Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, слава Богу, обещали, все приближенные царские за вас!
Вслед за тем приходит весть о благополучном окончании дела.
— Кто эти приближенные, просившие за нас? — спрашивают его.
— Царские…
— Да они все отказали нам…
— Да, то приближенные земного царя, а я обращался к сановникам царя небесного — к нищим!
VIII
Веселая чаща молодых дубков… Лет семь, как разведена, а солнце уже весело играет в свежей зелени, и золотые брызги его с приветливо колышущихся ветвей скатываются вниз в густую траву. Какие-то простенькие цветы наивно улыбались по всему пути, покорно подставляя нам под ноги бедные, благоухающие головки. Порою ветки задевали наши лица, тихо и мягко, точно ласкали их… Все дышало покоем и миром в глухом уголке. С неба, из лесу, из оврагов — отовсюду веяло благоговейною тишиною… Здесь, действительно, хорошо молиться, и молиться не по уставу, а тою сердечною молитвой, о которой повествует Ефрем Сирин[81]. Дубы покончились — величавые сосны шумят высоко вверху… Поросль глуше и диче, даже дорога поросла травою. Одинокая могила…
— Схимонах Николай схоронен здесь… Ученик Назария. Тут и пустынь его около.
— Чем же он замечателен был?
— Простотой своей… Не было для него ни высоких, ни малых. Все мы равны перед Господом, говаривал покойник. Забрался он в глушь лесную, когда еще сюда и дороги не было, и так наедине с природой до самой смерти своей выжил…
— Без посетителей?
— Не нуждался он. Со мною, говаривал, всякое деревцо беседует, всякая травка мне сказки рассказывает. Ветерок с поля пролетит — о том, что в поле деется, поведает, ключ овражный про недра горные, откуда истек он. У меня собеседников много.
Вот и жилье его. Сруб, весь заплесневелый, вроде плохой крестьянской баньки. В келью нужно почти вползать. Дверь узка и низка. В углу кое-как печка сложена, у печки нара малая… Стол, стул твердый — да больше и поместить нечего… Безлюдье кругом. Вображаю, как тут жилось в этой глуши лесной одинокому, особливо в темные ночи, когда тысячеглазая тьма смотрела в эту убогую лачугу сквозь одинокое скупое оконце.
— Я из мещан ведь, — говаривал схимонах Николай. — К суете и прелести[82] мирской не привык, мне и тут хорошо!..
Бесы, случалось, смущали старца. Больному воображению чудились их голоса в звуках метелей и бурь, ломавших вокруг его избенки вековые сосны. Кто-то стучался к нему в окно и смолкал, только когда старик становился на молитву, призывая в эту "дивную" глушь Бога живого. Воскресал он и расточал врази Его[83]… И снова холодная мертвая тишина царила кругом, такая тишина, что звуки, рождавшиеся в утомленных слуховых нервах, призраки звуков, казались громкими и говорили душе.
Александр I посещал старика.
Николай сорвал ему репу со своего огорода.
— А ножика я тебе не дам. Нет у меня — ешь так!
— Ничего, я солдат! — улыбнулся император. Теперь над этой пустынькой сделали навес. Иначе она бы развалилась вся…
IX
Тихо шли мы назад, любуясь то на живописные рощи, то на скалы, неожиданно громоздившиеся по сторонам. Несколько раз на поворотах пути перед нами раскидывались голубые заливы, по которым сегодня не бежала ни одна рябинка. Море застоялось, словно зеркало, отражая одинокую тучку, которой, должно быть, надоело тянуться по голубому небу, она и замерла на нем, мало-помалу тая в тепле и свете яркого полудня…
— Вот, видите, — указал мне монах, — рядом с пустынями, где страдала и билась душа человеческая, обретая в подвижничестве утешение, мы построили дворцы!
Перед нами вдали, действительно, громадное, кирпичное строение. Оно было настолько высоко, что давило ближайшие кельи обители.
— Вы как думаете, что это?
— Не знаю!
— Конюшни!
— Однако!.. Вывели же!
— Монашеское ли дело? Разумеется, кто, отрицая иночество, признает еще обители как рабочие общины, — уязвил меня о. Пимен, — тому все это должно казаться прекрасным; Ну, а мне, как хотите, противно. О древнем Валааме помышляю. Богатство обители еще может проявляться в украшениях храма Божьего, а не в этих столпотворениях вавилонских[84] Помните это: кая польза человеку, аще весь мир приобрящет, душу же свою отщетит?[85]
По прочному накату мы взошли наверх. Второй этаж конюшен весь был занят сеновалом. Душистый запах свежей травы стоял здесь, зеленые груды ее были навалены по всем углам. Внизу помещались самые конюшни. В сеновале прорезаны в полу отверстия, в них вставлены рамы, сквозь которые трава прямо сбрасывается в ясли лошадям. Устройство чрезвычайно простое и остроумное. Из сеновала выход в большой сарай для саней, которые нагромождены чуть ли не до потолка. Даже непонятно, кому нужно столько.
Лошадей здесь сорок семь. Конюшнями заведует иеромонах о. Павел, бывший некогда барышником[86] в Петербурге. Мы спустились вниз, в его царство, по узкой витой лестнице, которая шла туда из сеновала.
— Тесен путь, вводяй в живот[87]! — улыбался сопровождавший нас монах.
Лошади внизу — в обширнейшем помещении. Они ходят по воле. Травы вдоволь — коньки смотрят весело. Сытенькие, крепкие. Отдыхают день, другой работают, да и то с прохладою, не через меру. Я подошел к окну и изумился. Здание действительно выведено на образец. У нас в Петербурге и домов таких не строят. Толщина стен равняется двум аршинам внизу, вверху полуторам. Не успели мы добраться до середины конюшни, как кони сбежались к нам отовсюду, ласково протягивая мохнатые морды прямо под руку.
— Тпру, тпру!.. Ишь, шельмы, это они за хлебом. Приучили их, они ко всем и тычутся!
Тут четыре отделения для коней — по возрастам и по характерам. Есть между ними доморощенные; эти чуть ли не лучше остальных. Обитель имеет и конский завод в сорока верстах отсюда. Судя по этой конюшне, лошади у монахов содержатся превосходно. Полы чисты, кони — как стеклышко; даже в стойлах, где они есть, опрятно.
— Вот у нас красавец! — показал мне о. Павел чудесного коня, могучие стати которого так и бросались в глаза.
— Это тяжелоподъемный. Камни из земли выворачивает!
— Надорвется!
— Нет, испытанный. У нас много таких, что двести пуд легко снимают с места. Лошадь, что и человек, ухода за собой требует. Корми вовремя, а главное — будь с ней ласков, говори побольше!
— Как, говори?
— Животная разговор любит. Как войдешь, сейчас тебе в глаза смотрит. Коли ты с ей приветливо поздороваешься там, что ли, — она на весь день весела, душа в ей спокойна; и за работой, коли кучер молчит, — и конек уши свесит и через пень-колоду. А если кучер начнет с ей беседовать, она куда лучше. И не устанет так, потому работа для нее тогда куда занимательней выходит!
— Блажен, иже и скоты милует!..[88] — вздохнул монах рядом.
Отец Павел обиделся.
— Лошадь — не скот!
— А что?
— Лошадь — животная. Корова, баран, коза — скот, а конь — животная!
— Все одно!
— У коня дух есть… Он все понимать может, только что слов ему не дано. А то он все это чудесно. Вот это — скот! — отворил он нам коровник… Перед нами были представители известной безрогой породы, которых я нигде после Валаама не встречал.
Сотрудники у о. Павла — мальчики-корелы. Их по всему монастырю многое множество. Монахи с ними очень ласковы, хотя на их обучение обращают мало внимания. Детей тут работает по обетам родителей более полутораста, я думаю, а школа всего на тридцать. Я спросил, почему это, и получил чисто монашеский ответ.
— В мирской науке спасения нет, а божественному он и в храме Божьем научится.
Детей тут иначе не называют монахи, как брат Петр, брат Степан, брат Григорий. Братья этим чрезвычайно гордятся, ибо это их ставит выше возраста. Обращаются с ними примерно. Я бы посоветовал и другим обителям позаимствоваться у Валаама.
Корелы-мальчики совсем не похожи на взрослых корел. Они очень сметливы, восприимчивы и разговорчивы. Детская душа, как цветок теплу, открывается ласковому слову. Мелюзга на взрослых и грузных иеромонахов смотрит как на родных. Возвращаясь домой, мальчонко рассказами поддерживает престиж обители и только и мечтает, как бы отправиться назад, на Валаам, сначала вольным трудником, а потом принять рясофор[89]. Мальчики-финны несколько потупее и несообщительнее корел, но и те на второй год своего пребывания здесь отогреваются и не смотрят уже заморенными зверенышами и дичками…
— Хорошо в обители? — спрашиваю я у одного кореляка-мальчуги.
— Ах, как дивно!.. Век бы тут остаться!
X
— Дух-то, я вижу, у вас бодр! — входит ко мне о. Никандр.
— А что?
— А плоть все же по человечеству немощна; питать ее следует, плоть-то. Это я насчет нашей трапезы. Не угодно ли будет от скудости монастырской поснедать чего? Или вам сюда в келию подать?
— Нет, мне интересно вашу трапезу поглядеть!
— У нас трапеза бедная… В других монастырях она украшена искусным писанием, а у нас так, скудная, простецкая… Мужицкая. Мы мужики, и трапеза у нас мужицкая. Чернеть[90] у нас… Какие еще для нее узоры!
Действительно, мужики, мужицкое царство. Кроме о. Пимена, кончившего университет, почти все остальное крестьянство. И строители, и уставщики, и архитекторы, и механики, все вышли из "чернети", как выразился о. Никандр. И по типу валаамский инок совершенно мужик мужиком. Худощавых монахов с аскетической, византийской складкой весьма мало; все больше Микулы Селяниновичи — земские богатыри. Руки крепкие, тело сильное, глаза упорные. Ходят с перевалочкой, клобук никак не хочет сидеть над самою бровью, а все больше то на затылок, то набекрень сползает. Толстые солдатского сукна рясы с подвороченными подолами, как у прачек, чтоб не мешали ходить и работать. Шутка добродушна, когда расшутятся. К сожалению, на всем и на всех лежит печать суровой дисциплины, введенной о. Дамаскином. Говорят с оглядкой — как бы кто не подслушал, а с проезжим человеком и вовсе опасаются. По уставу, видите ли, нельзя. Только на работах между собою и отводят душу. Тут, сидя за камнями, которые надо оттесать, или меся глину, совершенно забываются черная ряса и монашеский клобук. Лицо в поту, пыль и оттески слоем ложатся на руки, солнце сверху так и палит, клобук съехал на затылок и держится только каким-то чудом. Молотки крутом стучат, пилы заводят визгливую жалобу, откуда-то доносится песня наемных рабочих, — ну, и совсем из глаз уходят монастырские стены да затворы. Старое, как в сказке, идет навстречу, и еще вчера молчаливый, сдержанный инок начинает, вопреки уставам и воспрещениям о. Дамаскина, болтать вовсю, перекидываться с соседом веселою шуткой. А тут еще зеленое царство кругом. Каждый лист молодой, точно дождем обмыт, так и светится под солнцем; небо чистое, вода внизу такая же, как в чашке, не шелохнется. Глядишь — какой-нибудь о. Дамиан и затянет вдруг:
— Ох, и у нас ли во Новегороде!..
— Ох, и у нас ли улица светла! — отвечает сосед рядом.
Только бы разгореться песне под стук молотков, да под говор топориков, доносящийся откуда-то из лесу, а тут вдруг:
— Отцы! Что же это? — вмешивается монах, совсем уже закостеневший.
С усилием сбрасывают иноки внезапно налетевшие впечатления… И вместо светлой улицы, по которой добрый молодец идет, гнусливо затягивается "Свете тихий"[91].
О. Авенир встретил меня у входа в гостиницу.
— А я за вами!
— Куда?
— В трапезную пожалуйте…
— Да вот уж меня отец Никандр ведет!
— Ну, и чудесно… Сегодня у нас рыбка своя. Не покупаем на стороне, все матушка Ладога дает… Ныне у нас большой дород на рыбку. Милостива рыбка ныне. Хорошие ловы бывали!
— У нас, чтоб больших ловов, нет, артелью не ловим. А так старым да хилым монахам, которые на постройках не могут, отец наместник благословляет потрудиться обители, половить рыбки!
Мрачная, большая, зеленая под белым сводом трапезная. По стенам во весь рост фигуры святых старого письма. Никаких священных картин, как в Соловках и других монастырях. Здесь фантазии места нет. Она не допускается нигде и ни в чем. Тоже чисто крестьянская черта… Изображать святого, так уж изображать во весь рост, и в одиночку. "А то, что кругом-то картины рисовать, чувство, глядя на них, отвлекается".
— Почему же отвлекается?
— А как иначе? Смотришь на дерево — ишь, дерево какое, — на воду — хороша-де вода, а святого-то и обидел, взгляд от него отвратил!
Тут святых не обидишь, потому что кроме этих сухих черных фигур со свитками ничего другого нет. Стены трапезы — крепостные. Я думаю, сажень или полторы толщиною. Не расшибешь. В старое время строены, когда еще и труд, и материал были дешевы.
— Оне у нас против прочих впятеро выживают! — хвалятся монахи.
Кирпич в этих стенах сварился. Если бы пришлось снести их, так разве порохом, как скалы, на которых они построены.
Трапеза в монастырях целое священнодействие. Прислуживают монахи — каждый раз по особому назначению, причем это считается обязанностью всех рясофоров. Случается, что за наказание или для смирения превозносящегося заставляют подавать и иеромонаха. При этом, по наставлению игумена о. Назария, на свое дело следует смотреть так:
"Ежели братиям за трапезою во услужении устроен будеши, то предстани со всяким благоговением, и страхом, и радостью. Служи совершенно, аки самому Христу и ангелам его, а не так, как человекам. Имей сердце, око и лицо веселое, служи без всякого лицемерия. Расположи себя так, чтобы ты от всего сердца мог сказать внутренно: "Я не токмо недостоин сидети со братиею на трапезе, но недостоин и служити им, и ниже воззрети на них достоин, — если бы к сему не устроила меня милость Божия"".
Тем не менее, хотя мальчик, подававший, например, нам с приговором: "кушайте во славу Божию", наверно, благоговения духовного исполнен не был и нас за ангелов не считал, но зато око и лицо имел веселые и улыбался, точно увидев родных.
Прямо передо мною стол с иеромонахами. Вот сидит их несколько: отекшие, лица болезненные — видимо, отцы к водяной приближаются. Однообразные, черные грубые рясы, черные кожаные поясы. Запах прели стоит над трапезой — часть братии прямо с работы, общее безмолвие…
Мертвое молчание длилось минут десять, затем в дверях показался о. наместник с очередным служившим сегодня в соборе иеромонахом. Спели "глас", и о. Афанасий благословил начинать кушать. Поднялся сдержанный шум ложек, который не мешал чтецу протяжно и, очевидно, без всяких знаков препинания выкрикивать на всю трапезную деяния апостольские.
Соленые сиги на первое, капуста с мелкой рыбой на второе. Третье кушанье — суп перловый с рыбой, на четвертое — гречневая каша. Опять-таки чисто крестьянский стол. Совсем не те трапезы, которыми угощают другие обители…
Мальчики, прислуживавшие нам, видимо, дрессированные — удивительно быстро сменяли оловянные миски с варевом. Нигде не видал я таких волос, как в трапезной Валаама. У многих послушников это были какие-то густые, никакому гребню не поддававшиеся волнистые гривы. Они не лежат, а стоят копной.
В мире двух таких только знавал: поэта Коринфского и художника Карелина[92].
— Как бы сияние! — пояснил рядом сидевший монах.
Пояснил и запнулся… Забыл, видно, что за трапезой говорить запрещается вовсе. Потом я как-то спрашивал об этом.
— О сем точно в наставлении Назариином сказано! — пояснили мне.
— Что же сказано-то?
— А что ежели удостоят тебя сидети со всеми вместе на трапезе, то помышляй в себе: "Кто есмь аз недостойный, который вшел сюда, и како со святыми отцы хощу имети участие в трапезе? Сидя, имей страх и стыдение перед братией, как бы ты пред царьми и князи сидел. Не озирайся и не любопытствуй…"
— Однако много надо, чтобы все исполнить в точности!
— А как же. Вы по своему светскому легкоумию дерзновенно мните: не трудно быть и иноком!.. Нет! Это не то, что надел рясу да клобук и ходи вольно. Нет, у нас опасно ходить надо. Нам и есть-то как приходится — вот что в наставлениях старца сказано: смешивай языком молитву с пищею, т. е. имей пищу в устах, молитвой растворенную.
Еще одна особенная черта Валаамской обители. В Соловках, Троице-Сергии, Юрьевском, Святых Горах[93] — всюду, где я ни был, дамы допускаются к участию в братской трапезе. Здесь для них накрывается особо в гостинице. О. Никандр сам следит за порядком дамской трапезы. Чуть богомолицы разболтаются, он тут как тут.
Поделиться книгой: