься рядом? — сказал бесцеремонно один, что покрепче телосложением, с короткой рыжей прической.

Мест свободных в ресторане было предостаточно, но их, видимо, привлек уютный уголок, откуда все было видно и никто не мешал вести самые интимные разговоры.

Компания Валентину не понравилась, но и отказать он не имел права, и он сказал как можно безразличнее:

— Моститесь, место не куплено.

Ответ парням тоже не понравился. И когда им принесли закуску и они выпили, тот же рыжий спросил требовательно:

— Послушай, дядя, ты еще долго намерен здесь рассиживать? Нам поговорить надо.

Взвинченный и без того дневными неудачами и этой компанией, вторгшейся в его уединенный мирок, требующий успокоения, обдумывания ситуации, Валентин не стал выбирать деликатных выражений:

— Послушай, сосунок, коль ты назвал меня дядей, будь любезен разговаривать со мной на «вы». Это во-первых. Во-вторых, я вас не приглашал за этот столик, и буду сидеть здесь столько, сколько сочту нужным.

— Эдик, а этот дядя не здешний, — сказал с усмешкой приятель рыжего.

— Ты откуда, дядя? — будто бы удивился рыжий, забыв спросить об этом ранее.

— Оттуда, где вы еще не были. А если попадете, уверен, такими героями выглядеть не будете.

— А он, видимо, летчик, — кивнул на кожаную куртку Валентина приятель рыжего. — Смелый. И о нас ничего не слыхал.

— Ничего, скоро услышит, — заверил рыжий и, выпив еще рюмку, перегнулся через стол к Валентину. — Вот что, дядя, даем тебе десять минут. Доедывай, расплачивайся и уе…

И Валентин не сдержался. Кулак сам, в мгновение налившись свинцом, взметнулся над столом и ударил рыжего в подбородок. Удар был настолько сильным и ошеломляющим, что рыжий отлетел от стола, опрокинул стул и грохнулся на пол. Приятель его схватился было за вилку, но Валентин успел поймать руку и так крутнул ее, что парень взревел от боли и выронил «оружие».

Девицы оглушительно завизжали, к столу прибежали официантка, посетители из-за других столиков.

— Милицию, милицию! — закричал кто-то.

— Не надо милицию, — вдруг вмешался солидный, элегантно одетый мужчина. — Они первые начали и получили по заслугам, — кивнул он на все еще лежащего на полу рыжего, у которого изо рта сочилась струйка крови, а его друг нянчил вывернутую руку и жалобно скулил.

Подошел директор ресторана, которого нетрудно было узнать и без униформы, — килограммов под сто коротышка с профессиональным брюшком и дряблым тройным подбородком.

— В чем дело? — строгим начальственным голосом спросил он, окидывая столпившихся.

— Ничего особенного, — успокоил его элегантно одетый мужчина. — У молодых людей не хватило слов объясниться. Они больше не будут. Так? — обратился он к все еще скулившему парню. Тот согласно закивал головой. — Помоги своему приятелю и убирайтесь. А вы, — обратился он к Валентину, — идемте за мой столик, счет вам туда принесут…

Так Валентин познакомился с начальником снабжения геологоразведывательных и золотопромышленных партий Семеном Семеновичем Фридниным, обаятельным человеком, умеющим с первого взгляда распознавать людей, располагать их на откровенность и доверяться ему. Он жил в той же гостинице, где остановился Валентин, и они провели вместе несколько вечеров. Узнав кое-что из жизни Валентина и его проблем, Семен Семенович неожиданно предложил:

— Есть у меня один знакомый командир авиаотряда. Могу порекомендовать. Лихие крепкие летчики ему нужны. Но сразу должен предупредить: задания придется выполнять необычные и даже порой рискованные. Сами понимаете, какое сейчас время. Выбить продовольствие, оборудование, снаряжение не так-то просто. Со всеми нужен определенный контакт, точнее сказать, сделка. Приходится вертеться, идти иногда на нарушение закона… Дисциплина в отряде железная. Слов «не могу», «не хочу» не существует… Если устраивает вас такой вариант, замолвлю словечко…

Мог ли Валентин раздумывать! Лишь бы снова летать, чувствовать повиновение винтокрылой машины, дышать воздухом неба! Это был последний шанс. Теперь такого шанса не будет — теперь он преступник, которого уже, наверное, ищут повсюду…

Валентин окинул взглядом приборную доску. Стрелка авиационных часов бежала по окружности, отсчитывая прожитые секунды, минуты, сутки… Сколько их отпущено еще Валентину?.. Первый час, пора идти. Тащиться семь километров до землянки по глубокому снегу с поклажей нелегко. Надо бы и аккумулятор снять, электрический свет не чета керосинке — ни копоти, ни запаха. Но придется отложить до другого раза. Хорошо, что он предусмотрел все заранее. Что бы он делал без лыж, без ружья, без всякой бытовой и даже парфюмерной мелочевки? Бриться теперь не придется, а за зиму какая бородища отрастет, если ее не подстригать.

Валентин приоткрыл дверцу, выбросил на снег рюкзак и спустился сам. Жаль, санок нет, рюкзачок вон какой увесистый, но на нет и суда нет, хорошо еще, что лыжи предусмотрел и летом их возил с собой в вертолете. Техник как-то обнаружил и пошутил:

— Ты что, в командировках на свидание на них бегаешь?

— Угадал, — согласился Валентин. — У меня лыжи особенные, они и по траве скользят, как по снегу…

Не прогадал. Лыжи хотя и тяжеловатые, с дюралевой прослойкой, зато прочные, хорошо скользят и на снегу держат.

Валентин надел рюкзак, отъехав от вертолета, окинул его хозяйским взглядом. Надежно он под ветвями кедрача упрятан. И снегом со всех сторон присыпан — не увидеть сверху…

4

В Златоустовск Щербаков и капитан Русанов добрались лишь на четвертые сутки: то погода не пускала, то так называемые технические причины, которыми теперь оправдывают любые неполадки и неувязки аэропортовские начальники. Следователей разместили в городской гостинице в разных номерах, чтобы не мешали друг другу думать и отдыхать, как пояснил Павел Федорович. Анатолия такой вариант вполне устраивал: находиться под постоянным прицелом умеющего заглядывать в душу следователя по особо важным делам, подмечающего все потуги начинающего Шерлока Холмса, его искания, сомнения и неудачи, только осложняли бы расследование, вносили бы нервозность, сомнение. А так, Анатолий чувствовал себя раскованнее и увереннее.

Утром в городской прокуратуре состоялось совещание, на которое пригласили и работников уголовного розыска из соседних регионов. Из их докладов удалось узнать немногое: вертолет из Златоустовска вез на золотой прииск продовольствие. О том, что должен был забрать оттуда шестьдесят килограммов золота, знали только начальник охраны прииска, председатель золотодобывающей артели и кладовщик. На сопровождение были посланы лучшие охранники, оба бывшие офицеры милиции — капитан Швендик, уволившийся из органов по собственному желанию и показавший себя на прииске дисциплинированным и исполнительным человеком. И старший лейтенант Кукушкин, тоже характеризующийся на прииске положительно. Обоих, по заверению начальника местной милиции, брал лично председатель артели, знавший их якобы ранее и доверявший им. Прокурор из Генпрокуратуры Перекосов оказался в вертолете случайно: он закончил дела в женской исправительно-трудовой колонии, должен был попасть в Комсомольск-на-Амуре, и тут подвернулся вертолет.

Погода, по утверждению синоптиков, в то утро вполне соответствовала метеоминимуму летчика, хотя к обеду ожидалось приближение циклона, снегопад с метелью, о чем Иванкина предупредили. Экипаж по каким-то причинам задержался с вылетом, диспетчер советовал не рисковать, но летчик не внял предупреждению. А спустя двадцать минут после взлета вертолета начались снегопад и метель, связь с экипажем прекратилась.

Вот такая сложилась ситуация. Вертолеты и самолеты местных авиалиний продолжали бороздить небо над тайгой, но вертолет словно в воду канул. Возможно, произошло и такое: реки и озера еще не замерзли, и вертолет Иванкина угодил именно в воду. Да и найти его в тайге — что иголку в стоге сена.

— …Поиски вертолета продолжать, — сделал заключение Щербаков. — А мы будем отрабатывать другие версии. Местные группы уголовного розыска займутся Швендиком и Кукушкиным, группа Русанова — летчиком Иванкиным. Надо узнать о них все, особенно после увольнения из милиции и из авиации: чем занимались, где побывали, с кем вели дружбу и просто общались. Что приобретали в хозяйство, чем увлекались, что брали с собой в полет. В общем, все, что может иметь значение в нашем деле. Установите каждый день, каждый час жизни этих людей. Любая мелочь из их быта может открыть нам тайну…

Так оно и должно быть. Если кто-то из этих людей заранее готовился к преступлению, он, как бы ни ловчил, ни скрытничал, следы оставил.

Анатолий, как учили в высшей следственной школе, решил танцевать от печки: начать расследование по своему другу с момента новой его деятельности — летчика гражданской авиации: кто его взял, кто окружал, какие задания он выполнял. Пришлось лететь в Комсомольск-на-Амуре, где Валентин был приписан к авиаотряду.

Командир отряда Звягинцев, тезка Русанова, веселый, общительный толстячок лет сорока, узнав, по какому поводу прибыл следователь, заявил без всякого сомнения:

— Уверен, ничего серьезного с ним не случилось. Тайга есть тайга, сел где-то на вынужденную. Скоро объявится.

— Пошла третья неделя, — напомнил Анатолий.

— Ну и что же. Третья неделя для дальневосточной тайги — не срок, тут годами люди пропадают. Слава Богу, что с голоду она не даст пропасть. Тем более, они все с оружием.

— Вы тоже летали на поиски?

— Летал. Но у меня один маршрут, а у Иванкина — много.

— Он хороший пилот? — Анатолий не стал посвящать командира отряда в свою причастность к авиации и в дружбу с Валентином.

— Отменный. Иначе я бы и не взял его.

— Иванкин раньше был военным летчиком. Вы знали его или вам кто-то его рекомендовал?

— Не знал и никто мне его не рекомендовал. — Но последние слова прозвучали как-то неуверенно, и Анатолий усомнился в их искренности. Звягинцев почувствовал это и тут же пояснил для убедительности:

— Когда я полистал его летную книжку, почитал, какие задания он выполнял, я ни секунды не колебался, что он нам подойдет. И не ошибся.

— А вас не смутило, что его уволили из военной авиации?

— Ничуть. Идет такое сокращение. А мужик он, как я понял, с характером, спину ни перед кем гнуть не стал. Я и сам такой. А таких у нас не очень любят.

— Вы с ним дружили?

Звягинцев глянул в глаза следователю, усмехнулся.

— Если вы имеете в виду — выпивали ли мы, было раза два в праздники. Но служба и дружба, хотим мы того или нет, имеет свои границы, и лучше не преступать их ни командиру, ни подчиненному. Во всяком случае, я придерживаюсь такого принципа. С Иванкиным у меня были неплохие отношения, человек он исполнительный, порядочный, я уважал его, но и поблажек никаких не давал, заставлял делать все то, что выполняли и другие летчики.

— Кстати, а как к нему относились в коллективе? Вы взяли его в то время, когда в отряде шло сокращение.

— Коллектив принял его нормально. Поначалу, правда, разговорчики кое-какие были. Но еще до его принятия в отряд все знали, что кое от кого надо избавиться. Самостоятельная работа на отдаленных точках оказалась не всем по плечу. И когда вскрылись факты, что некоторые летчики летают на задания «под мухой» или после сильной попойки, я не мог терпеть такое.

— И еще один интимный вопрос: была у Иванкина женщина? И где он жил?

Звягинцев весело покрутил головой.

— Вы как на партийном бюро, до женщин добрались. К сожалению, на этот вопрос я ничего определенного сказать вам не могу. Мужчина он симпатичный, и в отряде не только незамужние, но и благоверные заглядывались на него. Но чтобы он с кем-то флиртовал или, тем более, сожительствовал, такие слухи до меня не доходили. Правда, от кого-то я слышал, что у него где-то недалеко отсюда живет жена. Но поскольку квартиры у него пока не было и он жил в гостинице, она не приезжала…