Берсерк забытого клана. Рунические войны Захребетья

Видать доброе сердце было у этой женщины, ее слова решили нашу судьбу.

Несколько слов добавили Клим Варивончик, Иван Корзун, Мойсей Михалевич и другие, кто первыми и охотно входили в колхозы. Сознательно и дружно они встали на мою защиту. Было понятно, что семья останется жива.

— Надо подумать, может, выселим отсюда, — вынес смягчающее предложение староста Писарик.

— Ладно! Пусть будут заложниками, — вынес окончательный приговор Илясов, уготовив нам особую роль. — По доносу муж ее где-то в лесу скрывается, возьмем всех вместе.

А что до земли, то не дадим.

— Пусть идет в Гресск к Душевскому и Лидерману. Пусть пишет прошение немецкому коменданту, — милостиво давал совет староста Писарик, зная, что из Гресска, как правило, вызванные туда, не возвращались.

На следующий день по колхозным дворам разбирали имущество. Те, кто насолил советской власти побольше, получали соответствующее вознаграждение. Хлеб, зерно, семена, лошади, плуги, бороны, повозки и другое народное добро доставалось им.

Скромным труженикам перепадало кое-что. Мне же и еще нескольким солдаткам и активисткам не досталось ничего. Кроме того, надо было мне приготовиться еще к какой-то новой роли — заложников.

В ГРЕССК ЗА ПРАВДОЙ

Глядела я со слезами на глазах на всю эту картину и сердце обливалось кровью. Как же я с малышами продержусь? Меньшего, Владика, держу за ручку. Уводят с общего двора кто коня, кто вола, а некоторым по паре лошадей досталось. Поречин взял почему-то вола, хотя Губарь подвел к нему пару лошадей. Он, полицай, сейчас распоряжался и мог удружить дядьке.

Зерно засыпалось в мешки и грузилось в повозки, Рядом со мной запрягал гнедую кобылу Михась Матусевич. Наши глаза встретились, Михась отвел взгляд и развел руками. Власть переменилась, другие времена настали, говорил его жест.

— Дяденька, дайте нам хоть этого жеребеночка, — обратился с просьбой мой малый Володя к Писарику.

Посмотрел староста Писарик на этих малышей, сначала на Володю потом на жеребенка и о чем-то задумался.

— А что же ты будешь с ним делать, — спрашивает. — Запрягать, — отвечает мой малый хозяин.

— Земли нам не дали сынок, да и запрягать жеребеночка можно будет, когда он подрастет, годика через два — успокаиваю я Володю, на глазах которого выступили слезы из-за такой несправедливости.

Посмотрел на него Писарик и снова призадумался. Противоположные чувства боролись у этого нынешнего руководителя. Видно, вспомнил он, как муж принял его в 1937 году в сельсовете, будучи председателем. Внимательно выслушал его просьбу о том, что он хочет учиться на наставника. Не упрекал за раскулаченных родителей, несмотря на молодость, вежливо называл на Вы. Похвалил его за то, что хочет дальше учиться. Выдал необходимые документы.

Судьба наша теперь была в его руках.

— Сходите в Гресск, к высшему начальству. Обратитесь к Душевскому, — порекомендовал он тоже самое, что говорил на собрании при дележе колхоза и ушел, понурив голову.

В Гресск, в самые лапы к фашистам? Это значит осиротить детей. Не выпустят, уничтожат.

— Там, конечно же, на учете семья коммуниста, председателя сельсовета. Сам не хочет наложить на них руки, пусть это сделают другие. Знают они, что нам уготовано, сами составляли списки о семьях коммунистов, активистов, руководящих советских работников. — Предупредила меня Мария Курьянович, а ей было известно от служившего в полиции Костика Сивца, что в Гресске мы есть в списках на уничтожение. Такие горькие мысли одолевали меня.

Но что делать? Как жить? Ходить по миру с торбой за куском хлеба? Нищенствовать мне никогда не приходилось, даст Бог, и не придется. Не заслужила я этого, потом своим поливая родную землю…

Все же я пошла в бывший районный центр Гресск, что за 35 километров от нашей деревни Борцы. Пошла к высшему немецкому начальству бургомистру Душевскому и коменданту Лидерману требовать земли и справедливости.

Удалось немного подъехать на повозке, везли сдавать оккупационным властям награбленное добро. Здесь было зерно, картофель, одежда, солонина.

Вызвало удивление, что везут клюкву и бруснику. Где это награбили?

Конвоировали обоз вооруженные полицаи. Многих я уже знала в лицо по засадам у моего дома, видела на собрании при роспуске колхоза и дележе народного имущества. Они охраняли порядок оккупационных властей.

Рядом шагали красноармейцы — приписники со связанным руками. Их вели на регистрацию в Гресскую комендатуру. Вернутся ли? Здесь были Быков, Лапак, Кравцов, Бордюк, Пятница, Продан, Хохлов и другие, которых я еще не знала.

Многие мне были известны, они были приписниками- примаками у наших женщин-вдов. Это для них пока являлось спасением. Мне тоже советовали выйти замуж за полицая Казика Дробыша, чтобы спасти семью. Этот доброжелательный совет давали сестры мужа, узнав о его гибели. Вон он — жених, сидит на повозке с винтовкой наперевес, с большими желтыми зубами, зорко смотрит, чтобы обреченные красноармейцы не разбежались. Такой вариант мне не подходил. Есть натуры, которые не способны подстраиваться и угодничать.

Вскоре достигли Горелого Моста. Здесь остановились для отдыха. У этого моста нашими красноармейцами в прошлом году был задержан и реквизирован обоз с продпоставками. Зарождалось партизанское движение, люди брались за оружие, запасались продуктами, уходили в лес, начинало работать антифашистское подполье.

Полицаи с опаской поглядывали на лес, а я ждала, что выйдет снова отряд красноармейцев, отобьют обоз, освободят приписников, выдадут извозчикам справку с печатью что «немецким свиньям продукты не допущены». Но все было спокойно. Рядом стояла разбитая пушка. Лежала груда снарядов. Здесь были бои.

— Снарядная взрывчатка могла бы пригодиться. Не мешало бы припрятать, — вполголоса сказала я, чтобы проверить дух наших бойцов.

— Тише, баба, ты видно, хочешь болтаться на этом суку. — И они указали на удобный и толстый сосновый сук, свисающий над дорогой. — Он может выдержать пятерых.

— Оружие нужно, оно уже есть, но нет сигнала и командира, — сказал один из приписников, посмотрев в сторону полицаев, которые в хвосте обоза откупоривали бутылку самогона и закусывали салом и колбасой из немецких поставок.

— Командовать может любая баба. Главное, чтобы она была храбрая и толковая. Василиса повела отряд на французов с серпами, косами да вилами, — вспомнила я пример из истории.

Окруженцы смотрели на меня широко раскрытыми глазами. Они уже не думали, что с ними бредовая баба. Укор и наставление уловили они в этих примерах. И если бы не путы на руках, они бы немедленно рванули в спасительный лес. Но я была уверена, что они последуют совету этой «сдуревшей» бабы.

Не знали мы тогда, что все эти «приписники» будут с оружием в руках на нашей партизанской базе, возле моего дома, в урочище «Поддера». Будет и надежный, стойкий командир, которого они пока что ищут. Смерть и жизнь ходят рядом. Жизнь побеждает чаще. Но о превратностях судьбы узнаем позже.

ОБМАН ВО БЛАГО

…Земли я все-таки добыла, хотя и пришлось обмануть оккупантов. Целых тринадцать соток озимой ржи мерили мне на бывшем колхозном поле. Это позволило нам немного продержаться.

В Гресске на маслозаводе работал по заданию свой человек Владимир Харитонович Тарасевич. Я зашла к нему за советом. Ответ его был однозначным, к Душевскому и Лидерману не ходить, так как семья в списках на уничтожение.

К тому же у кого-то из высоких начальников проходила свадьба — выдавал свою дочь, им было не до моих бед. Вскоре зашел в бухгалтерию высокий немец с бакенбардами, отдал какие-то распоряжения по поводу масла и сыра для свадьбы.

Я передала Тарасевичу сведения о его семье и родственниках, рассказала о казнях и репрессиях в Селецкой зоне. Он в свою очередь обрисовал обстановку в Гресске, численность карательного отряда, его вооружения и укрепленные точки. Дал характеристику оккупационному руководству, особенно подчеркнул зверства Шварцмана, Шараева и Купы.

— Тебе это надо, или кому-то другому? — спросил он и внимательно посмотрел на меня.

— Кому-то другому, — был ответ. Он уже знал, что мой муж погиб, но его дело могут продолжить жена и дети, другие соратники председателя сельсовета.

Условились, что связь будем поддерживать через Валю Витко, нашу селецкую учительницу, которую мы знали, как преданную патриотку. Договорились, что после моего возвращения в Селецк следует сказать старосте Писарику, что, мол, получила разрешение на землю, но писать бумагу начальникам было некогда из-за свадьбы.

Тарасевич положил мне в узелок немного масла и сыра. Выдал справку со штампом бухгалтерии на пронос этих продуктов. Справка мне помогла при разговоре с Писариком и Паречиным. В пути она не понадобилась.

Добиралась я назад с Гресска пешком, напрямик через лес, через Вороничские болота, по кладкам, проложенным через топи, еще во времена владения князя Радивила для охоты на глухарей.

В сумерках я добралась до деревни Сыроводное. Преодолела пешком 30 километров. Зашла к Барановским, рассказала все, передохнула и опять в путь. До дома оставалось только пять километров, но хозяева не пускали, говорили, чтобы переночевала, ведь ночь во дворе.

Я прекрасно знала эту местность. Здесь прошло мое детство и юность — пастушкой на лугах, в полях и лесах арендуемой родителями земли. Поблагодарив этих гостеприимных и добрых людей, я пошла ночью домой, к детям. Они были розданы по людям, на случай, если не вернусь. Ведь искать справедливости шла я не куда-нибудь, а к фашистам, от которых можно было ожидать чего угодно.

«Решение» оккупационных властей я передала Паречину, который был у нас бригадиром 6 лет еще до войны, а сейчас оставался на этой должности у оккупационных властей и тесно с ними сотрудничал. Этому способствовало то, что его шурин Губарь служил в полиции. В его обозе я и шла в Гресск за землей. На собрании в школе в Пересельках он был и слышал приговор моей семье: земли не дать, уничтожить или быть заложниками.

— Свихнулась баба, — шептал подвыпивший Губарь указывая собутыльникам на меня в пути. — Идет к карателям искать справедливости.

…Он же принес радостную весть, что «приписники» разбежались. Агитация не прошла даром. В полиции было много случайных, колеблющихся. Над ними тоже надо было работать.

Доложила о результатах похода в Гресск старосте Писарику, показала справку со штампом на масло и сыр. Это оказалось убедительнее, чем документ на землю, которая без пота и труда не прокормит.

Писарик «великодушно» выделил моей бедствующей семье 13 соток озимой ржи на Широком поле. Там, где в жниво 41-го года немецкий самолет сбрасывал на наши головы листовки.

СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЬ РУДАКОВ

Люди становятся сплоченнее, когда наступает общее горе. Прицепились фашистские власти даже к вопросу крещения детей. Нашивки решили цеплять на одежду малышам, чтобы отличить крещенные они или нет. Некрещенный, значит, растет советский человек, или более того, коммунист. А где было крестить, церквей было мало. Половина народу возможно, и ходило некрещенными. Но люди были добрые трудолюбивые, мирные, всегда старались идти на помощь друг другу.

…Усаживает на повозку моих малышей моя братовая Мария Давыдовская, везет в церковь в Поречье крестить, чтобы избежать нашивок и преследования. Ведут службу священнослужители Рудаков и Слабухин. Вслушайтесь внимательно, люди, в их мудрые проповеди:

— Братья и сестры! Черные тучи повисли над нашей землею. Невинная кровь людская льется рекой. Огнем и мечом прокладывает себе дорогу чужеземец. Такой жестокости не видывал свет во все времена. Заклинаю Вас и прошу, забудьте все распри и обиды, будьте милосердны друг к другу, прощайте все грехи ближнему, в сплоченности сила людская… Да поможет Вам Бог!

В проповеди открыто не было сказано о гитлеровской Германии, но закладывалась идея противостояния насилию и порабощению. А кто если не кровожадный фашист, если не его прихлебатели издевался над мирным многострадальным народом, против кого надо было объединять силы, кому надо было противостоять, чтобы обеспечить свободу и независимость на родной земле?

Программа действий, заложенная в мудрые проповеди, для каждого из прихожан просматривалась ясно. Стоявшая рядом с амвоном девяностолетняя бабка Агрипина добавила:

— Будет бит супостат, батюшка. Никто Россию еще не ставил на колени. Страшный «пранцуз» приходил, побыл в Москве, да потом бежал не солоно хлебавши без оглядки, усеяв своими косточками наши дорожки.

Видно знала бабка от родителей, как гнали захватчиков- чужеземцев наши предки. Кто-то из толпы высказался еще прямее: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет».

Дело принимало митинговый оборот. Величественный поп Рудаков и его помощник Слабухин знали, что в церкви, где собралось больше сотни людей, есть и осведомители и доносчики. Постарались повернуть службу в другое русло — на крещение детей. Но сказанная ими святая проповедь основывалась на заветах Христа и оседала в душах прихожан, утверждая в них простую истину, что человек всегда должен оставаться человеком. Этому учат главные заветы христианства:

Возлюби ближнего! Не убий!

Мария Давыдовская крестила моих детей, сама была крестной матерью, а крестного отца подобрала по пути. Им стал двадцатилетний парень из деревни Пахарь Петр Шашок. Объяснила ситуацию, тот понял. Не обошлось без заминки. Пятилетний Володя при взмахе кадилом вырвался из рук Петра и побежал к реке Птичь, добрался до осоки.

П. А. Шашок.

Поймали, принесли. Рудаков с улыбкой:

— Не ругайте, не бейте, он уже крещенный.

Все пожертвования и сборы с этой церкви шли партизанам. Народ помнит святые проповеди духовных наставников-патриотов.

Родина высоко оценила патриотическую деятельность отцов-священнослужителей Поречской церкви.

Они впоследствии были награждены орденами и медалями.

Что же касается судьбы иных участников процедуры крещения моих детей, то самая ужасная участь выпала на долю крестного отца П. А. Шашка. Спустя некоторое время он стал разведчиком-партизаном, но был схвачен и зверски убит фашистами.

МУЖ НЕ ПОГИБ

У каждого из нас помимо большой общей Родины есть своя маленькая. Это место, где человек родился и вырос. Маленькая родина всегда любима, всегда памятна и нужна. Забросит судьба на юг или на запад, казалось бы, райский уголок, но нет: снятся родные места, душа тоскует, сердце подсказывает и наконец, велит — там твое место, там более всего ты нужен. И чем труднее к ней вернуться, тем сильнее ее зов. А если ты обессилен, то взор твой направлен в ту сторону, к ней…

Мой муж был переброшен в глубокий тыл, в свою родную оккупированную фашистами Белоруссию в тот период, когда советские семьи подвергались самым жестоким репрессиям, а часть из них уже погибла, когда фашистская пропаганда твердила о скорой победе над Красной Армией, когда наша страна напрягала все усилия, чтобы остановить врага, а многим уже и не верилось, что перед его вероломством можно устоять.

Сталинградской битвы еще не было, но была дана серьезная пощечина Гитлеру под Москвой. Уже была сбита спесь с фашистских вояк на подступах к столице СССР, остановлены их бронированные орды у колыбели революции — Ленинграда.

Шло лето 1942 года. Полные страха и риска дни переживали оставшиеся в оккупированной зоне Селецкого сельсовета семьи партийных и советских работников. Многих жителей кровожадные палачи расстреляли или повесили. Остальных ждала такая же участь. Отдельным семьям в виде исключения пообещали выселение из родных мест, или оставили в заложниках. Но мы не теряли присутствия духа. Оставшиеся в живых встречались, делились новостями, поддерживали друг друга, передавали сообщения с фронта…

Поздним летним вечером, в дом стоявший на опушке леса пробирался человек. Он старался быть незамеченным. Огня в доме не было. В то военное время огней старались не зажигать, чтобы не привлекать внимания незваных гостей, да и керосина не было. При необходимости выручала лучина.

Дом стоял на месте. Незнакомец воодушевился. Приблизился, заглянул в окно. Трое малышей перед топившейся печкой усердно работали ложками над большой общей миской. Их старшая сестра суетилась рядом. «Ничего подозрительного, детишки живы, но хозяйки что-то не видно» — отметил про себя пришелец и стал пробираться к входным дверям.

Почти год не был он здесь. Судьба за это время не раз бросала его на край пропасти, сполна познал он прелести фашистских милостей, но все это только закалило дух, укрепило в необходимости борьбы с захватчиками.

В полутьме он нащупал ручку и открыл дверь, тихо вошел.

— Здравствуйте, детки, — произнес шепотом.

— Здравствуйте, — несмело ответили они. Крайне настороженны были дети. Много горя перенесла за последние месяцы семья бывшего председателя сельского совета. Многое довелось пережить за этот оккупационный год.

— Где же ваша мама? Вы дома одни? — спрашивает вошедший, которому не терпелось узнать, жива ли его жена.

— Пошла к соседям, — ответила Софья.

«Кто он, этот человек, друг или враг? Что ему от нас нужно?» — думали дети. Тревожные лица были обращены к незнакомцу, ходившему по неосвещенной хате. В длинном пальто, заросший, покашливает. Не знали они, что слезы радости застлали его глаза, комок подступил к горлу, мешал говорить.

— А где ваш папка? — решился он задать и этот вопрос.

— Папа погиб на фронте, — ответили малыши. Они не узнавали отца, мешала темнота. Но так было лучше, он сам не выдавал себя.

— Я позову маму, — сообразила Софья и быстро выбежала из дома. «Это же отец, он не погиб, он пришел», — думала она по пути, узнав его по каким-то приметам.

— Мам, идем домой, — позвала она, прибежав к Жуковским. По ее лицу я поняла, что она чем-то встревожена.

— Вернулся папа, — добавила она шепотом уже во дворе соседей.

Появление моего мужа теперь, когда расправа висела над нашей семьей, и мне казалось, что я отвела беду, было неожиданным и неуместным, разрушало все мои обманные для оккупантов легенды и планы. Как же так? Ведь он же убит и похоронен под Брянском, у реки Дисны. Всем об этом известно, Гуринович подтвердил, враги успокоились — таков исход им по душе. А если он вернулся, то, видно, инвалидом.

Мысли не вмещались в моей голове. Я вошла в свою хату и обессиленная села на лавку. Слезы душили меня. Слезы радости, что хозяин жив. С другой стороны безысходность положения была налицо. Мы обречены. Завтра придут и заберут всех. Так ведь и обещал начальник полиции. Такими были первые мысли.

Но он пробрался через опасности и заслоны, значит живой и может бороться. Он с этим сюда и явился. Смерть так в борьбе. Людям нужен вожак, я в этом неоднократно убеждалась. Перебьют поодиночке. Необходимо организовываться и действовать. У нас же оружие. Многое уже сделано. Мысли одна за другой неотступно следовали за ходом последних событий, подсказывали выход.

Все зависело от того, как будут спланированы первые шаги. По существу все решалось в эту ночь.

Были приняты меры предосторожности: одеялами завесили окна, коптилки не зажигали. Соня вышла на улицу наблюдать и дежурить.

Прошел лишь год, но дети не узнавали отца. Это был осунувшийся, заросший старик. Раны, контузия, слабость совершенно его изменили. Наконец и малыши поняли, что вернулся отец. Все они поочередно побывали у него на руках, ласкались, но вели себя настороженно. Троих меньших уложили в постель во второй половине дома. Предстоял тайный ответственный разговор.