Десант в безвестность: Документальная повесть

Но лодок, кроме этой, больше не показывалось — ни в семь часов, ни в восемь, ни в девять. Да и эта, дойдя до середины озера, резко развернулась и ушла обратно. Скорее всего, это был финский катер.

А на вражеском берегу продолжали греметь выстрелы. И эти незатихающие выстрелы все больше и больше беспокоили капитана, путали его мысли. Ясным становилось только одно: Ковалев к условленному времени не смог возвратиться, значит, там что-то произошло. Но что? Был обнаружен? Попал в ловушку? Случайно наткнулся на крупную группировку врага? Так или иначе, но это он ведет бой… «Надо возвращаться, может, Ковалев радировал в штаб, что там у него случилось», — решил капитан.

Он приказал морякам собираться назад и первым направился к лодке. Проходя вновь мимо оставленных десантниками вещей и обмундирования, капитан приостановился, посмотрел задумчиво на нехитрое матросское имущество.

— Захватите это с собой, — вдруг сказал он матросам.

Те вопросительно глянули на него.

— Захватите, захватите, — повторил начальник разведки. — Отряд может на остров и не завернуть.

Затем они спустились к воде и уже собрались было отплыть от острова, как неожиданно услышали близкое гудение самолетов.

— Воздух! Всем укрыться! — крикнул Афанасьев и бросился в прибрежный кустарник. За ним — моряки.

Через несколько секунд на северо-западе показались два вражеских истребителя. Они летели сравнительно невысоко. Неожиданно самолеты в крутом вираже изменили курс и, словно голодные стервятники, вдруг начали быстро снижаться. Над Каллиолахти они обстреляли кого-то из пулеметов. Затем, сделав круг, вернулись и вновь, пикируя, выпустили по несколько длинных очередей. Потом улетели.

Когда Афанасьев с моряками приплыл в Каллиолахти, он увидел, за кем охотились вражеские истребители. На прибрежных камнях сидел весь мокрый инструктор из политотдела бригады, которого начальник разведки еще плохо знал, а рядом с ним лежало тело фотографа Богдановича. Того самого, за которого просили Барков с Языковым, чтобы его взяли с десантным отрядом.

— Убит? — подошел Афанасьев ближе.

— Только от берега отчалили, они тут налетели. Первый раз не попали, а со второго захода — вот… Хотели на остров, встретить отряд… — инструктор словно оправдывался. — Нелепо как-то все получилось.

«На войне все нелепо получается! — раздраженно подумал Афанасьев. — Зачем им нужно было сюда соваться? Зачем? Заснять исторический момент? Герои возвращаются с задания?»— капитану стало жалко погибшего краснофлотца.

Афанасьев приказал морякам помочь похоронить фотографа, а сам, не задерживаясь, поспешил к штабной радиостанции, где он надеялся узнать подробнее, почему десантный отряд Ковалева до сих пор находится на том берегу.

Капитан появился у радиста, когда тот принимал очередную радиограмму от Ковалева. Здесь же был начальник штаба майор Сергеев, а через, некоторое время вошел и сам комбриг. Афанасьев посторонился, пропуская командира бригады, вытянулся, но подполковник, словно не замечая его, шагнул сразу к радисту. Дождался, когда тот закончит прием, взял листок, прочитал.

— Он что там, совсем голову потерял? — вдруг выкрикнул Солдатов. — Вслепую палить из минометов! По ним, что ли? Отстучи: пусть сообщат точные координаты для артиллерийских расчетов и спроси, почему не вышел на исходный рубеж в назначенное время?

Радист передал, что приказал ему подполковник, и переключил рацию на прием. Он ждал довольно долго. Ждал и комбриг. Но Ковалев на запрос не отвечал. Радист повторил вызов, однако ответа не последовало. Далекий берег словно не понимал его.

— Не слышат, товарищ подполковник, — сокрушенно сказал радист.

— У тебя все нормально? — показал комбриг на рацию. — Может, что-то не так?

— Никак нет, товарищ подполковник, рация работает в заданном режиме и на той волне, — ответил радист. — Скорее всего, у них рация не в порядке.

— Продолжай слушать эфир. И периодически передавай: выходить на исходный рубеж, — приказал подполковник и собрался было уйти, но, увидев Афанасьева, остановился.

— Как считаешь, разведка, что у них там могло произойти? — сердито спросил он капитана.

— Я только что вернулся с острова, товарищ подполковник, — ответил Афанасьев. — С западного берега озера доносится непрерывная стрельба, в том числе и минометная. Финская авиация начала облет Ондозера. Считаю, что отряд Ковалева, выполнив задачу, при отходе подвергся нападению финнов. Через озеро противник теперь не даст ему уйти. Ковалеву нужно прорывать фронт — либо на правом фланге, либо на левом. Но определенно где — решать должен только он сам, исходя из обстановки.

Комбриг задумался. Прошелся взад-вперед.

— Раненых от него не поступало? — повернулся Солдатов к начальнику штаба.

— Нет, товарищ подполковник, — ответил майор Сергеев. — Раненые поступили только из групп сковывающего направления.

— Как считаете, сможем хоть как-то помочь Ковалеву? — обратился он к Сергееву и Афанасьеву.

— Если только артиллерийской поддержкой, — неуверенно ответил начальник штаба. — И то наугад, по береговой линии. Нам неизвестно, где ведет бой Ковалев, как бы не попасть по своим.

— Стрельба слышится в километре слева от гарнизона, — подсказал Афанасьев. — Финны ведут артобстрел по берегу озера, где предположительно должны находиться плавсредства отряда — разрывы снарядов видны с острова…

Комбриг снова задумался. В нем уже не чувствовалось той уверенности и решительности, с какой он держался всегда. Но и растерянности не было. Его лицо выдавало лишь нервное беспокойство.

— В чем же мы просчитались, Сергеев? — посмотрев на начальника штаба, вдруг спросил он. — Не может же быть, чтобы у финнов в гарнизоне было столько сил и они сумели прижать десант! Откуда они так быстро подбросили резервы?

— При разработке операции учли вроде все, товарищ подполковник, — пожал плечами майор Сергеев. — Крупных сил у противника в районе деревни Ондозеро не должно быть. Это подтвердил и язык.

— Но Ковалев до сих пор ведет бой не со Змеем Горынычем, так ведь?

Начальник штаба промолчал.

— Товарищ подполковник, есть сигнал от десанта! — вдруг выкрикнул радист и напряженно согнулся над рацией, записывая радиограмму.

Комбриг и майор Сергеев одновременно шагнули к нему.

— Вот, — протянул радист листок бумаги Солдатову.

«Несу потери! Несу потери! Срочно нужна помощь! Второй радист убит. Передачу веду левой рукой», — прочитал вслух комбриг радиограмму от Ковалева.

— Его что, парализовало? — разозлился Солдатов и выругался. — Твердит как попугай одно и то же!

— Ты передал, чтобы он выходил на исходный рубеж, как тебе велели? — строго спросил Сергеев радиста.

— Так точно. Но они нас, видимо, не слышат, — ответил тот. — Судя по радиограмме, их рация работает только на передачу.

Солдатов повертел в руках радиограмму, затем смял ее и швырнул на пол.

— Все, хватит выжидать! — заявил решительно. — Готовьте три-четыре взвода, надо выяснить, в чем там дело!

— Но через правый фланг не пройти! Там ночью нашумели наши роты, отвлекая противника, — заявил начальник штаба.

— Посылайте с левого! Мне надо точно знать, что там в конце концов произошло!

Принять такое решение — обойти Ондозеро с юга и бросить еще около ста человек в логово разъяренного врага — это значило погубить людей. Но Солдатов его принял и отступиться не захотел. Вернее, он отступился бы, если бы точно знал, что эти люди отряду Ковалева уже ничем помочь не смогут.

Майор Сергеев, подчиняясь воле командира бригады, связался с третьим батальоном и приказал выделить три взвода для обхода Ондозера на помощь десанту.

— Капитан, возьми еще бойцов из роты разведки и готовься выступить, — сказал он Афанасьеву. Начальник штаба все же решил выждать хоть немного в надежде на то, что комбриг передумает и отменит неразумный приказ, да и, может, к этому времени обстановка на том берегу озера окончательно прояснится.

Но новых сведений от капитана Ковалева больше не поступало. И вскоре Афанасьев с группой бойцов — 80 человек — двинулся в путь…

оз. Лайяозеро

2 сентября 1942 г., 14 час. 10 мин

Потеряв всякую надежду выйти на связь с бригадой, Ковалев перестал обращать внимание на раненого старшину 1 статьи Якушенкова, колдовавшего у рации и пытавшегося левой рукой вызвать радиста на восточном берегу Ондозера. Теперь, после нескольких атак егерей и убийственного минометного огня, обрушенного в ярости на отряд финскими минометчиками, капитан ясно осознал всю трагичность своего положения. Не только ему, но и всем десантникам стало понятно, что до вечера им уже не продержаться. Было еще только два часа дня, а в отряде способных держать оружие оставалось не более пятидесяти человек. Остальные либо убиты, либо тяжело ранены. Особенно большие потери оборонявшиеся понесли во время последнего минометного налета. Мины разворотили все болото, и от них нельзя было нигде спрятаться. Отдельные из бойцов не выдержали этого кромешного ада и в отчаянии начали выползать из болота, но тут же попадали под меткий огонь вражеских снайперов. Силы отряда таяли на глазах. Погибли старший лейтенант Сапов, военком Языков, младший лейтенант Пыринов, тяжелораненый уполномоченный особого отдела сержант Рыжихин подорвал себя гранатой. Не стало в живых военфельдшера Слатвицкого, главстаршины Краевого.

В рядах оставшихся в живых десантников все сильнее и сильнее зрело недовольство действиями командира отряда. Даже старший батальонный комиссар Барков, находившийся рядом с Ковалевым, в разговоре с ним не удержался и высказал сомнение по поводу правильности его решения укрыться на болоте. Да Ковалев и сам понял, что совершил непоправимую ошибку, заняв круговую оборону в болотине. «Нужно было прорываться! — злился теперь на себя капитан. — Сразу же, не надеясь на помощь из-за озера и не дожидаясь темноты!» Но Ковалеву даже сейчас, когда отряд оказался в отчаянном положении, не хватало решимости поднять людей в последнюю контратаку. Оставить убитых, раненых — и попробовать вырваться! Кто-то да уцелеет, ускользнет из этого мешка! Капитана охватило какое-то оцепенение, и чужой голос твердил ему: держаться, держаться! Свои не оставят в беде, придут, выручат!

В короткую минуту затишья к нему подполз весь облепленный грязью главстаршина Шевченко.

— Товарищ капитан! Еще один минометный обстрел и от нас ничего не останется! Нужно что-то делать!

— Держаться, главстаршина! Нужно держаться! — упрямо проговорил Ковалев.

— Но это безрассудно, товарищ капитан! Егеря забросают нас минами!

— А ты что, хочешь оставить своих товарищей? Раненых? Или — плен?

Шевченко замолчал, не зная, как ответить на этот веский довод.

— Наши наверняка слышат бой, и я думаю, что-то уже предпринимают! — заявил Ковалев. — Надо держаться.

— Тогда люди сами побегут отсюда, не дожидаясь твоего приказа! — вступился за главстаршину Барков, слышавший весь разговор. — Рано или поздно, но это случится! Пойми, капитан, бывают такие ситуации, когда выбирать не приходится. Хорошо, мы не оставим раненых — тогда умрем здесь все, и раненые тоже. Но если есть шанс остаться кому-то в живых, почему бы им не воспользоваться? Хотя, я уверен, теперь и такого шанса уже нет…

— Погибать — так в бою! А не ждать, когда тебя миной накроет! — снова заговорил Шевченко. — Думаю, нам раненые это простят.

Словно в подтверждение слов главстаршины вновь ухнули минометы, вслед за этим с противным свистом пронеслись над их головами две мины и разорвались неподалеку. Новый залп — и новые разрывы вздыбились на болоте. Финны повели по десантникам очередной губительный минометный обстрел.

— Товарищ капитан, ну делайте что-нибудь! — с отчаянием выкрикнул Шевченко. — Надо прорываться! Иначе они смешают нас с грязью!

Ковалев наконец решился.

— Борис Николаевич! — обратился он к Баркову. — Вы старый коммунист. Обратитесь к бойцам, если кто из них пойдет на прорыв — идите! А я останусь здесь.

— Хорошо, капитан! Извини, если что не так, но, поверь, главстаршина прав — надо прорываться, надеяться больше не на что. Идем и ты. Все вместе, может, вырвемся!

— Нет. Я не могу. Как командир отряда я не имею права оставить раненых! — голос у Ковалева дрогнул. — Если вам удастся вырваться, идите на юг, в сторону Сегежи. Прощайте!

У Баркова на глаза навернулись слезы. Он понимал, что капитан и те, кто не захочет пойти с ним, погибнут. Все погибнут, и раненые в том числе. Старший батальонный комиссар хорошо понимал, что и у тех, кто пойдет на прорыв, шансов остаться в живых тоже практически нет. Но безысходность положения больше всего страшила его и призывала к действию, хоть и безнадежному, а все же — действию.

— Прощай, Ковалев! — Барков сильно сжал руку капитана, затем решительно пополз, не оборачиваясь назад.

Ковалев проводил его долгим взглядом, повернулся к Шевченко:

— Иди и ты с ним, главстаршина. Помоги ему, если что… Не поминай лихом! — махнул капитан на прощанье рукой.

— Прощайте, командир! — Шевченко уполз вслед за Барковым.

Ковалев не видел, кто из десантников решился пойти на прорыв с Барковым, не видел он и оставшихся — высокая осока скрывала и тех и других. Рядом с ним были только убитые — пулеметчик Гвасалия, радист Якушенков, разведчик из его роты Калистов и еще один моряк, которого он не знал.

На какое-то мгновение Ковалев забылся, перестал ощущать окружающий мир и видеть весь ужас минометного обстрела, его охватило безразличие ко всему происходящему. Было все равно — останется в живых или умрет. Ковалев отложил в сторону автомат, перевернулся на спину и, глядя в бездонное серо-голубое осеннее небо, лежал несколько минут неподвижно, отдавшись во власть этого безразличия. Он почувствовал себя освобожденным от всего, от всех и главное — от мучавшего его вопроса: повинен в гибели отряда или нет? Теперь уже это неважно. Теперь все равно…

Вернул его к действительности донесшийся, как ему показалось, издалека крик: «Впе-е-ред, братва!», а затем отчаянное: «Ур-р-ра-а!».

«Это Барков с главстаршиной пошли на прорыв», — подумал Ковалев и, не обращая внимания на вспыхнувшую тут же стрельбу, поднялся во весь рост, чтобы посмотреть на безумную атаку отчаявшихся моряков. Но он не увидел ничего — раздавшийся рядом взрыв обдал его горячей болотной грязью, свалил с ног. Ковалев хотел было подняться вновь, но сильная боль резанула в левом плече и он, вскрикнув, потерял сознание.

Сколько лежал в беспамятстве, Ковалев не помнил, а когда очнулся, увидел склонившегося над ним знакомого моряка по фамилии Мужичек. Тот пытался его тащить.

Командир взвода разведки бригады К. П. Тимонен (1943 г.)

— Не надо, браток, — застонал Ковалев. — Не надо, мне больно.

— Тихо, товарищ капитан! Все кончено. Сюда идут финны и всех, кто еще жив, пристреливают. Надо уползать! — зашептал моряк. — Нам только бы добраться до леса.

Ковалев напряг слух. Со стороны дороги слышались лай собак и разговор на чужом языке. Потом — выстрел из пистолета, немного спустя — второй. «Они обшаривают болото и добивают раненых! Сволочи!» — сжал зубы Ковалев и снова застонал: боль в левом плече отдавалась по всему телу.

— Ползите за мной, товарищ капитан! — настойчиво затормошил его моряк. — Надо ползти…

— Некуда нам с тобой ползти. Они с собаками! — отрешенно проговорил Ковалев. — Где мой автомат?

— В нем нет патронов. У меня тоже кончились.

— Наши прорвались, не знаешь?

— По-моему, нет, — помолчав, ответил Мужичек. — Они даже до леса не дошли — снайперы не дали.

— А раненые где? — снова спросил капитан.

— Какие раненые? Слышите, они их пристреливают! Они за гарнизон с нас шкуры спустят, надо спасаться!

— У тебя же есть гранаты…

До матроса сначала не дошло, зачем капитан заговорил о гранатах, а когда он сообразил, о чем речь, ужаснулся и, заикаясь, зашептал:

— Нет-нет, я не смогу!

— Тогда отдай мне, — совсем спокойно сказал Ковалев, словно просил что-то пустячное.

— Неужели нет никакого выхода… — пробормотал матрос в растерянности. — Неужели придется здесь сдохнуть!

— Дай ее мне! — снова попросил Ковалев.

Но Мужичек засунул гранату обратно в карман и, ни слова больше не говоря, подхватил капитана, потащил его в осоку. От сильной боли в левом плече Ковалев чуть не потерял сознание.

— Что же ты мне руку выкручиваешь, браток? — застонал он. — Она же горит у меня вся!

Матрос остановился, осмотрел плечо Ковалева.