Помоги проекту - поделись книгой:
— Для всенощного бдения! — солидно объяснялся Степка. — Плоть немощна. Так чтобы не заснуть!
— Когда всенощные бдения-то бывают, разве нынче? Да тебя в церковь-то и не загонишь, знаю тебя. Экой склизкий мужик, Степан!
— Помилуйте, я это для храма Божьего!
— Табак-то для храма? Не по правде живете, нет в вас правды!
Обыскал лодку. Гребцы было полезли в нее.
— Стой, стой! Степан, подходи!
Схватил шапку, ощупал, надел на голову ему, потом под мышки запустил руки, за пазуху… И вдруг, когда Степан менее всего ожидал этого, таможенный монах схватил его за голенища.
— Это что? — вытащил он маленькую бутылочку.
— Лекарство. У меня дети в оспе, так из города.
— Ишь, какое лекарство, — ромом оно у тебя пахнет. Хороший медикамент…
— Не бросайте, отец Стефан, ради Христа! — кинулся к нему Володька.
— Ну?
— Зубы у меня… Страсть… Дозвольте, я сейчас только прополощу зубы… Болят…
— Ах, ты семя злое! Вот, господин, на какие шутки пускаются, а! — озлобленно обернулся монах ко мне — и трах бутылку оземь.
— А и ром-то какой был! — вздохнул Юдин, по-видимому, забыв о лекарстве.
Настала очередь Володьки.
— Ну, ты парень жох! — И давай его теребить. Чуть не догола раздел. И в портянках посмотрел даже.
— Видите, задарма обижаете! — оскорбленным тоном заговорил было Володька, но о. Стефан в это время вытащил у него из рукава пачку сигар, которую тот перекидывал из руки в руку.
— Задарма! — ломал он сигары.
— И как они туда попали — убей, не знаю! — невинно удивлялся Володька, причем его глупый толстый нос казался еще глупее.
Гейна вышел чист, как младенец. На этом неповоротливом куске мяса и костей даже и не отразилось ничего.
— Вот хоть и лютер[12], а правду знает! — похвалил его о. Стефан.
Гейна, ковыляя, как утка, пошел в лодку.
— Ревизор! — злобствовал Володька, отчаливая.
— Да, уж червем везде выползает! — негодовал Степка, глядя на оборванные папиросы, плававшие по салме.
— А я свое схоронил! — вдруг торжественно изрек Гейна и вытащил на шнурке привязанную у кормы снаружи мокрую пачку сигар и папирос.
— Ах ты тварь! Смотрите, глуп-глуп, а что придумал. Как это тебя умудрило, а?
Странники, разумеется, на Валааме с наслаждением бы покупали водку, да негде. Присмотр везде самый строгий. По всем берегам и островам точно кордон. Это, разумеется, создание о. Дамаскина, который пристально следил за прекращением подобной торговли повсюду, где только живут валаамские иноки.
Сумрак густится. Мы опять ползем проливом. Издали, из-за лесного царства мелькают главы церквей, башни, куполы. Где-то бьет колокол. Звуки далеко разносятся по спокойным водам.
— Да, брат, тут пьяным не напьешься!
— Разве на пароходе, в буфете…
— Один богомолец тут был — смех!
— А что?
— Едет на Валаам — напьется, спьяна в Сердоболь попадет, потому на Валаам пьяных с парохода не пускают. Едет из Сердоболя — опять пьет, везут его в Питер. Так он без мала месяц чертил и ни разу на Валаам попасть не мог!
Белый собор монастыря плавает над лесными вершинами. В сумраке очертания делаются полувоздушными… Лодка пристает к берегу… Громадное здание гостиницы вверху. Везде все пусто. 12 часов ночи… Обитель спит. Ни в одной келье не мерещится огонек.
— Ну, отца Никандра будить теперь!
И мы двинулись в монастырскую гостиницу.
III
Валаам издревле служил всем верам. В глубокой древности здесь было главное капище Велеса, или Волоса, и Перуна[13]. Из окрестных мест, с отдаленнейших берегов озера Нево, как тогда называлась Ладога, сюда сходились на поклонение языческие пилигримы. Камни алтарей не раз орошались кровью человеческих жертв, и, брызгая ею в лица богомольцев, жрец священнодействовал с глубоким убеждением в своей правоте. Служению языческим богам как нельзя лучше соответствовала сумрачная природа острова, таинственные убежища его гранитных трущоб, дремучие леса, в которые не всякий входил безбоязненно. От культа Велесова произошло и самое название острова[14]. Оно распадается на два слова: мо — земля (по-корельски) и Вал-Ваал-Ве-лес, т. е. Вал-мо — земля Велесова. Местное предание говорит, что св. апостол Андрей Первозванный[15], просветитель скифов и славян, из Киева добрался до Новгорода, а отсюда по реке Волхову до Ладожского озера. Доплыв до Валаама, он занялся истреблением капищ и идолов. Последующие просветители поступали так же. Рукопись "Оповедь"[16] говорит, что Андрей Первозванный, "Ладогу оставя, в ладью сев, в бурное, вращающееся озеро на Валаам пошел, крестя повсюду и поставляя ревностно по всем местам кресты каменные". Вслед за тем о Валааме свидетельствует опять-таки "Оповедь". По словам этой рукописи, Сергий преподобный сюда завернул, многие Очеслава монеты, под названием "столицы", взял, "кстати и Гуруслава монеты-лепешки золотыя — прихватил". Далее видно, что Валаам управлялся вечем и оказывал покровительство даже знатным иностранцам. Так, например, "в те ж времены посадник Жлотуг укрылся от Каракаллы, императора римскаго, на Валаам". Любопытно, какое имел отношение Каракалла к Валааму и каким это образом у римского императора оказались посадники.
Жизнь иноческая началась здесь ранее святого равноапостольного князя Владимира[17]. А в 960 году уже было монастырское братство с игуменом[18] во главе. Таким образом, валаамские старцы правы, говоря, что здесь на каждом камне слеза лилась и под каждым деревом молитва возносилась. Основал здесь иночество Сергий-чудотворец. О нем известно только одно: Сергий был "изобразитель" и окончил жизнь в пещере некоего Вага. Он окрестил Мунга, назвав его Куартом. Потом от восточных стран притек сюда св. Герман, коего "слез струи приснотекущия[19], пост, бдения и труды, предел естества превосходящие".
— Они у нас исстари прорицали и чудеса многие творили, — пояснил мне инок, показывая раки преподобных[20]. — У нас на сей предмет и молитва есть такая удобопроизносимая и благопотребная. Богомольцы в молитве сей взывают и глаголют: "Вы бо в недузях явистеся целители, по морю плавающим кормчий и утопающим благонадежное избавление и от всякаго смертоноснаго нашествия хранители, паче же от духов нечистых свобождение, и всяких наветом содержимых очищение и помощь!"
— А теперь чудеса бывают у вас?
— Чудеса мнози, сколько хочешь, только веруй. Все чудо: гора стоит — чудо, лес на камне растет — предивно. Птица летит — и то чудо, ибо ежели бы господь не повелел ей летать, быть может, она бы и плавала, как Левиафан-рыба, или ползала, как змий-гадюка!
История Валаама затем повествует о некоем блаженном Авраамии-чудотворце из града Чухломы. Родители его были неверны, и он по-чухломски (какой это еще язык?) назывался Иверик. Восемнадцать лет он лежал расслабленный на одре своем и, узнав о Христе Иисусе, помыслил: "Убо помилует ли мя когда? И се внезапу почувствовал в себе силу, нашедшую нань[21], и нача превращатися семо и овамо[22], и рукама, и ногама, пресмыкаяся, владети и возста здрав". Затем он отправляется в новгородские пределы, прославляет имя Божие и на Валааме постригается, при чем "новоотрожденный тот муж восприя и зельнейшее богоугодное тщание"[23] Потом Авраам действовал по общей программе: статуев чудесно сокрушал, веру распространял, тьму идолобесия рассевал и дьявола посрамлял неоднократно.
— Неужели не осталось более точных сведений о доисторических временах Валаама? — спрашивал я у братии.
— Должно быть, есть в финских и шведских архивах!
— Что ж вы не приложите старания разработать их?
— Во-первых, языков этих не понимаем, а во-вторых, что возможно, делали. Когда одного известного историка отправили в Гельсингфорс[24], то отец Дамаскин послал пятьсот рублей на разработку архивных сведений о Валааме.
— Ну и что же?
— А деньги прикарманил, сведений же никаких, по слову писания, "не даде!".
Второй период истории Валаама, с 960 до 1715 года, полон превратностей, разорений, истреблений. Монастырь то оказывался в развалинах, то возникал вновь в еще пущем блеске. Прежде всего, в XI веке его разорили шведы и повторяли потом это занятие с настойчивостью и злобой неимоверной. В 1578 году они, напав на обитель, прирезали 18 достоблаженных старцев и 16 послушников, "тщась о распостранении ереси люторовой"[25]. В 1581 году на острове был мор, истребивший и старцев и послушников, а что осталось от мора, то опять попало в лапы к шведам, которые в третий уже раз сожгли обитель. Иноки разбежались по лесам и на версе[26] гор, среди пустыни, поставили свои малые келейки. В 1595 году, перед самым миром, монастырь вновь был разорен шведами. В том же году был заключен мир, и России возвращена вся ее древняя новгородская собственность. Великий князь Феодор Иоаннович возобновил обитель.
— В других монастырях иноки во время нападений защищались. В Соловках, например, в Святых Горах.
— А у нас нет. Потому мы прельщаем кротостию и уловляем смирением. Меча валаамские иноки не обнажали и крови не проливали… Не подобает! Наши латы — вот, — взял он себя за рясу. — Оне ото всего свободят!
— Однако, как шведы-то были… Коли бы вооружились, менее бы вас погибло!
— Эта погибель во спасение. Другие монастыри-то падают и разрушаются, а мы молитвами убиенных и доселе красуемся. Вот вы и рассуждайте, что выгоднее: вооружиться либо голову под нож… Дело, за которое кровь пролилась, — дело прочное. Не оживет, аще не умрет! Глубокие ростки пускает оно, и нескоро их вырвешь вон. Дурная трава ничем не полита, ни кровью, ни потом. Оттого она год и живет!
В царствование Иоанна Грозного иноческая жизнь так развилась на Валааме, что избыток монашествующих перешел на матёрой берег[27], и в одном только пункте, где ныне стоит Сердоболь, основалось двенадцать скитов. Рай инокам был на Ладоге: все вокруг принадлежало им, так что в XV и XVI столетиях Валаам называли уже не иначе как честною и великою лаврою. Вся корела, даже и кексгольмская, была православной. В духовном отношении монашество более соответствовало своему идеалу, чем ныне. Богатства обители росли. К ней были приписаны деревни, подворья, соляные варницы.
— Да, тогда обитель была воинствующей и торжествующей! — вздохнул монах, беседовавший со мною.
— А теперь?
— И ныне хорошо, и ныне дом Божий не оскудевает.
Мы в нашем очерке минуем всевозможных строителей, игуменов и гостителей монастырских. Для нас гораздо более ценности имели бы сведения об отношениях Валаама к окрестному населению, но, к сожалению, ни в одной из книг, написанных об обители, не встречается данных такого рода. Отношение к крестьянству в настоящее время мы наблюдали сами, о том же, что было прежде, можно судить по тому только, что при первом случае корела кексгольмская и сартавальская обращалась к "пагубному лютерову заблуждению". С 1572 года Валаам делается местом ссылки для "исправления заблуждающихся и кающихся". Так в этом году великий князь Иоанн Васильевич, "угрызаемый совестью о низвержении и мученической кончине св. Филиппа, митрополита московскаго"[28], взял да и объявил врагов почившего иерарха "наглыми клеветниками", а одного из них, бывшего соловецкого игумена Паисия, запер на Валааме для покаяния. В XVI же веке сюда сослан архиепископ крутицкий Варлаам за участие в нечестивом соборе митрополита московского Дионисия с боярами о пострижении жены великого князя Феодора Иоанновича Ирины Феодоровны в иночество "за безчадие"[29]. Потом Валаам, славившийся своим строгим уставом, был тоже излюбленным местом для всяческих исправлений и заточений. Самое положение острова таково, что для тюремщиков лучше и выбрать трудно. Кругом вода, никуда не уйдешь. Иноки же здесь живут и тогда жили строгие, суровые, чуждые земным страстям и, следовательно, состраданию[30]. Воображаю, какое уныние охватывало заточенных среди этих диких скал и молчаливых лесов, как должно было их тянуть отсюда через этот спокойный, бесприютный простор Ладоги туда, на юг, подальше, в Москву, Владимир, Киев, откуда их посылали сюда. Так дело шло до 1611 года, когда шведы опять напали на обитель и разрушили ее дотла. Игумен Макарий, братия и служки были умерщвлены. Удалось только спасти мощи преподобных, которые для того опущены были в глубокую могилу — род колодца. Шведы, разорив монастырь, поставили на его месте маленькую крепостцу и остались в ней. Несколько лет, таким образом, обитель фактически не существовала. Иноки со справедливой гордостью говорят теперь, что на их острове нет камня, который не был бы запечатлен кровью подвижническою; нет места, где бы враги православия не убивали монашествующих. Некоторым суеверным людям и теперь здесь многое чудится. Рассказывают о видении, бывшем какому-то иноку. Шел он по Назарьевской пустыне — одному из самых поэтических уголков Валаама. Вдруг вдали послышалось погребальное пение старого образца, гнусавое. Инок, изумленный, остановился. Было это среди белого дня. Вдали из зеленой чащи, залитой солнечным светом, показалось шествие черноризцев[31] в два ряда. Шли они, сложив руки на груди, образом же были пресветлы и очи имели кротости несказанной. Только, когда шествие приблизилось к монаху, он увидел, что все черноризцы обрызганы кровью и покрыты ранами. Там, где прошли они, трава оказалась непомятой. Они исчезли так же, как и явились, в зеленой чаще, причем тихие отголоски погребального напева долго носились в воздухе, пока не слились с глубоким шепотом лесных вершин и свистом ветра, проснувшегося между деревьями. Шведы, заняв остров, по преданию, сначала хотели было извлечь мощи преподобных и надругаться над ними, но их постиг недуг, и, выздоровев, они соорудили над могилою святителей деревянную часовню, вскоре, впрочем, забытую. Развалилась и крепостца, поставленная шведами, и весь остров пришел в страшное запустение. Только в большие праздники, неведомо с каких незримых колоколен, над лесными вершинами и молчаливыми скалами носился благовест, коему не внимало уже ничье ухо. Безлюдье и запустение было там, где еще недавно проливались покаянные слезы и возносились горячие молитвы… Только изредка прибрежники Ладоги заплывали сюда для рыбного лова. Редкие проникали внутрь пустынного острова. Один из таких немногих, дойдя до могилы преподобных, увидел над нею полуразрушенную часовню, совсем окутанную отовсюду лесною дремой, и покачнувшийся, мохом поросший крест. По преданию, финн, хотел совсем свалить его, но тут же на месте был поражен "язвами". "Вразумленный, он познал все безумие своей дерзости, был исцелен, возобновил крест и часовню и поселился около тех преподобных". Теперь, среди бездорожья, в этом безмолвном царстве сосен и скал, явилось жилье человека. Потомки дерзостного финна существовали здесь до времени игумена Назария, который их выселил в Якимваарский погост, в деревню Кумоля, где они живут, нося фамилию Кокуля. Как кому, а мне всего поэтичнее из длинной истории Валаамской обители кажется именно время запустения и безлюдья, когда остров населяли только могилы, в которых мирно спали мирные иноки. Ко времени, когда Петр Великий повелел восстановить обитель во всем ее блеске и величии, на Валааме уже не оставалось никакого жилья, кроме скудной хижинки поселившегося у часовни финна. Лесная поросль затянула срубы, кое-где в глубоких трущобах догнивали по сырым по-низьям балки, и только таинственный звон чудесных колоколен носился над этим царством запустения и смерти.
Во весь первый период до окончательного разорения Валаам сослужил большую службу России. Он был представителем наших начал среди корелы, первым форпостом славянского племени. Валаам в значительной степени подготовил почву для обрусения ладожских инородцев[32], и если в самых глухих корельских селах мы слышим чистый русский язык, если видим свои обычаи привившимися там, а в немногих русских поселках племенные особенности сохранившимися неприкосновенно, то заслугу мы должны приписать именно труждавшимся и мучимым шведами старцам валаамским. Как Соловки на севере, так и Валаам на западе, — один среди чуди белоглазой, другой среди корелы и финского племени — высоко держали светоч русского народа и, ни разу не склонив, пронесли его через несколько веков. И та и другая обитель были созданием Господина Великого Новгорода, им он передал свои живые силы, и в них обеих до последнего времени отголоски древнего веча сказывались в общинном устройстве и вершении дел. Сходство между Соловками и Валаамом не ограничивается этим. Валаам, как и Соловки, — мужицкое царство, и в нем вся сила обители.
Итак, Валаам сто лет был в запустении. К счастию, о нем воспомнили вовремя. Тихвинского монастыря архимандрит Макарий обратился к Петру с просьбою не дать мощам Германа и Сергия валаамских "у проклятых лютор в поругании быть" и повелеть те святые мощи "с того Валаамскаго острова от их люторскаго поругания перенести в Тихвин монастырь, дабы они, проклятые люторы, тем не возносилися", и от соседних "государств [?!], которыя ныне содержат закон греческий и в благочестии состоят, укоризны и поношения не было". Если просьба была буквально исполнена, Валаам населился бы рыбаками и корелами. Здесь бы устроились крестьянские волости, и нынешней любопытной обители не существовало бы. Тем не менее, хотя просьбу Макария не исполнили, но о Валааме вспомнили; посещая олонецкий край, Петр побывал на островах, и в 1715 году последовал указ восстановить монастырь во всей его прежней славе.
В течение сорока лет обитель росла очень быстро, но в 1754 году, в день Светлого Христова Воскресения, была внезапно истреблена огнем. Пришлось опять начинать сначала. Через всю историю Валаама проходит одна замечательная черта: чисто мужицкая, сильная, несокрушимая энергия. Через 9 лет обитель обстроилась еще роскошнее, еще просторнее. В Саровской пустыне[33] в то время был строгий отшельник, старец Назарий[34]. Валаам вызывал его к себе, но настоятель Сарова, стараясь удержать его у себя, отозвался о нем как о человеке малоумном и неопытном в духовной жизни. Преосвященный Гавриил[35] проник тайну смирения Назариева.
— У меня много своих умников, пришлите мне вашего глупца! — отвечал он Саровскому игумену.
И старец Назарий сделался, таким образом, строителем Валаама. С этого времени древний монастырь идет вширь. До сих пор он еще не установился и похож на громадный, строящийся дом, где в одних комнатах уже живут, а в других стучат молотки, под топором летят во все стороны щепки, визгливо пилится крепкое дерево, стоит белое облако над кучами известки. Иннокентий[36] очень удачно продолжал дело малоумного старца Назария, оказавшегося прекрасным хозяином. Последующие игумены тоже не складывали рук, но монастырь в настоящем его виде нужно считать созданием о. Дамаскина[37], правившего им около сорока лет. О. Дамаскин — самый крупный представитель того типа крестьян-деятелей, которыми отличаются наши северные обители. Воля, не выносящая противоречий и не терпящая ничьего равенства около, Сила, созидающая или разрушающая, смотря по тому, как она направлена. В о. Дамаскине выработался наиболее полный тип монахов-строителей, которые сумели из ничего сделать все.
В прошлом веке Валаам владел соляными варницами, мельницей и сенными покосами в Кольском уезде, Архангельской губернии и деревнями по ладожским берегам. Но потом Валааму не повезло. Села были отобраны, острова посещались финнами, которые рубили монашеские леса и косили траву в лугах, ничего не платя инокам. Только при Павле I обитель вздохнула свободнее. Теперь богатства обители в землях, лесах, водах и постройках громадны, а даровой труд более чем трехсот человек братии и тысячи богомольцев составляет тоже немаловажный капитал.
IV
Ладожская гроза, как скоро налетела, так же скоро и ушла.
Когда мы по довольно крутой дороге подымались наверх, вдали, на горизонте, только мигали зарницы, проходя стороной. Направо от нас было довольно большое здание, красное, выведенное из кирпича. Это старая гостиница. Теперь она идет под "простой народ". Прямо перед нами белый фасад новой странноприимницы[38], в которой может поместиться более 2000 человек.
Ни в одном окне не было света, и налево, за белой стеной монастыря, чернели такие же мертвые окна келий и высились, словно стремясь дорасти до туч, колокольни и куполы. Кругом стеною лес. Весенний шелест несся нам навстречу. Именно весенний, мягкий, ласковый. Листья еще нежны, молоды. Тот же лес осенью шумит совсем иначе. В сухом шорохе его слышно что-то старческое. Листва подсохла, пожелтела и шуршит одна о другую, пока ветер не сорвет ее совсем и не бросит в сырое понизье.
— Неужели все спят?
— Все. Известно, они деликатной жизни не понимают, — пояснил артист Володька. — Теперь в Питере только что в разгул идут. Тут, как десять часов, — шабаш. Коты и те дрыхнут!
— Как рано встают иноки?
— Рано-то рано. А только и тоска же!
— Не для веселья собрались! Целый день на работе, — пояснил мне Степка. — Вот как четыре утра, так иноки и за дело. Кто куда. Всем послушание назначено!
— Ну, уж и всем!
— Завтра сами увидите. Ни одного, чтобы так болтался. Тут монастырь строгий!
Тишина давила. Громадным кладбищем казались кельи, соборы, дома… Среди бесцветной финской ночи они были еще мертвее, точно бескровное, ничем не озаренное лицо трупа. Сделал я еще несколько шагов… Что это? Прелестный молодой голос… Простая корельская песня, нервно вздрагивающая, точно подстреленная птица, что на земле бьется, шевелит ослабевшими крыльями, силясь подняться повыше, на простор, а сыра земля ее держит… Больное сердце создает такие песни. Из больной груди плачут они безутешные…
— Кто это?
— Должно, из молодых монахов!
Двери гостиницы заперты.
Мы начали было стучать. Сначала Володька заколотился.
— Ты что, черт! Разве так можно? В кое место попал, что ломишься?
Попробовал Степка раза два-три. Прислушались — никого и ничего.
— Отец Никандра спит, должно быть. Усь-ка, я его подыму. В окно постучу!
Я сел на лавочку. Стучали довольно долго. Наконец в окне кельи показалась чья-то седая голова.
— Кто тут?
— Богомольца в лодке привезли. Благослови в гостиницу, отец Никандра!
— В лодке? Вона! Какой богомолец, из именитых?
— Генерал, — соврал Володька. — Из Питера, отец Никандра!
Через минуту, наконец, отворились двери. Гостинник, иеромонах[39] Никандр, весь сухой, зорко поглядывающий одним здоровым глазом, в то время как другой, кривой, шарит что-то на стороне, заторопился… Под руку даже подхватил меня.
— Вы извините, отец Никандр, я не генерал, и вообще нигде не служу!
— Не служите! Что ж так? А вы бы послужили. Генералом бы, пожалуй, вышли. Ты, брат Владимир, все в нераскаянности своей пребываешь. На обмане только и стоишь; развлечение мыслей у тебя замечаю особливое. А ты себя в нетерпеливости укоряй. Не мог меня дождаться — генерала выдумал!
— Прости, отец Никандра, я это так…
— Что прости… Я прощу, а только самоуничижения не вижу в тебе никакого. Мысли-то у тебя какие. Все ты паришь к предметам не полезным, а душевредным. Пожалуйте! — обернулся он ко мне.
Длинный, белый коридор по обеим сторонам, точно кельи одиночного заключения, малые комнатки, в одно окно каждая. Стены начисто выбелены известкой. Постели чистые, но грубые, по монашескому положению. В комнате две кровати, простой некрашеный стол и табурет.
— Вот вам и келья. Какого звания будете: благородного или из купцов? Вы что же это на лодке, для развлечения?
Поделиться книгой: