Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, к пароходу опоздал! Из Сердоболя.
— Скажите, какие вы бесстрашные… А какой на вас чин будет?
— Никакого!
— Как же… Это нельзя, чтоб без чина… Вот это что, книжка у вас?
— Да!
Высмотрел книжки, в бумаги заглянул. О семейном положении поинтересовался и все мои ответы занотовал в памяти.
— А вы каким делом занимаетесь?
— Пишу… Книги вот пишу!
— Скажите… в таких младых летах! Но наипаче светские?
— Да!
— О прелести суетной. Не для духорадости, а так, хитроумствование! Ну что ж, теперь отдохнуть вам требуется? Одеяло вам принесу сейчас. Покров телесный, а вы о духовном-то покрове сами позаботьтесь. У нас тут хорошо спится, без вражьих мечтаний[40]. Мы до прикосновения сна молимся. Оттого и видений никаких не бывает. Что же, все осматривать будете?
— Да, думаю!
— Ежели пустят!
— Как пустят? Ведь богомольцам же не воспрещено?
— Нет, зачем же. У нас богомольцы из гостиницы в храм и трапезную и опять в гостиницу. А до осмотров не допущают. Но, ежели отец наместник благословит, тогда и вы посмотрите вся сокровенная. Скиты наши. Лошадок вам дадут, а то в ладье повозят. А вы запишите мне на бумажку, зачем вы прибыли, надолго ли и ваше святое имя![41]
— Зачем?
— Нельзя. Я о каждом богомольце докладать должен отцу наместнику. Вы еще спать будете по немощи своей, а я уж побегу к нему. Прибыл-де светский писатель. Ну и прочее, еже замечу, поясню ему. А потом вы подите, благословитесь — монастырь смотреть. А то и такие писатели есть, сказывают, которые монастыри бранят!
— Как же, есть!
— Доколе Господь их терпит… Это точно, вольное время ныне. А то бы им следовало уста заграждати. Потому — не дерзай! Во оно время жгли таких за ересь.
Отец Никандр впоследствии, когда узнал, что наместник меня принял хорошо, стал очень мил и любезен. Развлекал меня по вечерам беседою сладкогласною и умилялся добродетелями иноков валаамских. Валаам — первая обитель, гостиница которой содержится в безукоризненной чистоте. Пока о. Дамаскин не был разбит параличом, он сам следил за этим, и порядки, введенные им, сохранились и доселе. Клоп и блоха преследовались здесь с ревностью, воистину утешительною.
— Которую и богомольцы завезут, и ту мы истребляем! А сами они у нас не водятся. По целому Монастырю этой нечисти нет!
— У вас много иноков-корелов?
— Много!
— А они ведь не совсем чистоплотны?
— Это дома, живучи в нищете да лишениях. А тут они так округ себя ходят… Иному господину под стать… Ну, спите! Спите! Завтра я вас разбужу в свое время. Господь с вами! Поесть хотите?
— Нет, спасибо!
— И чудесно. Невоздержание и насыщение чрева — начало всякой страсти есть. Сею-то сытию прежде всего и скорее человек уловляется… Так вы о мясах египетских скорбеть не будете? Нет? Ну, благослови Господи! — И Никандр оставил меня одного.
V
Хотя Володька оказался человеком неосновательным, тем не менее, слова его оправдались.
На другой день утром, когда я вышел из своей кельи, меня поразило безлюдье, окружавшее монастырь. Нигде не было без толку слоняющихся монахов, на пустынных дворах ни души, только изредка какой-нибудь служака перебегал от собора к кельям, поправляя на ходу свою скуфейку[42]. Иноки все были на послушаниях[43], назначаемых кождому о. Афанасием, наместником, правившим обителью за недугом о. Дамаскина. Вид монастыря не поражал ни тою прелестью, которою пленяют Святые Горы на р. Донце, ни грандиозностью Соловок, где каждый камень древних стен кажется покрытым плесенью пережитых веков. На Валаамский монастырь лучше всего смотреть с другого берега пролива. Прямо из воды подымается хорошо содержимый сад; над его деревьями точно плавает белая стена и главы собоpa. Двухэтажные корпусы келий не имеют в себе ничего внушительного. Самый монастырь подавляется размерами и роскошью его хозяйственных построек. Громадные кирпичные строения конюшен, фермы, риги, красивые гостиницы далеко переросли его. Зато как хороша рамка соснового леса, березовые, кудрявые чащи, скит св. Николая, рисующийся левее на голубых водах, при самом выходе из пролива. Изредка в пустынных водах скользит челнок возвращающегося рыболова-монаха. Внизу пристань, к ней привалил и слегка попыхивает дымком, точно затягиваясь им, маленький пароход, принадлежащий Валааму. Его купил и подарил инокам некто Тюменев, богатый купец. Следы пребывания Тюменева в обители вы заметите везде. У него здесь даже свой скит и своя келья…
Тишина охватывала меня кругом, когда я из одного пустынного двора переходил в другой. Жутко становилось здесь. Престарелый привратник в скуфейке едва имел силы приподнять на меня отяжелевшие веки… На вопрос, где келья о. наместника, он что-то пожевал и, взмахнув рукой, тотчас же опустился по своей ветхости и немощи на скамью.
— Как жутко у вас! — поделился я впечатлением с попавшимся навстречу иноком.
Тот пытливо оглянул меня…
— Вы это о чем же?..
— Малолюдье…
— Да теперь все на работе. В мастерские зайдите, на ферму, на завод — там у нас самая кипень…
— Да не все же?
— Все на послушаниях… Извините, у нас некогда. У нас с богомольцами еще от отца Дамаскина наказ… Чтобы поношения обители какого не вышло! Простите, Христа ради!
И он побежал куда-то, суетливо помахивая руками.
Все встречавшиеся — в грубых солдатского сукна рясах. Некоторые, которых посылают на рыбный лов Или на рубку дров, в белых холщовых. Все это занято, все это торопится. Другой, которого я остановил было, даже не ответил на мой вопрос, а поклонился в знак своего смирения чуть не до земли и исчез в ближайшие ворота. С первого шага везде и во всем дисциплина. Тут даже монах к монаху в келью не может войти без благословения настоятеля.
К свиданию с о. Афанасием я подготовлялся весьма беспокойно. Никандр-гостиник охарактеризовал этого валаамского сановника так:
— Он, этот отец Афанасий, старец пронзительный… Как сквозь стеклышко душу твою видит, все, чем у тебя нутро полно. Ему, по своей должности, эта прозорливость благопотребна. Без ее, брат, плохо!..
Живет наместник скудно… Две тесные кельи. Только и роскоши, что простенькие цветы на окнах. Картины на стенах, преимущественно виды Валаама, писанные масляными красками, притом весьма наивно. Пахнет ладаном и кипарисом, как надлежит у прозорливого старца. Высокий келейник доложил обо мне полушепотом в следующей келье…
— А! Отец Никандр мне уж докладывал!
Наместник — совсем крестьянский или средней руки купеческий тип. Умные глаза, на энергичном лице выражение постоянной заботы. Сильный корпус, к которому, пожалуй, идет монашеская ряса и клобук[44]. Видимо, хороший работник, каким, впрочем, он и был до сих пор. Это строитель валаамского водопровода, сооружения поистине замечательного, отличный механик, приучившийся к этому делу на Бардовском заводе[45], где он был простым рабочим. Вместо прозорливого старца предо мною оказался живой, всем живым интересующийся монах, не изрекающий, но говорящий просто и задушевно, отзывчивый… Я не слышал от него ни единого текста, но всякое замечание, высказанное им, отличалось здравым смыслом, непритязательностью. Видимо, встречаясь с новым человеком, он не упускал случая научиться чему-нибудь, чего он еще не знал. Это именно один из соловецких типов. Не монах византийского склада[46], паче всего прилежащий к пустынножительству, умерщвлению плоти при сценической постановке, нет, — это труженик, постоянно думающий о том, как бы развить то или другое дело, упростить производство, заменить машиной рабочие руки, расширить хозяйство. Короче, монах-строитель, монах-десятник. Достойный представитель тех промышленных и рабочих общин, которых под высокими главами иноческих соборов и за белыми стенами обителей — у нас не мало, хотя эти общины преследуют служение не тому или другому социальному принципу, а просто, не мудрствуя лукаво, хлопочут о благолепии дома Божьего. Отнимите Зосиму и Савватия у соловецкой рабочей общины[47] и Сергия и Германа у таковой же валаамской — и они не простоят и дня.
— Правда ли, отец Афанасий, что у вас богомольцев не пускают в скит?
