Стратегия воздействия

Работа еще не была закончена, и я уже начинал беспокоиться. Перед боевым вылетом, запланированным на предрассветные часы четвертого декабря, нам нужно было провести пробный полет, чтобы посмотреть, как на практике повлияют на аэродинамику и управляемость самолета внесенные мной изменения.

В общих чертах Судоплатов был в курсе планировавшейся модернизации, поэтому вопросов он не задавал и лишь молча рассматривал получившегося монстра.

Бомбовый отсек я полностью оккупировал под свои нужды. Теперь на месте бомболюка был установлен нижний фонарь турельной пушечной установки. Поначалу я думал поставить на нижнюю полусферу 20-миллиметровый ШВАК, но потом решил, что с учетом отсутствия бомб запаса по грузоподъемности мне хватит, и остановился на более мощной пушке Волкова-Ярцева. Калибр двадцать три миллиметра нравился мне гораздо больше, да и мощность патрона у ВЯ-23 была весьма впечатляющей. Мне требовалась максимальная дальность эффективного огня, и лучше этой пушки я ничего найти не смог.

Верхняя пушечная установка тоже подверглась переделке, получив вместо ШВАКа, все ту же ВЯ-23. Отдельно пришлось повозиться с тем, чтобы я мог быстро перемещаться между этими огневыми точками и при этом постоянно оставаться на связи с экипажем и другими бомбардировщиками моей авиагруппы.

Здесь же, в бомбовом отсеке, был смонтирован и пульт управления запуском ракет воздух-воздух. Реактивные снаряды РС-82 обеспечивали почти семиметровый радиус сплошного поражения осколками и неплохо подходили для ведения заградительного огня на расстоянии километра. Стрелять-то можно было и на шесть, но вот хоть какую-то точность при этом обеспечить уже не получалось.

В общем, ракетами ТБ-7 я увешал достаточно плотно, причем примерно треть РС-82 «смотрела» вперед, треть была развернута для ведения огня в задней полусфере, а оставшиеся ракеты размещались в двух поворотных пусковых установках, также управляемых с пульта. Их надежность вызывала у меня некоторые сомнения, но инженеры и техники клялись, что в нужный момент все сработает, как надо.

– Слушай, Петр, а это вообще взлетит? – с ноткой восхищения в голосе спросил Судоплатов, еще раз оглядев картину в целом.

– Я взял тройной боекомплект к пушкам, и все равно есть еще запас в полторы тонны по сравнению со стандартной бомбовой нагрузкой.

– Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга! – к нам подошел старший команды техников, – Работы завершены. Самолет заправлен и готов к испытательному полету.

* * *

Хорошо, что в декабре в этих широтах ночи длинные, иначе мы бы точно ничего не успели. Доработки, естественно понадобились. ТБ-7 поднимался в воздух еще дважды, прежде чем мрачный, как туча, капитан Пусэп был вынужден согласиться с тем, что все недочеты устранены, и самолет готов к боевому вылету.

Как и в небе над Киевом, сейчас в операции участвовало десять тяжелых бомбардировщиков, правда, теперь это были исключительно ТБ-7, каждый из которых нес четыре тысячекилограммовых бомбы. ФАБ-1000 – очень серьезный боеприпас, но, как и все фугасные бомбы, она весьма требовательна к точности сброса. Ударная волна быстро теряет силу с расстоянием, зато, если уж случилось точное попадание, у цели нет никаких шансов.

В район бомбометания мы должны были выйти за два часа до рассвета. Формально нашей целью являлись наиболее мощные узлы обороны, мешавшие нашим войскам выйти к Вязьме и перерезать Минское шоссе, и идущую вдоль него железную дорогу, по которым осуществлялось снабжение группы армий «Центр». На самом же деле, как бы цинично это ни звучало, моя группа была приманкой. В том, что немцы отреагируют на наш удар, я ни секунды не сомневался и собирался стянуть под пушки и ракеты моего «крейсера ПВО» все те ночные истребители, которые противник сможет собрать для организации атаки на обнаглевшие русские бомбардировщики.

Они появились даже раньше, чем я думал. Люфтваффе вновь смогло меня удивить. Нам навстречу с разных аэродромов поднялись двадцать три «дорнье» и Me-110, заранее извещенные службами воздушного наблюдения о нашем приближении. А вот ракетного перехватчика я в небе пока не видел. Видимо, немцы решили временно придержать свой главный козырь и выложить его на стол в самый ответственный момент предстоящего воздушного сражения.

* * *

За сбитый Пе-2 русского корректировщика Гюнтер Ралль был представлен к Железному кресту и повышен в звании, но погоны обер-лейтенанта и завистливо-восхищенные взгляды товарищей не могли изгнать поселившуюся в душе пилота тревогу. Что-то в этой большой и кровавой игре под названием Вторая мировая война пошло не так…

Гюнтер уже не раз прокручивал в голове свой первый боевой вылет на ракетном перехватчике. В том, что он сам нигде не ошибся, Ралль был убежден. Уверенный взлет, четкий выход на цель, молниеносная атака без права на ошибку, ответный огонь русского и потом несколько минут сражения с выходящей из-под контроля поврежденной машиной. Но ведь он в этом сражении победил! Сбил русского и смог посадить едва слушавшуюся управления «Комету», не разбив самолет и не погибнув сам. Казалось бы, есть чем гордиться, но…

Как русский умудрился в него попасть? Случайность? Вряд ли. Не зря полковник Рихтенгден считал его более чем серьезным противником – так и оказалось. А теперь выясняется, что стрелок выжил и опять сбивает машины его товарищей. Виноват ли он, Гюнтер, в том, что русский не погиб? Вроде бы, нет. Случайность. Стечение обстоятельств. Но ведь ракеты могли лечь точнее… Или не могли?

– Рад снова видеть вас, обер-лейтенант, – Гюнтер вздрогнул и поднял взгляд. Тот, о ком он только что вспоминал, стоял перед ним. Полковник Рихтенгден имел все тот же безупречный вид, как будто только что вышел с какой-то торжественной церемонии или из приемной Фюрера.

– Герр оберст! – Ралль вскинул руку в нацистском приветствии.

– Догадываетесь, зачем я здесь?

– Да, герр оберст, – негромко ответил Ралль, глядя куда-то мимо полковника, – в прошлый раз я не до конца выполнил ту работу, которую вы мне поручили, и теперь вы пришли, чтобы напомнить мне об этом.

– Почему так мрачно, Гюнтер?

– Что произойдет, если я не справлюсь? – вопросом на вопрос ответил Гюнтер.

– В первый раз вы были значительно увереннее в своих силах, обер-лейтенант, – в голосе Рихтенгдена послышалось беспокойство.

– Опыт, герр оберст. Тогда я не знал, с каким противником мне предстоит иметь дело. Вернее, вы, конечно, предупреждали меня, но одно дело слова, и совсем другое – звук пуль, пробивающих обшивку твоего самолета…

– Думаю, этот звук вы слышали не впервые, с вашим-то количеством боевых вылетов. Не думаю, что он мог вас испугать.

– Естественно. Только никогда раньше в мой самолет не попадали с такого расстояния первой же короткой очередью. Не обращайте внимания, герр оберст, это просто усталость. Я понимаю свой долг, и не собираюсь уклоняться от его исполнения.

Рихтенгдену решительно не нравилось настроение обер-лейтенанта, но выбирать ему все равно было не из кого – никто больше не имел уникального опыта управления ракетным перехватчиком в бою.

– На вас просто давит знание о том, что русский выжил после вашей атаки, – наконец, нашел нужные слова полковник. – Встряхнитесь, обер-лейтенант, вы свою работу сделали отлично, и ваше новое звание тому наглядное подтверждение. Русскому просто повезло, на войне и не такое случается. Отнеситесь к новому заданию, как к шансу поставить в этом деле точку. Я рассчитываю на вас, но это не так уж важно, а важно то, что сейчас наши солдаты стоят насмерть, чтобы остановить русские танковые клинья, рвущиеся к Вязьме. Если вы не справитесь, на них обрушатся новые ночные удары русской артиллерии и авиации.

– Я все понимаю, герр оберст, и готов выполнить любой приказ.

– Сейчас накал сражения достиг своего пика. Сегодня ночью русский обязательно как-то себя проявит. Возможно, как и в прошлый раз, он будет один, но скорее всего, стрелок прилетит в составе группы бомбардировщиков, как это было под Киевом. В этот раз мы лучше подготовились к отражению подобной атаки. Люфтваффе перебросило из Рейха еще двадцать ночных истребителей. Ваша результативная ракетная атака произвела на командование большое впечатление, и мы решили применить этот опыт на новом уровне. Помимо штатного бортового оружия, все «дорнье» и двухмоторные «мессершмитты» будут вооружены ракетами. Думаю, это станет для русских крайне неприятным сюрпризом.

* * *

Немцы нас засекли почти сразу. Не полагаясь всецело на нестабильно работающие радиолокаторы, они задействовали сеть звукоулавливателей, и наводили на нас истребители, подавая им световые сигналы с земли. Сложно, чревато задержками при прохождении команд, но хоть что-то взамен радиосвязи.

Временами по нам били зенитки, но точность их наведения оставляла желать много лучшего, и разрывы снарядов оказывали на экипажи ТБ-7 разве что психологическое воздействие.

– Капитан, поднимитесь на двести метров выше, – приказал я командиру экипажа и включил рацию, – «Филины», здесь «Крейсер». Справа в семи километрах девять ночных истребителей противника. Еще две группы по семь самолетов на десять и одиннадцать часов. Дистанция шесть и шесть пятьсот. Нас видят, идут курсом сближения. Заградительный огонь по моей команде после получения данных о высоте и скорости целей. Всем приготовиться.

Мы шли плотной группой. При таком построении мне легче было прикрывать все десять бомбардировщиков, да и их собственные пушки и пулеметы могли сказать свое слово на коротких дистанциях. Имелся, правда, у такой тактики и существенный недостаток – групповая цель гораздо удобнее для поражения ракетами.

Я приблизил изображение одного из вражеских истребителей, потом переключился на другого…

– «Филины», всем внимание. Начинаем маневр рассредоточения по высоте и курсу. Предполагаю ракетную атаку противника. Четные номера сто двадцать метров вверх, нечетные – сто двадцать вниз. Первый, пятый, шестой – восемьдесят вправо…

ТБ-7 спешно расходились, уменьшая плотность построения, но мы могли и не успеть – расстояние до противника быстро сокращалось. До ближайшей группы «дорнье» и «сто десятых» оставалось два километра.

Противник заходил снизу-справа, и я мог использовать только ракеты в поворотных пусковых установках. На земле и в испытательных полетах эти штуковины, вроде бы, работали неплохо, но полного доверия к кустарным изделиям аэродромных техников я все же не испытывал. Я вдавил нужные кнопки на пульте и почувствовал легкую вибрацию – запустились электродвигатели приводов наведения.

Дистанция километр двести. Залп! Восемь ярких точек с огненными хвостами уходят в темноту.

– Капитан, влево двадцать!

ТБ-7 плавно ложится на новый курс, в лоб одной из атакующих групп противника. Залп! Еще восемь ракет уходят с направляющих. Все, у меня осталось только восемь РС-82, нацеленных в заднюю полусферу.

Сейчас мой ТБ-7 выше всех – и наших и немцев, поэтому прыгаю вниз, к турельной пушечной установке, смонтированной вместо бомболюка. Успеваю увидеть, как в километре от нас в небе вспухают разрывы выпущенных мной реактивных снарядов, и тут же в ответ с разных направлений начинают мелькать десятки вспышек. Каждый ночной истребитель противника несет четыре ракеты – все те же реактивные снаряды от «небельверферов», адаптированные к режиму «воздух-воздух».

Вычислитель подсказывает, что по нам выпущено восемьдесят четыре реактивных снаряда. Должно быть больше, но, видимо, кому-то из немцев не повезло при взрывах моих РС-82. Так, прогноз траекторий… Вот же…!

– «Филины», маневр вниз влево! Немедленно!

Вспышки. Многие десятки вспышек вокруг. Увернуться успевают не все.

– «Крейсер», здесь «Филин-8»! Множественные поражения осколками. Четвертый двигатель выведен из строя. Пожара нет, но есть раненые в экипаже.

– «Крейсер», это «Филин-4». Пятый горит!

Эфир заполняют перекрывающие друг друга доклады о полученных повреждениях. Два ТБ-7 вываливаются из строя и, разламываясь в полете, устремляются к земле. Еще три машины повреждены, но пока летят.

– Сомкнуть строй! Всем вернуться на прежний курс. Открыть заградительный огонь. Направления укажу трассерами.

Одновременно с командой открываю огонь из пушки. Ощущения от стрельбы из ВЯ-23 совершенно непередаваемые. Десять снарядов в секунду! Самолет дрожит от отдачи и его начинает ощутимо сворачивать с курса. И это громадину-то ТБ-7! Теперь я понимаю, почему эти пушки не ставят на другие самолеты, кроме по уши бронированных Ил-2. Капитан Пусэп выравнивает машину, но я тут же меняю направление стрельбы, показывая остальным стрелкам, где противник.

Корпус ТБ-7 стонет и трясется. Не обращая на это внимания, я продолжаю вести огонь. Выбор пушки Волкова-Ярцева не был моей блажью. Я знал, что по нам будут стрелять ракетами, хоть и не предполагал, что пуск будет столь массированным, а значит, врага нужно было остановить на дистанции не менее километра. Для пулемета это слишком много, да и из ШВАКа с такого расстояния попасть в воздушном бою по самолету противника было бы сложно даже мне. У ВЯ выше начальная скорость снаряда и гораздо лучше баллистика. Здесь уже можно работать более уверенно…

Очередь! Секунда, и в темном небе распускается очередной бутон взрыва, но радоваться мне некогда – противников слишком много. Я лишь отмечаю, что очередная метка исчезла с виртуальной карты и чуть доворачиваю пушку влево. Очередь!

Стрелки других бомбардировщиков тоже не жалеют снарядов. Расстояние до противника стремительно сокращается. Немецкие самолеты тоже открывают огонь.

– «Крейсер», здесь «Филин-8». Встал второй двигатель! Падаю! Экипажу покинуть машину!

Молча, без единого звука в эфире, вспыхивает и устремляется к земле «Филин-2». Видимо, радист и пилоты убиты, и доложить просто некому.

Немцы проскакивают наш строй и начинают разворот с набором высоты. Двое из них оказываются в задней полусфере моего самолета. Восемь РС-82 немедленно отправляются им вдогонку. Вспышки взрывов! Один сбит! Второй, вроде бы, цел. Очередь!

Для противника общая картина боя распадается на отдельные фрагменты. Немцев осталось всего семь. Связи между собой у них нет, и видимо, уцелевшие пилоты не знают о том, сколько их товарищей сбито. Очередь! Резкий зуд импланта за ухом. Вот он! Я знал, что ракетный перехватчик не останется в стороне. Похоже, его пилот ориентируется в происходящем куда лучше своих коллег. Его цель – мой ТБ-7. Какой же он все-таки быстрый…

В темноте ночи яркий хвост пламени отмечает курс реактивного Me-163. У немецкого летчика всего один заход на цель. Мы оба это знаем. Он не будет стрелять с километра – слишком велик шанс промахнуться, а второй попытки уже не будет. Дистанция три тысячи метров… две… Я тщательно навожу пушку. Полторы… Очередь! Секундная пауза на уточнение прицела… Очередь! Небо впереди на мгновение светлеет, как будто в нем зажигается маленькое солнце. Это вам не бензин. Мгновенная реакция между сотнями килограммов гидразин-гидрата, метанола и перекиси водорода порождает ярчайшую вспышку, из которой во все стороны бьют раскаленные струи огня. Любоваться некогда – у меня есть еще семь целей.

Не семь, шесть. Кто-то из стрелков моих бомбардировщиков добился точного попадания. ШВАК, конечно, не ВЯ-23, но тоже может неплохо приласкать, особенно на короткой дистанции.

Немцы, кажется, начинают понимать, что ловить им здесь нечего, и пытаются уйти. Зря. Лучше бы сразу прыгали – нет у них шансов, слишком неповоротливы двухмоторные истребители. Очередь!

* * *

Дверь в кабинет Берии бесшумно открылась.

– Лаврений Павлович, только что поступило сообщение от старшего лейтенанта Нагулина, – доложил секретарь, – Он потерял четыре бомбардировщика. Несколько машин повреждено. Получена кодовая фраза «чистое небо».

– Я выезжаю в генштаб, – бросил Берия, выходя из кабинета.

Фраза «чистое небо» означала, что цель операции достигнута, и второй волне бомбардировщиков, состоящей из сорока восьми Пе-2, противник сопротивления не окажет. До рассвета оставалось чуть меньше двух часов. Нарком знал, что сразу после бомбового удара по позициям противника танковые бригады Брянского и Калининского фронтов перейдут в наступление. Возможно, самое важное наступление в этой войне.

* * *

– Мы ждали удара по штабам и узлам связи, мой Фюрер. Так было под Киевом, и тогда это принесло русским успех. Как только поступила информация о группе вражеских тяжелых бомбардировщиков, пересекших линию фронта, мы немедленно приняли меры. Предполагаемые объекты атак были эвакуированы и рассредоточены, однако тяжелые бомбардировщики противника сбросили тысячекилограммовые бомбы не на пустующие штабы, а на наши аэродромы и зенитные батареи. Это произошло за два часа до рассвета. Еще через час последовал новый воздушный удар, отбить который нам было просто нечем. Ночные истребители погибли в бою с русскими ТБ-7, многие самолеты были повреждены на земле, а взлетные полосы аэродромов оказались перепаханы многометровыми воронками.

– Почему ваши войска оставили обороняемые позиции вопреки полученному приказу, генерал-фельдмаршал?! – прошипел Гитлер подойдя вплотную к фон Боку.

– Мои солдаты сделали все, что могли, – твердо ответил срочно вызванный в Берлин командующий группы армий «Центр», – Русские пикирующие бомбардировщики дезорганизовали подготовленные для контрударов танковые соединения Роммеля и Гота и нанесли большие потери войскам, занимавшим ключевые рубежи обороны. Без поддержки танков пехота не смогла локализовать прорывы танковых бригад противника.

– И каков результат? Вы в состоянии удержать хотя бы Вязьму? – Гитлер почти кричал, с силой ударяя кулаком по столу с картами.

– Мой Фюрер, – привлек внимание Гитлера генерал Йодль, – только что получено донесение от генерал-полковника Гёпнера. Передовые части русских перерезали шоссе и железную дорогу Москва-Минск западнее и восточнее Вязьмы. Город полностью окружен, идут уличные бои.

Несколько секунд в ставке Фюрера царила наэлектризованная тишина. Гитлер смотрел в стол, сверля взглядом карту с уже успевшей устареть обстановкой на Московском направлении.

– Генерал-фельдмаршал, вы не справились с управлением вверенными вам войсками, провалили наступательную операцию и допустили отход без приказа. Я отстраняю вас от командования! С этого момента я лично возглавлю группу армий «Центр».

* * *

От советского информбюро

Оперативная сводка от 5 декабря 1941 года

Сегодня наши войска продолжали наступление на Вяземском направлении. После мощного ночного удара бомбардировочной авиации, танковые бригады Калининского и Брянского фронтов при поддержке стрелковых дивизий и огня артиллерии предприняли решительную атаку на позиции немецко-фашистских захватчиков. К середине дня организованное сопротивление противника было сломлено и в 17 часов 40 минут передовые части обоих фронтов соединились западнее Вязьмы, замкнув кольцо окружения вокруг немецкой группы армий «Центр»…

Я отложил газету «Правда» и поднял взгляд на собеседника.

– Товарищ Нагулин, в том, о чем здесь написано, есть немалая ваша заслуга, – сохраняя невозмутимую серьезность на лице, произнес маршал Шапошников. – Товарищ Сталин на совещании Ставки лично отметил ваш вклад в успех операции. Я имел беседу с товарищем Берией, и мы оба пришли к заключению, что ваше звание совершенно не соответствует масштабу задач, которые вы успешно решаете. Однако на пути вашего роста есть одно досадное препятствие. Вы ведь старший лейтенант государственной безопасности, то есть, фактически, майор. Чтобы получить следующее звание, требуется высшее военное образование, а у вас нет даже документа об окончании школы. Тем не менее, вы показали себя не только как исключительно эффективный боец, разведчик и диверсант, но и как инженер-конструктор. Я посоветовался с товарищем Берией, и он привлек к этому вопросу генерал-лейтенанта инженерных войск Гундорова, начальника Военно-инженерной академии имени Куйбышева, а тот, в свою очередь, запросил отзывы у директоров заводов, на которых сейчас изготавливаются гранатометы РГН-1. С учетом военного времени и весьма высокой технологичности разработанного вами оружия, принято решение в виде исключения выдать вам диплом Военно-инженерной академии без прохождения курса обучения и сдачи выпускных экзаменов. Ну а дальше… Поздравляю вас, товарищ подполковник. Не удивляйтесь, что о присвоении нового звания сообщаю вам я, а не ваш непосредственный начальник. По личному распоряжению товарища Сталина с сегодняшнего дня ваше новое место службы – генеральный штаб. Этим же приказом вы переведены в мое прямое подчинение.

* * *

Положение на фронте оставалось весьма неустойчивым. Обе стороны практически исчерпали свои силы. Немцы лихорадочно собирали войска для формирования сплошной обороны западнее Вязьмы, а советские армии, потеряв в наступлении почти все танки, подтягивали артиллерию и закапывались в промерзшую землю, стремясь любой ценой удержать фронт окружения.

Свернув всю активность на южном направлении, командование вермахта спешно пополняло людьми и техникой первую танковую группу Эвальда фон Клейста и перебрасывало ее к Вязьме. С севера, из-под Ленинграда, тоже массово снимались соединения и в экстренном порядке бросались на затыкание огромной дыры, возникшей на месте окруженной группы армий «Центр».

Немцы внутри гигантского Московского котла тоже сдаваться не собирались, но отрезанные от снабжения войска не могут долго сохранять высокую боеспособность, особенно зимой, очень холодной зимой. В ночь на шестое декабря ударили первые настоящие морозы. Столбик термометра опустился до минус двадцати пяти градусов, и я знал, что, пусть и с оттепелями, но такая погода станет на ближайшие месяцы нормой жизни. С неба сыпался сухой мелкий снег, покрывая все вокруг мерзлым белым покрывалом, и элита вермахта начинала медленно замерзать в русской западне, куда ее загнал злой гений Фюрера.

* * *

– Мне нужен четкий и определенный ответ, рейхсмаршал, – Гитлер в упор посмотрел на командующего военно-воздушными силами Германии. – В Московском котле находится почти миллионная армия. Я должен знать, способны ли вы обеспечить ее снабжение силами люфтваффе.

– Мой Фюрер, – в голосе Германа Геринга не слышалось уверенности, – люфтваффе сделает все возможное, но расчеты показывают, что ежедневно нам потребуется доставлять окруженным почти две тысячи тонн различных грузов. Даже если мы соберем всю транспортную авиацию Германии, включая трофейную технику, мы сможем обеспечить доставку только примерно трети от этого объема.

– Сколько группа армий «Центр» продержится в окружении на таком снабжении с учетом имеющихся в котле запасов? – Гитлер перевел взгляд на Гальдера.

– Месяц, не больше, причем с каждым днем боеспособность войск будет снижаться. Погода крайне неблагоприятна. Не выдерживает ни техника, ни люди. Далеко не все солдаты вермахта имеют теплое обмундирование. Мой Фюрер, немедленный прорыв с одновременным ударом извне – единственный шанс на спасение группы армий «Центр». Откладывать деблокирующий удар нельзя. Как только первая танковая группа прибудет под Вязьму…

– Мы снова получим ту же проблему, – перебил генерала Гитлер. – Танки Клейста попадут под удар авиации и артиллерии русских, которые будут точно знать, когда и куда нужно бить, чтобы нанести нам максимальный урон.

– Но у нас нет других средств…

– Есть! – вскинулся Гитлер, – Есть средство, и мы его используем сразу, как только Клейст будет готов к удару.

Фюрер замолчал, но никто из его генералов не рискнул нарушить возникшую паузу.

– Есть сфера вооружений, в которой мы имеем несомненное превосходство над русскими, как в технологическом, так и в стратегическом плане. Советская армия не готова к полномасштабной химической войне![5] Их противогазы устарели, а пехота не имеет в достаточных количествах средств химзащиты и навыков их использования. Наша армия, напротив, хорошо подготовлена к противостоянию боевым газам, а запасы химического оружия и его качество у нас во многие разы превосходят все, что есть у русских. И, наконец, мы имеем стратегическое преимущество. Русские самолеты не в состоянии достать до немецких городов, а мы находимся на вражеской территории, и любой прифронтовой город коммунистов, включая Москву, может быть подвергнут химической бомбардировке.

– А как же англичане? – осторожно возразил Браухич, – они уже сейчас бомбят наши города. Если мы применим боевые газы против русских, они могут начать сбрасывать химические бомбы на Гамбург и Берлин.

– Чтобы в ответ получить химический удар по Лондону? Черчиль не станет так рисковать из-за русских, которых они с Рузвельтом уже заранее списали в расход.

* * *

Для встречи с Королевым меня отвезли на улицу Радио, где размещалась московская спецтюрьма НКВД ЦКБ-29. Конструктор встретил меня настороженно. С тридцать восьмого года он навидался всякого, и от новых людей, появлявшихся в его жизни, ничего особо хорошего не ждал.

Знакомство вышло напряженным. Разговор о «ракете 212» не клеился, и я понимал, почему. Именно затяжка сроков разработки этого проекта стала одним из пунктов обвинения, по которому Королев сначала загремел на Колыму, а потом оказался здесь, в «Спецтехотделе» НКВД, в просторечии именуемом Туполевской шарашкой.

– Сергей Павлович, вы ведь сейчас занимаетесь разработкой самолетов, я прав?