Берсерк забытого клана. Рунические войны Захребетья

— Напоминает о комсомоле и большевиках, — шляпка полетела далеко в угол.

Нет! Я не боялась, что найдут председателя сельсовета — его уже не было вживых. Оружия дома мы тоже не держали. Ружья хозяина, а также боеприпасы: патроны, капсюли, порох, дробь были зарыты глубоко в муравейнике, на Боровине. Сейчас это место еще к тому же глубоким снегом покрылось. Следов никаких, а сознаваться я и не думала. Было запрятано в лозе в болоте реке Осиповки и в «Острове» кое-что и похлеще. Но об этом знала только я и старшая дочь София. Но как бы она не вернулась в это время. Я послала ее в Блащитник к родственникам. Шла молва, что молодежь угонят в Германию, надо было разузнать об этом и избежать несчастья. Но она, по моим расчетам, не должна была вернуться именно теперь.

Полицай, между тем полез в ящик, где лежали всякие бумаги. Тут-то я и заволновалась. Бумаги колхозные и сельсоветские, подписанные моим мужем — коммунистом бывшим председателем колхоза имени Свердлова, а затем и Селецкого сельсовета. Илясов теперь с полицией занял здание сельсовета-волости, а в данный момент делал обыск и допрос по поимке советского руководителя — хозяина дома.

«Подольют масла в огонь эти бумаги, — опасалась я — Напомнят лишнии раз, в какой семье проводится обыск. Не дай Бог, еще и листовка какая завалилась».

Приносил с Обчего почтальон Иван Пранович коротенькие весточки с фронта, переписывали с Соней от руки, другим надежным семьям передавали. Но порядок у нас был строгий — дома ничего не оставлять. Всякие квитанции мужа, удостоверения-бланки в шуфлядке лежали, и я невольно потянулась к бумагам.

Илясов отшвырнул меня от ящика с бумагами. — Ком-мунистка несчастная, — цедил он сквозь зубы, просматривая страховые квитанции на имя Иосифа Иосифовича Коско — председателя сельсовета.

Теперь я вспомнила, что на дне сундука лежит страшный, как я в тот миг подумала, компрометирующий документ — акт о передаче в вечное пользование земли крестьянам. Это был большой и красиво оформленный документ, с гербом СССР.

Перед глазами всплыли картины 30-го года, момент торжественного вручения акта руководством из Гресска первому председателю колхоза им. Свердлова на общем собрании в школе в деревне Пересельки. Я помню счастливые лица крестьян, получивших навсегда в вечное пользование землю. Но были и невеселые лица, лишившиеся больших наделов и своего кулацкого богатства. Сегодня их власть, они-то и делают теперь обыск и как захотят, так и распорядятся судьбой моей семьи.

Волнение мое меня выдавало. Рычание Илясова и ругательства полицаев доносились и до печки, где в дальний угол забились мои дети. Оттуда послышались всхлипывания.

— Напрасно поретесь и все переворачиваете, нет у нас оружия. Хозяина тоже нет, он погиб в бою под Брянском. Есть живой свидетель, он подтвердит. Спросите у Гуриновича. У него на глазах это случилось. Он живой и вернулся, а мой погиб. Гуринович так и сказал: — Ольга, гадуй детей сама, Иосиф погиб у меня на глазах. Прямое попадание. Спросите у Гуриновича еще раз, он все подтвердит, — настойчиво наступала я, пользуясь тем, что здесь был Костик Сивец, он же племянник Гуриновича.

— Коммунист коммуниста всегда выручит — это мы знаем, — процедил Илясов. — Если бы не этот, и он указал на Сивца, быть бы давно и ему на том свете.

Мне было известно, что секретаря Селецкого сельсовета, тоже коммуниста, который работал совместно с моим мужем, забрали было в Гресск, откуда обычно наши люди не возвращались. Однако Сивец приложил немало сил, чтобы сохранить жизнь своему дядьке. Жена Гуриновича приходилась родной сестрой матери Костика Сивца.

Я не сомневалась, что племянник-полицай уже знал из рассказов выбравшегося из окружения своего дяди, при каких обстоятельствах погиб председатель сельсовета, которого они теперь ловят, а в его семье и доме сейчас делают обыск.

— Степан, это действительно так, — подтвердил он Илясову. Рассказывал Иван Захарович, как Коско разнесло в щепки, попала прямо в окоп мина или снаряд, но это он видел своими глазами.

Слава Богу, несчастье отодвигалось. Напрасно я боялась и за документы. Все свои личные документы: партийный билет, трудовую книжку, печать муж забрал с собой. Увез он многие документы сельсовета. Кое-что даже ценное успели погрузить на полуторку, помогал шофер Петр Лукич. Он и повел машину. Вместе уезжал и Русак и Козлюк, — работники райисполкома и другие, бывавшие у нас до войны работники Гресского района.

Напрасно я боялась, что полиция напорется на «акт о передаче земли крестьянам». Его просто в доме не было. Софья предусмотрительно спрятала его и другие документы за двойную обшивку собачьей будки.

По-прежнему тревожились за свою мать детишки. Слышали они с печки, как то в одном, то в другом месте падали вещи, как поролись и пьяно ругались полицаи. Их тихие всхлипывания перешли в плач, а затем они дружно заревели.

«… ВСЕ РЕБЯТА ПЛАКАЛИ…»

Не все полицаи были плохие. Многие из них попали в полицию неожиданно, по принуждению, у многих сложились какие-то обстоятельства. Не жестокое сердце и чуткая душа были у Анты Хурсевича. Не могли мы понять, как и почему этот человек оказался в полиции. Жена его, Ядя, учила наших малышей грамоте, всю любовь и душу отдавала детям.

Вот Анта как раз-то и обратил внимание на нестройный плаксивый хор моих встревоженных детишек, доносившийся из-за печной занавески. Взобрался на припечек, успокаивает:

— Не плачьте, детки. Мы скоро уходим. Мамка накормит вас, успокоит, сказку расскажет. Дети насторожились, что замышляет этот дядя с винтовкой?

— Любите сказки, — спрашивает.

Любим, — заговорили они, понемногу успокаиваясь. — Нам их очень хорошо умел папа рассказывать, — сказала средняя, Вера. — Одну знал такую, что ей и конца не было, — добавила она, имея в виду ту, где говорилось, что «у попа была собака, поп ее любил, она съела кусок мяса — поп ее убил…». Этим муж завершал сказку в тех случаях, когда требовалось, чтобы у детворы его угас интерес к расспросам надо отдохнуть. Они наизусть знали эту сказку.

— Нам еще наставница, Ядвига Иосифовна, книжки читала до войны, произнесла, всхлипывая, старшая, Шура, Там всякие стихотворения и песни были. Хурсевич воодушевился — Ядвига Иосифовна — его жена. Ну, ты, малышок! Не бойся, не плачь. Ну что ты знаешь?

— Мотылек, Мотылек! Чем живешь, мой дружок, вспомнил мой младшенький Вова лето и порхающих бабочек, за которыми по лугу гонялась детвора, познавшая из букваря от старших первую науку. — Вот и хорошо. Молодчина, — хвалит Анта. — А еще что знаете? — спрашивает он, приятно ему было слышать, чему учила местных детишек его красивая жена, учительница. И тут Шура продекламировала:

Сера уточка летела, А утята крякали.

И тут Вера с Володей не подкачали:

Когда Ленин умирал, Все ребята плакали.

Я видела, как изменился в лице Анта Хурсевич и как опасливо оглянулся в сторону Илясова, а дети еще громче продолжали, видимо полагая, что за это не будут бить их маму, а им дадут гостинцы, как и при выступлениях в школе. И они продолжали:

Когда Ленин умирал, Тогда Сталину сказал: — Сталин родный, дорогой, За рабочих стой горой!

Не зря говорят, чем дальше в лес, тем больше дров. Я видела, как наострил уши Илясов, поднял глаза Сивец, а бедный Хурсевич был до того растерян случившимся, что дрожащими руками никак не мог задернуть шторку на печь, а потом с трудом сполз с припечка.

— Ну что, подлец, видишь, чем набивала детские головки твоя образованная жена. Мне уже давно советовали присмотреться, кто у меня на службе, — зло шипел Илясов.

Страшно боялись этого изверга его подчиненные. Ничего ему не стоило расстрелять человека тут же на месте, что он неоднократно и проделывал. Никого не боялся этот перерожденец.

Так, это же дети, — попробовал оправдывать себя, а заодно решал и свою судьбу Анта.

— Но чем набиты головки у этих детей и чья это заслуга, — не унимался Илясов, ухватившись за главное и приближаясь к подопечному.

— Теперь будет по-другому. Наведем порядок, — пробует успокоить этого свирепого пса Анта. — Тебя же и назначили, чтобы был новый порядок.

— У меня будет другой порядок, — повторил тоже Илясов, видимо, лесть Анты пришлась ему по вкусу и он немного оттаял.

Поролись, усердствовали полицаи, но ничего так и не нашли. Двое, которые шастали по сараям и погребам, пришли с улицы. У этих тоже безуспешно. Только пылью, сеном да паутиной испачкали одежду, и сейчас вытряхивали его из воротников и откашливались.

Обыск подходил к концу, когда прибежала София. Это было некстати. Скажет что-нибудь лишнее, тогда добром не закончится это посещение полиции.

— Что они тут делают, мама?

— Обыск делают, допрашивают. Оружие ищут. Кто-то сказал, что отец будто скрывается в лесу и приходит по ночам домой, — сориентировала я дочку.

— А кто вопросы здесь задает? Комсомол или мы? — вперился в нее Илясов. За Соню я боялась, дерзкая и решительная была девчонка.

— Комсомолка, небось? — прямо поставил вопрос Илясов.

— Спросите у своей жены, — смело ответила София. Она уже знала, что Илясов оставил в деревне Роги свою старшую жену Маньку Луцевич, а сейчас вынудил жить с ним молодую и красивую комсомолку Стэфку из деревни Кошели.

Иногда такая дерзость либо усложняет дело, либо приносит неожиданную развязку. Вот и сейчас уязвила мужское достоинство эта фраза дочери о женах вооруженного до зубов начальника полиции, и он посчитал за лучшее не связываться с девчонкой в присутствии своего вооруженного отряда.

— Смотрите у меня! — сказал Илясов, уходя, и всей гурьбой они подались в соседнюю деревню, где в лавке могли кутнуть и покуражиться.

Я и без него знала, что смотреть надо в оба глаза. Судьба сводила нас с ним неоднократно. А его зловещий почерк вскоре проявился с новой силой. О нем заговорили все наши деревни. И где мог родиться такой зверь?

ДЕЛЕЖ КОЛХОЗНОГО ИМУЩЕСТВА

В марте 1942 года фашистские власти распускали наш колхоз имени Свердлова, делили наше колхозное имущество. Муж был активным участником коллективизации, одним из первых председателей этого колхоза. Население из деревень Борцы, Замошье, Храновое, Блащитник, Гурин, Ячное и других было собрано в начальной школе в деревне Пересельки. Народу пришло много, школа всех не вмещала, многие стояли на улице у открытых дверей, на крыльце, у открытых окон.

Вел собрание староста Николай Писарик, следил за порядком сам начальник полиции Степан Илясов. Были представители из Гресской управы. Что можно было ожидать от этих душегубов, ставленников фашистских властей? конечно же никакой справедливости, никакой пощады активистам и семьям коммунистов!

Первым взял слово староста Писарик и дал направление выступающим, при этом вводилась новая форма обращения.

— Граждане, господа, — начал бывший учитель, а сейчас староста волости.

— Я, конечно же, не могу защищать советскую власть. Не может быть у меня к ней никаких симпатий. Правда, советская власть дала мне образование, я стал учителем, однако родители мои раскулачены, высланы с родных мест и находятся на чужбине. Не могу забыть я этой обиды и простить большевикам… — завершил он свою речь и посмотрел на очередного выступающего, которого сам подготовил.

В таком же духе выступил и полицай Николай Губарь, которому не было еще и двадцати лет:

— После того, как моих родителей раскулачили, я попал в детдом. Никак не могу простить большевикам за своих батьков. Как мог, я всегда вредил советам и не жалею об этом. Жили мы в Клетном, сейчас переехал к дядьке Паречину в Борцы. Вступил в полицию и буду еще бороться с комуняками.

Словом завелась, закрутилась фашистская пропагандистская шарманка. К тому же объявили, что большие наделы земли и имущества колхоза получат кулацкие семьи и те, кто больше пострадал от советской власти, кто вредил ей. И тут пошло-поехало. Бывшим кулачкам и вредителям запахло жирными кусками. Некоторых потянуло выступить. Враги народа держали речи, как на духу стали выкладывать свои черные, грязные дела. Выступали и со смаком преподносили оккупантам свои преступные делишки, как в далеком прошлом, то есть еще в первые, самые трудные годы коллективизации, так и совсем недавно.

— Я поступал хитро и незаметно, — откровенничал Винцусь Немогай. — Беру добрую жменьку льняного семени и правой рукой лошадке в левое ушко, а левой — в правое. Знают конюха и любят его лошадки. Как не любить, ведь он их кормит и досматривает. Наклонят головку: почеши, хозяин, за ушком. В это время и засыпаю, льняное семя, оно скользкое, до самых перепоночек добегает. Крутит головкой мигом оглохшая лошадка, что-то живое заползло ей в уши. Мечется и бьется о стенки, через несколько дней готова — околеет.

— Что же такое косит лошадей? Что за напасть такая? — недоумевает председатель колхоза Иосиф Коско.

— Менингит, поясняю ему. — Какая-то лошадиная болезнь ходит, менингитом прозывается.

Рассказывает Винцусь, старается показать оккупантам, каким он был хитрым и умным в своих темных и грязных проделках. И потом, с сожалением, продолжал: — Но подозревать стал председатель, было очень опасно, пришлось заметать следы… Но скотинки погубил много…

— Конечно, ты крепко потрудился, — подытожил Илясов.

— Получай гнедого коня, плуги, борону. Ты это заслужил.

— Весь клин на широком поле — твой, — добавил Писарик.

— Там же половина земли вымокает, низина несусветная, — недоумевает Немогай, считавший, что его «работу» оценят на большее.

— Пророешь канаву, сбросишь воду в реку Осиновку, — подытожил староста Писарик и приготовился слушать речь другого подонка.

— А я не мудрил, я поступал проще, — выпендривался за подачку оккупантов Александр Поддубицкий. — Беру прово- ринку и по пузу жеребой кобылке. Жеребеночка как и не было.

Молча переглядывались женщины. Изверги это, а не люди. При любой власти — изверги. Такой не пощадит человека.

Пожелал излить душу и Зенусь. Как же, он ведь так желал новой власти.

— Признаюсь я вам, людцы, добрые, это же я Орлика председательского в 31-м году на тот свет отправил. Только годик и пожил в колхозе бедолага. Запрягал его я в пару с битюгом Мартиновым. Крошка он против такого слона, да еще в борозду пущу и постромочки укорочу — ложится к вечеру миленький. Только годик и протянул. Чтобы знал, мерзавец, как поддерживать хозяина и колхозы организовывать. Организатор мне еще нашелся.

— Живодер, сволочь, подлец, — шептались бабы. — Бога на них нет…

Трэмче сказать они не могли. Илясов в таких случаях не церемонился. К тому же пополнялись его ряды, вскрывались новые приспешники. Протиснулся в середину помещения и Антось.

— Я не кулак, но жена моя кулачка, из-за нее я и выбился в начальники.

Новые власти назначили его уполномоченным по заготовкам, и он продолжал, распаляясь. — Если бы вы знали, что у меня творится против советской власти и большевиков вот здесь. Он постучал кулаком себе в грудь. — Это же надо подумать, тещу за Урал сослали, в кандалы одели.

Он готов был распахнуть свою грудь, чтобы показать односельчанам, какое пламя там горит и бушует.

Продажной собаке тоже были брошена очередная кость.

— Граждане, господа! А сколько я утащил зерна из кладовых колхоза! Одному только богу известно, — вспоминал опытный злодей Зенусь Софроновский. — Делал я это таким образом, что думай, — не додумаешься. Друг мой кладовщик закроет меня в амбаре, насыпаю мешочки, в закромах всего — радуйся душа. Темной ноченькой кладовщик откроет, перенесу мешки. Хватало и ему и мне. А с овцами, что мы проделывали, страшно вспомнить, — нахлынули воспоминания на продажного ворюгу.

Помню, подозрения имел тогда председатель на этого ворюгу. Помешала война. А сейчас он всплыл. Много покрал, а теперь козыряет этим, да побольше выклянчивает кусок у оккупантов…

Неприятный осадок остался у честных людей от участия в том собрании, от того, что довелось услышать им. Сколько, оказывается, подлых и продажных людей жило рядом. Да, не разобрались с ними в свое время и сейчас вот они юродствуют, хвалятся своими черными делами и делишками, своей продажностью и подлостью. А ведь большая часть наших сельчан были людьми трудовитыми и честными, жили с мозоля, и не зарились на колхозное, не разворовывали, а умножали его ценой своего самоотверженного труда. Взять бы того же Петра Макея. Преданный человек, справедливый. До самого раздела колхоза был бригадиром. Да каким бригадиром! Внимательный, трудолюбивый. И сейчас, при дележе, не выдержал он такого гнусного подхода к делу, не смирился с тем, что отдельные крысы выползли из своих нор и норовят урвать побольше народного добра.

— Товарищи! Как же это так, это же непорядок, это же несправедливо! Злодеев никогда не любил народ. Мы спины гнем, по вязке сено таскаем с болота, в воде по пояс, по кочкам спотыкаемся. А вредители, видишь ли, лошадку одним махом валят, мешочки ночью тащат.

Макей до того распалился, что забыл даже с кем имеет дело. Он всегда так на собраниях до войны распекал разгильдяев. Обращение «товарищ» так свыклось с ним, что представители новых властей и полицаи подумали, не издевается ли над ними этот простой труженик.

— Товарищами нас прозываешь. Окруженцам помогаешь, проводник. В Москве обложены твои товарищи, — Илясов, сжав зубы, стал протискиваться к Макею.

— Так вот, получай за товарищей.

На Петра посыпались удары фашистского шкурника. Из носа хлынула кровь. В другом случае, такой здоровый мужчина, как Макей, скрутил бы этого бандита в бараний рог, но тот уже и за пистолетом потянулся. Тут и бабы зашикали:

— Молчи, Петрок, ни слова, их власть сейчас.

Сжал он свои пудовые трудовые кулаки, весь напрягся, сплюнул кровь. Начни сопротивляться, убьют и весь разговор. «Ничего, — подумал, сверкнув глазами, — мы еще встретимся, за все рассчитаемся».

Дошла очередь и до меня.

— А что будем делать с этой семьей? — показывая в мою сторону, спросил продавшийся немцам председатель колхоза Владик Варивончик. Накануне войны он вступил в партию, старший его сын Михаил ушел служить в полицию, а сам он был уже близок к этому. Теперь я не удивлялась ничему, а только смотрела, как перевоплощаются эти черные души. Но теперь речь уже шла обо мне, о моей семье.

Варивончик обратил внимание фашистских ставленников на меня, как будто знал, что судьба наша предрешена и лишь требуется поставить точку под решением.

— Ее мужик нас обогуливал в колхоз в 30-м году, с хуторов стягивал. Ушел с Красной Армией, угнал машины колхозного добра. Разобрали и припрятали технику. Поручил это дело своим активистам Владимиру Рухлевичу, Савелию Прановичу, Исаку Курьяновичу и его сыновьям, а те под козырек и быстрее выполнять команду, раскручивать гайки. Петра Лукича Курьяновича усадил за руль и укатили Москву защищать…

— Варивончик, вы же сами в партию вступили, на собраниях выступали, перед народом, — пыталась я образумить этого лицемера.

— Знаю, что вступал, — пробурчал, багровея, продажный шкурник. — Но сейчас уже вышел из партии, не то время.

— Мой муж тоже вышел из партии, он погиб под Брянском, защищая Родину, — в тон ему был ответ.

Люди зашептались, повернув головы в мою сторону. Многие уже прослышали от вышедшего из подполья секретаря сельсовета Ивана Захаровича Гуриновича о гибели моего мужа.

— Спросите об этом у Константина Сивца. Гуринович его дядька, он рассказал ему о гибели мужа.

Я посмотрела на полицая Сивца, который с оружием стоял недалеко от стола руководителей нового строя и порядка. Сивец как-то робко, но подтвердил эти сведения. Илясов зарычал:

— А где твой дядька? Надо, чтобы Купа и Лидерман побеседовали с ним в Гресске. Надо поймать их обоих: и председателя и секретаря.

Костик Сивец что-то невнятное пробормотал в ответ, а я ждала своей участи.

— Вражескую семью коммуниста уничтожить, — вынес мне приговор Илясов.

Совершенно для меня неожиданно слово взяла Ганна Варивончик — жена Владика, поднявшего вопрос о моей участи.

— За что же семью уничтожать? За то, что мы избрали ее мужа председателем колхоза и сельсовета? Так ведь и моего мужика мы тоже избирали председателем колхоза и что же? Он разве мешает новым властям? А Писарика разве не мы назначили старостой? Не должны погибать безвинные дети. Что они соображают эти малыши? Не в ответе они за батьков. А мужик ее уже равно сложил голову и землю парит, — заключила она.