— Которые ради праздного любопытства — да. Потому, какое же спасение, если всякий соваться будет к схимникам, да к затворникам. Но вам — иная статья. Сделайте милость, чем больше увидите у нас, лучше. Нам прятать нечего. Мы еще и рады, если узнают о нашей обители… Художников еще с легкой руки отца Дамаскина мы везде пускаем. Вы только скажите, что вам надо: лошадей ли, лодку, пароходик наш — с удовольствием. А то, помилуйте, бабы эти повадились по скитам, что ж хорошего! Приехала молиться — молись у преподобного, а не шляйся…
Благодаря доброму распоряжению о. Афанасия, мне удалось увидать здесь даже скит Иоанна Предтечи и Свирский, куда пускают редких…
Выйдя из кельи наместника, я невольно загляделся на тонувший в высоте купол собора. На шпице его, точно черный муравей, висел какой-то монах с двумя помощниками-послушниками. Они смазывали олифой позолоту шпица и купола. Больно было смотреть в эту высь, жутко становилось за них.
— Кто это у вас там?
— Иеромонах один, отец Анфим… Он у нас на все руки мужик. Вот гостиницу выстроил. Такие у него от Господа дарования, просто удивление. Все может. Вы как думаете, раз уж он летал!
— Как?
— Да с собора этого. Помутилась у него голова что ли, ну, и слетел вниз… Шибко расшибся; думали — помрет, соборовали[48] уж. Ведь о камень вдарился. Нет, отлежался. Шесть месяцев в келье с койки не поднимался. Ну, и как встал, в тот же день сейчас на шпиц взлез, поправка какая-то была там. Мы уж его не пускали — куда, слушать не хочет. "Господь, — говорит, — сохранил раз, сохранит и в другой! А если и помру, все же на послушании, на Божьем деле!"
С воздухоплавателем этим я познакомился потом.
— Повыше-то — к небу ближе. Как взойдешь, вся горняя над тобою, небеса разверзаются, ангелы говорят душе. И помыслы чище. Сверху-то вниз глядишь, и люди кажутся маленькие, да и страсти их самые крохотные, да жалкие… Дух-то что орлими крылами парит; птица летит мимо — точно сестра тебе, ласково на тебя смотрит, близок ты ей, тоже в воздухе, как и она, купаешься. Молитву творить, откуда и слова, совсем не те, что внизу. На земле земля к себе тянет, а тут небо зовет, каждая тучка точно над тобой останавливается, манит: пойдем-де со мною… Ветер ежели мимо, точно дух Божий в нем носится… Нет, хорошо на верее… Лучше нельзя!
VI
Во время моего посещения Валаама богомольцев было чрезвычайно мало. Несколько корельских семей, да гулящая голытьба из Питера обрадовалась даровым кормам. Так что типы, пропавшие бы в другое время, здесь невольно бросались в глаза. Особенно любовался я двумя купеческими саврасами[49]. Очень уж хороши были. Носы тупыми углами вверх, лбы — впрочем, лба им не полагалось — капуль[50] заменял, золотушные глаза, ничего не выражавшие, и отвислые нижние челюсти. При этом спинжак[51] в обтяжку и штаны, разумеется, колокольчиками.
— Эти зачем тут? — спрашиваю у о. Никандра.
— На исправлении. Третий месяц слоняются!
— Вот, я думаю, томятся?
— Нет, помилуйте. Тятенька у них звероподобный. Мы тут увидели свет, говорят. Одного родитель здесь в монастыре учил. Хорошую стоеросовую палку об него обломал. Только и беда с ними!
— А что?
— Бог знает как уж это они табак достают!
— Да разве богомольцам курить воспрещается?
— А то как. Тут смех с этим куревом. Из Питера какие особы наезжают, можно сказать, сугубые господа, в кавалериях. Так они, что мальчики, в трубу дымок-от пущают… Дымком-то в форточку попыхивают. Раз я к одному в келью нечаянно вошел, а у него цигарка в зубу. Он ее сейчас трах — да между пальцы и зажал. Стыдно-с, говорю ему, в генеральском чине, и вдруг такой соблазн. Знаете устав наш, что нельзя! "Это вы, — отвечает, — насчет табаку, так я, ей-Богу, и не курил, и не курю совсем. Помилуйте, что в ем, в табаке этом… Одно зелье блудное!.." А как он не курит, коли цигарка-то у него скрозь пальцы дымит… Вот я, говорю, пойду, да отцу Дамаскину пожалуюсь… Так он меня стал просить, так просить…
Два купеческих савраса перепели все мотивы французских шансонеток, которые они узнали, разумеется, не из первых рук, и заскучали. Кстати, изобретательность выручила. Слышу я как-то в коридоре:
— Давай канонархать[52]!
— Давай!
— Начинай… Попробуй-ка проканонархать так, как отец Александр канонархает. Ну?
Рев поднялся такой, что о. Никандр погрозился тятеньке отписать.
— Неужели же мы себе самого малого музыкального удовольствия доставить не можем?
А то вот еще один овощ от чресл[53] купеческих.
Стою я как-то у монастырской хлебни. Вдруг оттуда выскакивает весь в поту молодчинище громаднейший, на громадных тяжелых, толстых лапах, лет этак семнадцати. Лицо все в прыщах, нос точно чем-то налившийся, маленькие свиные глазки. Руки лопатами. Выскочил, как с угару, тяжело дыша.
— Вот благодарю!.. Утешила меня маменька… Вот благодарю!
— Что это вы? — спрашиваю.
— Ну, монастырь!
— Это вы насчет чего же?
— Как же… Сорок дней окромя квашни ничего не видал!
— Каким образом?
— А вот видите. По нашему обиходу я запил. Меня маменька поймали, на пароход и сюда водворили на сорок дней!
— Квашня же тут при чем?
— Да такая была их просьба к отцу наместнику, чтобы мне дело какое потяжелее. Ну, он и благословил: ступай квашню месить. Так сорок ден и храмов Божьих не видал. Утром, чуть свет, к квашне, от квашни и спать идешь!
— Дурь-то из тебя потом и вышла! — вмешался монах. — Приехал, ведь на тебе лица не было. Отек с вина, а теперь умалилось!
— Точно что… сейчас только сорок дней кончилось! Ну, уж я теперь!.. Благодарю вас, маменька… Уж я теперь!..
Только и производили утешительное впечатление богомольцы из крестьян. Эти серьезно молились и отводили душу, находя помощь по вере своей. Особенно один так и врезался в моей памяти. Стоит в соборе на коленях… Ни слова, даже губы молитвы не шепчут. Пристальный взгляд уперся в образ Богоматери и не отрывается от него по часам. В этом взгляде все: и надежда, и скорбь, и радость духовная, и тоска безмерная. Весь человек перешел в глаза. Он не слышит богослужения, в нем самом, очевидно, совершается свое священнодействие, в котором он сам и священник, и богомолец. А то вот целая семья распростерлась и молится… Плачет баба, всем своим нутром плачет. Видимо, настоящее горе, не наше сентиментальное и слащавое, слезами изводится.
Корелы, те и молятся как-то по-своему. Точно по команде взбрасывают руки, отряхивают головы, кланяются в пояс священнику, стадом подходят под благословение, стадом прикладываются к иконам[54]. Бараны за вожаком. Даже в трапезную ползут тем же мерным шагом и тоже стадом. В лес вздумают, непременно целым табуном. Впрочем, когда они попадают в монастырь послушниками[55], у них, Господь уж ведает как и откуда, оказываются способности, и грубый, неуклюжий, аляповатый корел делается ловким, умным и предприимчивым иноком.
Между богомольцами, бывшими при мне, выдавался один особенно. У каждого монаха допрашивался, может ли "самоубивец, и вдруг теперь, в царствие небесное войти"[56]. Никто ему точного ответа дать не мог; только одно и советовали: "Молись преподобным, на милость закона нет". Сунулся он с чего-то и ко мне с тем же вопросом.
— Да что это вас беспокоит так?
— По личной прикосновенности-с!
— А именно?
— Братец у меня были, в мастерах у немца, ну, так они ядом чудесно застрелились. Купили это серничков[57], развели в водке и застрелились… В знак тоски-с!..
А то разлетелся в обитель любитель стройного клирного пения, а на Валааме поют — святых вон выноси. Не до того инокам, не тем заняты.
— Ах, нет у вас паркесного пения![58] — сокрушался духовный меломан[59].
— А зачем нам оное?
— Как зачем… Паркесное пение слуху отрадно и для души умилительно, горе возносишься и на земле рай всем человецам ощущаешь[60]…
— Не надо нам паркесного пения! — упорствовал о. Никандр.
Поделиться книгой: