Мужицкая обитель

— Почему не надо?

— Да так!

— Нет, каковой ваш аргумент будет… вы, впрочем, скажите?

— А так, что не приличествует!

— Паркесное не приличествует?! Ангельские гласы не подлежат вам?

— И не подлежат… Паркесное пение под скрипку? — озлился о. Никандр.

— Под скрипку точно…

— А где у святых отцов о скрипке значится? Кимвалы есть, трубы были, арфы, иные прочие мусикийские орудия[61] упоминаются… А скрипка есть?.. Скрипку на иконах изображают?

— Скрипки нет! — озадачился богомолец.

— А нет, так и не надо. Скрипка обители не приличествует… Давид, как по-вашему, на скрипках возвеселял себя… Царя Саула на скрипке утешил[62]?

— Простите, отец Никандр!

— Бог простит! Господь с вами. Наше пение нам к лицу… Монастырь простой, не изглагольный[63], — и пение простое. Надо, чтобы у тебя душа пела… Благочестивые мысли не через пение должны нисходить, а сами… Плохо, коли только пением вера твоя пода, ерживается!.. Паркесным пением инока не создашь…

На праздниках народу здесь "что каша крутая". Голова кругом ходит у о. Никандра, потому что, как гостинник, он пастырь всего этого алчущего и жаждущего стада. Сразу по нескольку тысяч приваливают даже и зимою. Так на Благовещение[64] по льду приезжает сюда корел и чухон до 2000. В летние месяцы из одного Петербурга приплывают по 150 богомольцев каждую неделю. На Преображение[65] из столицы съезжаются 700. В скиту Всех Святых в его храмовой праздник[66] скопляется тысячи по три поклонников. В течение же всего года одних береговых собирается здесь тысяч двенадцать да дальних тысяч восемь. Выработавшихся, традиционных богомольческих типов, которыми так обильны Соловки и богата Киево-Печерская лавра, на Валааме нет. Тут серое крестьянство и питерская мастеровщина. Иной раз в гостиницах обители, несмотря на их поместительность и размеры, бывает так много посетителей, что они спят вповалку, спина к спине, лицо к лицу, точно дрова. Они, впрочем, и не претендуют.

Для Бога! Значит, и потерпеть можно. А тут кстати и пословицы: "в тесноте люди живут", "чем теснее, тем теплее". Между гостями бывают и старообрядцы[67] почитающие если не самый монастырь, то остров, как служивший некогда обителью для чистых светочей древнего благочестья. Беднейшим богомольцам обитель подает иногда сапоги, платье, случается, и деньги. Соседям, ладожанам, помогает семенами, сеном, соломою, огородными овощами. Нищета прибрежных крестьян до того поразительна, что в самую крепкую зиму, "не имея почти обуви, в самом ветхом рубище", они пускаются за сто пятьдесят и более верст по озеру, чтобы только пожить денька два на монастырском хлебе. Многих из них находят замерзшими "от великой стужи" за версту или две от обители. В монастырь стекаются и за медицинской помощью. Больные золотухой и глазами всего чаще обращаются сюда. Обитель снабжает их лекарствами. Всего беднее народ съезжается на праздник Петра и Павла. Тогда тут слоняется по дворам и монастырю до 4000 человек.

Всем богомольцам Валаамский монастырь ставит в обязанность исполнять следующие правила:

1) Без особливого благословения не ходить в лес, в пустыни, в скиты, в монастырские кельи. Из живущих в монастыре — никого у себя отнюдь не принимать в келье, им не давать и от них ничего не брать ни под каким предлогом.

2) Не оказывать здесь никому частных благотворений, а доброхотное свое приношение подавать в общую кружку в пользу святой обители, так как никто из живущих в монастыре не имеет права приобретать отдельную собственность.

3) Письма и посылки в монастырь, на имя проживающих в нем, передавать монастырскому начальству.

4) Не стрелять на острове из огнестрельных орудий, не бить зверей, птиц, не ловить рыбы, не портить леса и не курить табаку.

5) Ничего не писать на стенах и стеклах гостиницы и не бросать огня на удобосгораемые вещи.

— Тоже и богомолец богомольцу рознь! — пояснил мне о. Никандр.

— А что?

— Да так. Иной вот уязвляет кротостью, думаешь, душевен и благопотребен, а как уедет, вся келья исписана стихом неподобным!

Образцы таких вдохновений я видел. Все они вроде воздыхания:

Я в полиции служил.

Ни копейки не нажил.

Только имя подлеца

Приобрел в поту лица.

"О, Господи! (тою же рукою) Очисти мои прегрешения!"

— Да, не вовремя вы к нам пожаловали! — объяснил мне молодой о. Самуил.

— Почему?

— Не теперь надо, а когда нужа[68] крестьянская к нам со всех сторон стекается. Тогда истинно Валаам во всем своем великолепии красуется. Все это скорбное, немощное, горем к самой земле прибитое, по единому слову пастыря, ниц повергается. Тут-то истинному художнику и надлежит быть. Таких стонов не услышишь. Наш мужик не то чтобы тоске своей волю давал, а тут уж — он ее на всю вольную волю… Вчуже глядишь на них и плачешь. Господи, думаешь, велики испытания Твои, но и награда на небесах, по сим испытаниям, ждет их не малая. К нам и с болящею совестью притекают. Такие, что когда-нибудь и душу чужую загубили, те страсть как молятся и каются. Вдарится оземь и глаз на святителя поднять не смеет. Исповедуется, а от святых тайн отказывается сам. "Недостоин я еще, не замолил". Просит эпитимий[69] потяжельше. Есть такие, коим заместо эпитимий духовник говорит: "Иди и пострадай, по начальству объявись". Ну, это они свято исполняют. Примирение с совестью обретают в самой лютой муке! А больше приходят о нищете своей перед Господом искать предстательства у святых чудотворцев наших. Мы так замечаем, чем недороднее год, чем крестьяне беднее, тем богомольцев больше… Когда у них все есть, о Боге мало вспоминают… Помощь его в несчастье познается… Это я им не в осуждение, а так, по правде… Тут какое дело было. Мне тоже рассказывали его старики. Один убивец дал обет в каторге, если ему удастся бежать, так беспременно к святителям валаамским сходит поклониться. Ну, они ему помогли…

— Бежать-то с каторги?

— Отчего же. У них свой суд, не земной. Судье небесному виднее, кто чего стоит… Ну, вот-с, удалось ему бежать, добрался до Валаама. Помолился, помолился, а потом взяло его сумнение. Правое ли дело его, хорошо ли поступил, бежамши. И такое у него доверие было, что он прямо к отцу Дамаскину. Тот его выслушал. "Приходи, — говорит, — ко мне наутро". А сам стал на молитву, на всю ночь, чтоб умудрил его Господь, как в сем деле поступить. И чем больше молился отец настоятель, тем более в нем жалость к душе болящей и сердцу неспокойному вопияла. Утром его сподвижники наши просветили[70]. Пришел это беглый. Отец Дамаскин и говорит ему: "Ежели молил ты преславных чудотворцев помочь тебе и предприятие свое исполнил успешно, значит, действительно, преподобные оказали тебе свою милость. Значит, не хотели они гибели твоей и, хотя велик твой грех, кровь убиенного вопиет ко Господу, — но надейся! Иди в пустыню, живи со зверьми с лютыми, во всем ограничивай себя, терпи немощь всякую. Зимой не одевайся в меха, летом не ищи прохлады. И вот тебе послушание: десять лет молчи! Что б ни случилось с тобою — молчи!

— А молитва?

— А молись духом, мыслями молись. Устреми глаза на небеса и молись сердцем, чтобы пустыня безмолвная не нарушалась словом твоим. Живи в гладе и хладе. В пещере не укрывайся… А через десять лет, если Господь тебя сохранит, приди опять сюда…

— И пришел?

— Как же… Ушел молодым, а вернулся седой весь, одичалый. Зимой — грудь у него раскрытая, рубище треплется жалкое. Прямо в собор наш попал. Сам отец Дамаскин служил… Кончилась литургия[71], пошли в трапезу[72]: он на паперти[73] в ноги отцу Дамаскину. Поднял тот его, спрашивает. Молчит, не отвечает. Узнал его наконец игумен… Разрешаю тебе говорить теперь! Примирилась ли совесть твоя? Можешь ли ты о прошлом помыслить без озлобления? Заговорил тот, но только совсем невнятно. Отец Дамаскин из этого и убедился, что послушание исполнено грешником в точности. Вечером он его отысповедывал, всю ночь приказал ему в храме, распростершись ниц, лежать, и чтобы сон не сомкнул ему глаз. А наутро причастил его. Тут точно этому самому грешнику и было видение: убиенный им в райском венце, с ликом светоносным и в одеждах белых, сходит к нему… Пал он на колени — а на лице у того благость и прощение. Дал ему руку, "пойдем со мною, — говорит, — брат мой… зане[74] искупил ты грех великий!" И в тую ж минуту беглый испустил дух свой, вопия: "Иду, Господи, иду!" Вот какие дела у нас случались!

Мы шли в это время по пустынным дворам обители. Тишина их говорила сердцу о чем-то не от мира сего. В окнах келий никого не было видно, звуки наших шагов далеко раздавались, замирая под тяжелыми сводами. Вышли. Голубой пролив синел под солнцем, зеленые крутые берега пристально смотрелись в него, точно разглядывая, какую тайну он схоронил в своих тихих водах.

— Красота нетленная! — загляделся монах.

VII

Пустыня Назарьевская

Тишина моей кельи давила меня. Весь этот монастырь так не похож был на другие, мною виденные, что я еще не мог разобраться со своими впечатлениями… Мысль разбегалась… Во всем окрест меня сказывалось что-то чрезвычайно серьезное, большое: дело творилось тут искреннее, крупное, подвижническое.

— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас! — стукнул мне кто-то в дверь.

— Пожалуйте!

Румяный молодой монах. Кроткие голубые глаза.

— Простите! Отец настоятель благословил показать вам пустыню Назарьевскую!

— Очень вам благодарен… Сейчас?

— Ежели не очень устали, можете потрудиться во славу Божию!

Мы отправились.

О. Авенир оказался монах, знающий всю подноготную монастыря. Он тут прошел чрез все послушания и познакомился с делами чудесно. Начиная с хозяйства и кончая подвижничеством, для него ничего сокровенного не было. Только что мы выбрались с ним за ограду, как Валаам передо мною явился в ином свете. Обитель осталась позади. Рабочая община выступала перед нами со всеми ее заботами и земными помыслами. Вон в низине огороды громадные, обставленные глухо шумящими деревьями. Низиной этой они и тянутся на несколько верст, вплоть до салмы. Зелени и овощей всяких не только на год хватает обители, но осенью остатки раздаются беднейшим жителям, которые нарочно для этого съезжаются в монастырь. Вон красивые кирпичные амбары для хлеба, отдельно от других построек на случай пожара.

— Хлеб-то у вас свой или покупной?

— Своего не хватает. Нив у нас мало. Мы полтораста кулей снимаем со своих полей, а тысячу сто покупать приходится и для себя и для богомольцев. Хлеб у нас не совсем дозревает, случается. Наш хлеб маловесен, а в подъеме тяжеловат. Мы его с купленным мешаем. Больше для соломы пашем. Потому что нам много соломы требуется для подстилки коням. Овса своего снимаем пятьдесят кулей, а двести приходится на стороне скупать.

Вообще все хозяйственные постройки здесь в отличном состоянии. Они не только грандиозны, как в Соловках, но и содержатся щегольски. Можно подумать, что попал к богатому английскому землевладельцу, не жалеющему средств на долговечные здания.

Большая двухэтажная рига с двумя громадными печами для сушки хлеба. Для них экономные монахи рубят пни. Несмотря на обилие леса, его здесь жалеют. Не расходуют попусту. Стволы исключительно идут на постройку, пни на топку. Вырываются даже корни, чтобы они не пропадали даром. Из них гонят смолу. Лесное дело ведется так, что наших лесоводов следовало бы посылать учиться у этих простых, неграмотных крестьян…

— Вон у нас дом, где делают посуду, чашки, тарелки!

— И теперь?

— Нет, гончарят зимою, а теперь там красильня… У нас глины чудесные. Думаем фарфоровое производство заводить. Каолиновые породы есть.

Дорога в Назарьевскую пустынь шла по чрезвычайно веселой аллее. По сторонам шелестели кудрявые березки. В молодой листве играло солнце. Пропасть всякой мелкой птицы орало в чаще, перекликаясь со стаями, налетавшими на огородную низину. Величавые, красивые сосны слегка покачивали свои вершины, словно укоряя молодые березки в легкомыслии и шаловливости… Мягкая трава струи…{1}

Кое-где лепные детали видны, не уступающие в отделке и красоте своей резному иконостасу. Вышли из церкви. Паперть на высоте. Крутой спуск, по которому сбегает в низину гуща пышных сибирских кедров. У самого храма уже приготовлена могила для о. Дамаскина. Ею начнется новое кладбище, так как старое совсем заполнилось. Тесно на нем лежать усопшим.

Большой холм для здешней церкви, весь насыпной, требовал труда египетского. Обрыв вниз для прочности обшит гранитом. С одной стороны обрыва большая нежно-зеленая поляна; там тоже будет кладбище…

Я взошел на колокольню — точно плывешь над лесными верхушками. Теплый ветер дышит в лицо свежестью и ароматом. Не ушел бы отсюда.

— Не верится, что на севере!

— Погодите, вы у нас еще и не то увидите, спаси Господи! Все это от Назария пошло, а в отце Дамаскине обитель своего Петра Великого обрела. Сейчас пойдем в келью Назарьевскую. Здесь у него пустынька была чудесная. Скудная строением, но местоположением дивно-прелестная. До Назария монастырь был деревянный, он весь из камня его поставил. Где Бог, там и вся благая!

Маленький домик, в нем убогая келья. Портрет игумена Назария: изнеможенное лицо с зоркими глазами. Энергический склад губ — работник в каждой черте лица виден. Здесь, в пустыне, он жил на покое, потрудившись достаточно в пользу обители. Ради отдыха он собирал различные окаменелости и минералы оригинального вида, которыми здесь завалена целая стена.

— Некоторые иноки полагают, что это ступня древнего человека! — показал мне отец Пимен на окаменелость, действительно имеющую вид ступни.

Тут же колодезь высечен в скале и обшит гранитом. Крутом принялись и колышутся серебристые тополи.

— Они здесь быстро растут. Точно нарочито для них и место, спаси Господи, уготовано!

— А эта аллея куда ведет? — указываю я на ряд пышных вязов и ильм.

— Так разбито!

О. Назарий именно был тем малоумным глупцом, которого настоятель Саровский не хотел отпускать из своей пустыни. Обитель валаамскую он принял впусте, а оставил ее благоустроенной и обильной. Число иноков при нем возросло до 55, а при Дамаскине до 300. До Назария монастырь был почти без братства. Назарием же были привлечены сюда и трудники — добровольные рабочие по обету.

— Он у нас и устав положил, как быть и управляться нам!

— Устав у вас тот же, что и у саровцев?

— Да, только с вечевым оттенком. Старь новгородская сказывается. Так, например, у нас игумен не смиряет непокорного наедине, а перед братией: о всех делах совещается с братией же и без нее ничего не предпринимает. У нас и права свои есть: ежели заметим, что настоятель разоряет устав и вводит соблазн, то, сойдясь о Христе, мы советуемся и затем идем к настоятелю… Там, предложив ему об упущениях, должны сделать, нисколько "не стыдясь, увещание об исправлении". Если же он не примет совета, то мы просим избрать другого из братства!

— Случалось ли это до сих пор когда-нибудь?

— Нет, слава Богу… Наши преподобные не оставляют своим руководством настоятеля[75]. До сих пор игумены у нас были знаменитые. Таких поискать, не найдешь… У нас вообще устав строгий! Мы не можем, например, пищу употреблять вне общей трапезы, а за трапезой, кто пожелает воздержаться, то, не вводя братию в соблазн, должен спросить настоятеля!

— Зачем же? Если я есть не хочу?

— А для того, чтобы все совершалось во спасение души, а не по бесовскому коварству. В повечерии мы не должны беседовать друг с другом. Нам воспрещается принимать у себя в келии кого бы то ни было, особливо же мирских людей! Письма писать без благословения настоятельского мы тоже не можем. Кто произнесет душевредное слово, того мы обличаем. В лес гулять — нельзя!

— Строго. Многие не вынесли бы этого!

— Потому мы принимаем сначала на испытание… На три года!

— Ну, а если монах вздумает оставить обитель?

— Не токмо монаха, но и послушника мы обязаны посему увещевать, ежели он помыслит по какой-либо скорби разуказиться!

— Это еще что?

— Совлечь с себя звание иноческое!

— Ну, а если он не послушает?

— Устав предписывает непокоряющегося отпускать, не дав ему мира, как мытарю и язычнику, яко уподобившемуся Иуде предателю[76]. Потому, кто раз отвергнулся себе, и взял крест свой, и по Христу пошел, тому назад возврата нет. Исаия пророк[77] вопиет: "Изыдите от среды его и нечистотам не прикасайтеся", и Иеремия[78]’ о том же: "Бежите от скверны Вавилона". У Давида такожде обрящете: "Се удалихся, бегая, и водворихся в пустыню, яко видел беззаконие и пререкание в граде день и нощь".

Строгий устав Соловецкого монастыря, сравнительно с этим, куда же! На Валаам, случалось, бегали с Афона[79], находя устав и обычаи последнего недостаточно суровыми… Чисто гроб. Уложат, забьют крышку, и с последним ударом молотка в последний гвоздь ты уж знаешь, что тебе возврата нет. Как ни стони, как ни бейся под тяжелой насыпью могилы, никто не отзовется тебе… Страшная жизнь — удивительные люди!

Воскресив древний Валаам, о. Назарий замыслил развить деятельность монастыря несколько шире. Он избрал десять лучших монахов для проповеди христианства в русско-американских владениях, покровительствовал подвижничеству и устроению скитов вне своей обители. С 1801 года он удалился от дел и в полном безмолвии провел три года, а затем уехал в Саровскую пустынь, где отличался даром прозорливости. Личность его с этого времени становится, по рассказам монахов, легендарной. Он, не ведая греческого языка, поясняет, как нужно переводить книгу "Дoбpoтoлюбиe"[80], с одного взгляда узнает, без помощи медиумов, мысли приходивших к нему посетителей; в дремучих лесах Саровских непросвещенные медведи, встречая старца, обходятся с ним почтительно; наконец, Назарий является в роли пророка. Вот что рассказывает об этом иеромонах Илларион: в царствование Екатерины II близ Петербурга происходило морское сражение со шведами. Все были в крайнем страхе, а митрополит Гавриил до того перепугался, что заперся в своей келье. В это самое время является к нему игумен Назарий.

— Доложи владыке обо мне! — приказывает он келейнику.

— Да владыка никого к себе не допускает!

— Меня не надо ему принимать. Я просто подойду к нему, и хоть ему до меня дела нет, да мне до
 него есть дело!

Видя, что старец попался несговорчивый, келейник отступился. Назарий является к владыке и предвещает ему победу. Гавриил усомнился было, но Назарий подводит его к окну и показывает в стороне к морю восходящие, на светлых облаках, в небеса души воинов. Гавриил ободрился сам и тотчас же написал об этом Екатерине. Когда предсказания Назария оправдались, императрица приняла его у себя и милостиво с ним беседовала.

При Александре I какой-то сановник К. «подпал царской немилости». Жена его бросилась к Назарию, умоляя его молиться о спасении мужа.

— Очень хорошо, только надо попросить о сем царских приближенных!

— Мы уже всех просили, да мало надежды!

— Ты не к тем обращалась, дай-ка мне денег, я сам попрошу, кого знаю!

Барыня дает ему горсть золота.

— Эти мне не годятся; нет ли меди или серебряной мелочи?

Получив их, Назарий целый день раздавал нищим милостыню, затем возвратился к опальному сановнику.