Как делаются деньги? Философия посткредитного капитализма

Присутствие [Dasein. – Примеч. пер.] есть сущее, которое не только случается среди другого сущего. Оно, напротив, онтически отличается тем, что для этого сущего в его бытии речь идет о самом этом бытии. К этому бытийному устройству присутствия, однако, тогда принадлежит, что в своем бытии оно имеет бытийное отношение к этому бытию. И этим опять же сказано: присутствие понимает каким-то образом и с какой-то явностью в своем бытии. Этому сущему свойственно, что с его бытием и через него это бытие ему самому разомкнуто. Понятность бытия сама есть бытийная определенность присутствия. Онтическое отличие присутствия в том, что оно существует онтологично[108].

Суть в том, что мы не можем определить Dasein с точки зрения того «что это есть». Dasein онтически отличается от другого сущего (камней, стульев, ящериц) на том основании, что Dasein озабоченно самим собой, «что это есть». Из этой озабоченности (Sorge) проистекает как таковое различие между сущим и бытием, между «чтойностью» и простой «этостью». Это различие применимо не только к самому Dasein, но и к сущностям в мире Dasein. Само бытие Dasein привносит это различие в мир. В более поздней работе Хайдеггер говорит, что в мире, населенном только ящерицами, не существовало бы раскрытия мира различных сущностей, не было было бы различия между «чтойностью» и простой «этостью» мира[109].

Хайдеггеровский анализ бытия и Dasein методологически актуален для изучения денег. Идея не в том, что мы могли бы просто приравнять концепцию Dasein к деньгам. Это было бы серьезнейшей ошибкой. Тем не менее я приведу аргументы в пользу того, что Хайдеггер осуществляет методологический маневр, который применим к анализу денег. У Хайдеггера концепция Dasein имеет два значения. С одной стороны, она обозначает особую форму бытия, относящуюся к индивидуальному человеческому существу. С другой стороны, Dasein неизбежно обозначает человека как сущее. Даже если Хайдеггер и хотел бы избежать этого второго значения, в ходе ознакомления с его идеями невозможно не увидеть и такой интерпретации. Dasein – это одновременно форма бытия и название определенного сущего.

В случае с деньгами мы обнаруживаем схожую двусмысленность. Самое очевидное понимание денег предполагает рассматривать их как название для монет и банкнот, которые мы носим в кошельке. В то же самое время мы также можем понимать под деньгами особую форму бытия, относящуюся к определенному сущему. Когда группа людей играет в покер, пластиковые фишки в игре берут на себя форму бытия денег. Когда игра завершена, а выигрыши с проигрышами конвертируются в обычную наличность, фишки перестают быть деньгами. В этом смысле мы можем говорить скорее о «деньго-бытии», чем о деньгах.

Определенное бытие денег характеризуется определенной конфигурацией различия между стоимостью и ценой. В хайдеггеровском анализе онтологических различий мы увидели, как различие между бытием и сущим размывается, когда применяется к самому Dasein. Похожее онтологическое свойство относится к деньгам. Деньги одновременно являются источником отличия стоимости от цены и точкой, где это отличие стирается.

Мы находим схожие мысли у Жижека, а именно в его теории субъекта. Как мы уже заметили, Жижек дает описание субъекта как состоящего из фундаментальной нехватки. Постоянное желание заполнить эту лакуну является тем, что движет желанием субъекта. Жижек также называет субъект расщепленным субъектом. В связи с этим в замысловатой системе лакановских обозначений субъект получил символ $. Далее мы будем использовать эту теорию для анализа денег.

Концепция расщепленного субъекта отсылает к позиции субъекта как посредника между реальным и символическим порядком. Жижек объясняет:

…субъект не включен в символический порядок напрямую: он включен как сама точка, в которой означивание терпит крах. Известное возражение Сэма Голдвина, столкнувшегося с неприемлемым деловым предложением – «Включите меня из!», – превосходно выражает этот промежуточный статус отношения субъекта к символическому порядку между прямым включением и прямым исключением…[110]

Понятие расщепленного субъекта может быть проиллюстрировано тем, как мы обычно думаем о себе как о личности. Индивидуальность[111] предполагает целостность, неделимость. Мы говорим о себе как о такой целостности все время: «я не люблю сыр», «я живу в квартире», «я должен тебе 500 долларов» и так далее. Мы полагаем существование самости, из которой происходят наши чувства, предпочтения, мнения и так далее. Знаменитый парадокс лжеца является парадоксом именно потому, что противоречит этому ощущению себя как целостности. Парадокс состоит из простого утверждения «я лгу» и зиждется на двойной позиции личности в утверждении. Говорящий присутствует и как объект утверждения, то есть лицо, к которому утверждение относится, и как субъект утверждения, то есть как источник высказывания. Парадокс возникает из-за того, что личность двух позиций не идентична. Если утверждение истинно, говорящий – лжец, что опровергает утверждение, и наоборот. Парадокс лжеца противоречит сам себе в двух отношениях: утверждение противоречит само себе, но также парадокс противоречит самой идее себя как чему-то целостному.

Жижек отталкивается от совершенно противоположного взгляда на субъект. У него субъективность является не целостностью, а наоборот – продуктом непреодолимого разрыва. Человек встраивается в символический порядок, когда он или она обретает определенную позицию в социальной структуре общества. Ритуал присвоения человеку имени символически фиксирует это встраивание. Когда человек встроен в структуру символического порядка, эта структура также создает условия возможности осознанного представления о самом себе. Это идея Фуко о том, что субъективность является социально сконструированной, которая стала центральным элементом доминирующих теорий социального конструирования личности.

Жижек порывает с этими теориями, когда настаивает, что встраивание человека в социальный порядок всегда является незавершенным. Субъект действительно будет идентифицироваться с символическими обозначениями, приписанными ему символическим порядком; я буду определять себя как мужчина, датчанин, отец, налогоплательщик и так далее. Но в то же время моя идентификация с этими обозначениями отмечена чувством ложного распознавания. Как было замечено в первой главе, даже если получилось бы составить полный список всех моих символических обозначений, у меня бы все равно осталось чувство, что я «больше, чем это». Данное чувство является составным жижековского понимания субъективности.

Смысл не в том, что за пределами сферы нашей символической идентичности существует какое-то внешнее ядро истинной субъективности. Это ошибка, совершаемая нейробиологическими концепциями субъективности, которые располагают субъективность в материальности мозга. Ровно так же как человек, столкнувшийся с полным списком его или ее символических обозначений, будет настаивать на том, что является «большим, чем это», человек, столкнувшийся с отсканированным в реальном времени изображением его или ее мозга, будет настаивать на том же. Субъективность не может быть сведена ни к символическому порядку, ни к порядку реального. Скорее, субъективность является разрывом, их разделяющим.

Жижек также говорит о формировании субъективности как о «разотчуждении». Субъективность испытывается, когда человек хотя бы чуть-чуть распознан ложно, когда соответствие социальным идеалам и нормам, выраженное через символический порядок, слегка дает сбой. Это производит чувство «что-то не то», проявляющее себя в действиях индивида, которые не могут быть выведены из символических предпосылок конкретной ситуации. Жижек использует одну из шуток братьев Маркс, чтобы проиллюстрировать эту мысль: «Вы напоминаете мне Эмануэля Равелли». – «Но я и есть Эмануэль Равелли». – «Так вот почему вы на него так похожи!»[112]

В этой шутке есть утверждение несоответствия между символическим мандатом субъекта – обозначением субъекта именем Эмануэля Равелли – и реальным присутствием человека, обозначенного как Эмануэль Равелли. Именно в этом минимальном разрыве между неполным обозначением и реальным присутствием субъекта и проявляет себя субъективность. Недостаточность символического порядка открывает пространство воображаемых проекций субъекта на его или ее собственную субъективность.

Ранее, в духе Хайдеггера, я предложил, что вместо типичной постановки вопроса «Что есть деньги?» мы должны структурировать наше исследование вокруг вопроса «Как есть деньги?» Предварительный ответ на этот вопрос может быть смоделирован на теории расщепленного субъекта Жижека: бытие денег состоит в образовании разрыва между стоимостью и ценой товаров, даже если этот разрыв поддерживается различными фантазийными проекциями, которые превращают деньги в ценный объект. Для того чтобы увидеть, что это значит, мы должны начать с изучения связи между деньгами и золотом.

Делая деньги из золота

Обычный способ размышлять о деньгах предполагает понимание денег через какую-то версию товарной теории денег. Эта теория утверждает, что современные деньги эволюционировали из определенного вида товара – обычно золота или некоего другого драгоценного металла – который был в какой-то момент выбран на роль денег. В результате финансового кризиса 2007–2008 годов некоторые комментаторы, скептично настроенные в отношении нашей текущей денежной системы, советовали вернуться к золотому стандарту. Финансовый кризис представлялся симптомом отрыва денег от материальной базы, и возврат к золоту виделся способом восстановить эту связь. Это предложение взывает к товарной теории денег и иллюстрирует то, как золото стало означать вещественность в мире денег. Однако при более детальном рассмотрении выясняется, что золото вовсе не что-то конкретное.

Основная загадка функционирования денег в том, что люди в них верят. Неужели люди настолько не в себе, что готовы согласиться обменять буханку хлеба, овцу или даже новехонький БМВ на несколько бумажных банкнот, у которых нет непосредственного применения? Когда мы смотрим на исторические денежные системы, основанные на монетах из золота или других драгметаллов, такой загадки, кажется, не возникает, поскольку эти денежные объекты вроде бы обладают внутренней ценностью. Обмен золотой монеты на двенадцать овец представляется не более чем продвинутой формой бартера. Как видно из непрестанного использования слов «кажется», «вроде» и «представляется» в предыдущих формулировках, с этим рассуждением что-то не так.

Мы можем объяснить роль золота в отношениях с деньгами через аналогию: золото для денег – то же, что Иисус для Бога. Мы можем спросить: почему люди верят в Бога? И мы можем ответить: потому что его сын, Иисус, пришел на Землю, чтобы сообщить благую весть Бога. Однако, чтобы поверить в Иисуса (даже если бы вы столкнулись с ним лицом к лицу), нужно сначала поверить в Бога. Если вы не верите в Бога, как вы можете поверить тому, кто называет себя его сыном? Такая же проблема возникает, когда апеллируют к золоту, чтобы обеспечить или объяснить ценность денег. В реальности – это не гарантия и не объяснение. На самом деле это подмена одной загадки еще большей загадкой.

Классическое описание товарной теории денег мы находим у Адама Смита:

Но когда разделение труда только еще зарождалось, эта возможность обмена часто встречала очень большие затруднения. Предположим, что один человек обладал бóльшим количеством определенного продукта, чем сам нуждался в нем, тогда как другой испытывал в нем недостаток. Поэтому первый охотно отдал бы часть этого излишка, а второй охотно приобрел бы его. Но если последний в данный момент не имел бы ничего такого, в чем нуждается первый, то между ними не могло бы произойти никакого обмена. Мясник имеет в своей лавке больше мяса, чем сам может потребить, а пивовар и булочник охотно купили бы каждый часть этого мяса; они не могут ничего предложить ему в обмен, кроме различных продуктов их собственного промысла, но мясник уже запасся тем количеством хлеба и пива, которое ему нужно на ближайшее время. В таком случае между ними не может состояться обмен. Мясник не может явиться поставщиком пивовара и булочника, а они – его потребителями; и, таким образом, они все ничем не могут служить друг другу. В целях избежания таких неудобных положений каждый разумный человек на любой ступени развития общества после появления разделения труда, естественно, должен был стараться так устроить свои дела, чтобы постоянно наряду с особыми продуктами своего собственного промысла иметь некоторое количество такого товара, который, по его мнению, никто не откажется взять в обмен на продукты своего промысла.

Надо думать, что самые различные товары выбирались и употреблялись, следовательно, для этой цели…

Однако во всех странах люди, по-видимому, в силу бесспорных доводов сочли в конце концов необходимым дать предпочтение для этой цели металлам по сравнению со всеми другими предметами[113].

В этом описании эволюции денег мы распознаем в качестве отправной точки воображаемую доденежную бартерную экономику. Деньги, по сути, являются решением проблемы бартера. Это по-прежнему является стандартным описанием эволюции денег в большинстве учебников по экономике.

Похожим образом и Маркс опирается на товарную теорию денег. В его анализе происхождения стоимости и эволюции капитала поворотным моментом является возникновение «всеобщего эквивалента», который становится стандартом измерения товаров. В соответствии с историческими условиями своего времени Маркс указывает на золото (или серебро) как на определенный товар, который выделяется среди прочих и подходит на роль всеобщего эквивалента. Это означает, что золото становится стандартом, относительно которого измеряется стоимость всех других товаров. Даже эволюция бумажных денег является всего лишь продолжением этого процесса, поскольку бумажные деньги – это символ стоимости золота:

Как меновая стоимость товаров благодаря процессу их обмена кристаллизуется в золотых деньгах, точно так же золотые деньги в обращении испаряются до своего собственного символа, сперва в форме изношенной золотой монеты, потом в форме вспомогательных металлических монет и, наконец, в форме не имеющих стоимости знаков, бумажек, простого знака стоимости[114].

Есть что-то соблазнительно простое в товарной теории денег. Золото (или другой драгметалл) обладает внутренней стоимостью, которая делает его широко принимаемым в обмен на другие товары, чья потребительская стоимость зависит от контекстных обстоятельств обмена. Потребительская стоимость, к примеру, мяса, может зависеть от того, насколько голоден потенциальный покупатель. Потребительская стоимость велосипеда может зависеть от того, имеет ли уже потенциальный покупатель велосипед или другое транспортное средство. И так далее. Таким образом, золото дает основу деньгам. В виде монет золото может обращаться само по себе, являясь одновременно товаром с внутренней стоимостью и формой денег, символизирующей стоимость. Другими словами, золотые монеты – одновременно реальная стоимость и символическая репрезентация. Здесь мы отчетливо видим разницу между стоимостью и ценой. Когда деньги предстают в форме бумаги или остатка на счете, реальное и символическое разделены и золото просто функционирует как реальный «якорь», удерживающий надежность символической репрезентации стоимости. Уже на этом этапе разница между стоимостью и ценой развилась в более сложную форму.

Однако если мы начнем разбираться в стоимости самого золота, дело примет куда более серьезный оборот и ускользающая природа реального вскоре станет очевидной. Из золота вытекает разница между стоимостью и ценой, но в нем же она и пропадает. Смит говорит о «бесспорных доводах», в силу которых люди в конце концов отдали предпочтение золоту и другим драгоценным металлам как определенным товарам, которые будут выполнять функцию денег. А Маркс пишет об эстетических свойствах золота и серебра, которые «делают их естественным материалом роскоши, украшений, блеска, праздничного употребления, словом, положительной формой излишка и богатства. Они представляются в известной степени самородным светом, добытым из подземного мира…»[115] По-видимому, эти почти магические свойства золота выделяют его в качестве «бога товаров»[116].

Действительно, описание стоимости золота у Маркса отличается двусмысленностью. Помимо указания на эти материальные свойства как на основу внутренней потребительской стоимости золота, Маркс иногда применяет свою трудовую теорию стоимости в том числе и к золоту. Согласно этой теории, подлинная стоимость товара выражается в количестве абстрактного рабочего времени, воплощенного в производстве товара. В случае золота подлинная стоимость товара выражается количеством труда, необходимого для добычи и обработки материала. В свою очередь, стоимость труда выражается в количестве товаров, необходимых для воспроизводства рабочей силы. В своей трудовой теории стоимости Маркс стремится установить абстрактное рабочее время в качестве «золотого стандарта» стоимости:

Теперь предположим, что для производства среднего количества жизненных средств, необходимых данному рабочему ежедневно, требуется 6 часов среднего труда. Предположим, кроме того, что 6 часов среднего труда воплощаются также в количестве золота, равном 3 шиллингам. Тогда 3 шиллинга будут ценой, или денежным выражением, дневной стоимости рабочей силы этого рабочего. Работая по 6 часов в день, он ежедневно производил бы стоимость, достаточную для того, чтобы приобрести среднее количество необходимых ему ежедневно жизненных средств, то есть чтобы поддерживать свое существование в качестве рабочего[117].

Измерение стоимости золота в терминах абстрактного труда является скорее усложнением, чем разрешением парадоксального отношения между деньгами и золотом. Рассуждения Маркса в этой цитате наталкивают на некоторые вопросы. Прежде всего: зачем кто-то станет мучиться с выкапыванием золота из земли в первую очередь? Если задача товаров в конечном итоге служить воспроизводству труда, что такого есть в золоте, что обеспечивает заинтересованность в нем как в товаре? Действительно, золото может быть использовано для покупки товаров, необходимых для воспроизводства труда, но это имеет смысл только после того, как золото уже было утверждено в качестве денег. Более того, использование рабочего времени как абстрактной меры стоимости требует различия между трудовой и нетрудовой деятельностью (отдых, потребление, воспроизводство). Возникают следующие вопросы: как мы можем знать, что производство «жизненных средств» среднего рабочего или производство золота, стоящего 3 шиллинга, требует 6, а не 8 или 10 часов труда? Откуда мы знаем, когда начать и когда остановить отсчет времени, когда измеряем количество труда, идущего на производство товара? Ответ дают сами деньги. Мы включаем таймер, когда рабочему начинают платить, и останавливаем, когда ему больше не платят. Сами по себе деньги служат критерием разделения рабочего и нерабочего времени. В дополнение к этому «денежное выражение» стоимости труда предоставляется только через неоспоримую предпосылку о том, что денежная стоимость золота тут же переводится в шиллинги. Это приводит нас к еще одному вопросу: не становится ли символизация золота через шиллинги возможной только тогда, когда денежная система, в которой золото уже отобрано на роль денег, уже установилась? Снова мы видим, что трудовая теория стоимости не может объяснить возникновение денег в виде золота.

Наконец, хочется спросить, что случится с марксистской теорией денег и золота, если реальность не подстроится к той воображаемой ситуации, когда рабочее время, воплощенное в производстве жизненных средств среднего рабочего, равно рабочему времени, необходимому для производства золота, стоящего 3 шиллинга, которое, в свою очередь, равно цене жизненных средств? Что, если золота на 300 шиллингов можно произвести за 6 часов работы, в то время как цена жизненных средств по-прежнему была бы 3 шиллинга? Была бы тогда подлинная стоимость золота по-прежнему равна тем шести часам абстрактной работы, воплощенной в его производстве? Или же она была бы равна шестистам часам работы, которая могла бы воспроизводиться через обмен золота на жизненные средства?

Основная проблема заключается в том, что невозможно говорить о стоимости без того, чтобы одновременно с этим не задействовать некую символическую систему, которая устанавливает стандарт для определения стоимости. Даже если золото действительно обладает теми качествами, которые перечислил Маркс, о нем можно говорить как о чем-то ценном только тогда, когда уже есть символическая система, позволяющая нам сравнивать стоимость золота со стоимостью других товаров. И даже если требуется определенное количество рабочего времени на то, чтобы произвести определенное количество золота, это не объясняет стоимость золота в качестве денег. Как мы уже обсудили в контексте финансовых рынков, понятия «реальной стоимости» или «внутренней стоимости» крайне расплывчаты. Определение реальной стоимости предполагает систему, которая может производить символическую операцию ценообразования. В случае денег и золота это приводит к парадоксу – для того, чтобы золото могло быть выделено как нечто ценное и тогда могло выполнять функцию денег, уже должна присутствовать денежная система, которая способна осуществить эту оценку. Иначе подтвердить наличие этого парадокса можно, сказав, что золото действительно может функционировать как всеобщий эквивалент, устанавливающий стандарт оценки всех других товаров, но оно не может быть стандартом оценки самого себя.

Маркс также пишет о том, как функция всеобщего эквивалента выполняется той «часть[ю] продуктов, которая не нужна непосредственно в качестве потребительной стоимости»[118]. В такой формулировке золото отличает не выдающаяся потребительская стоимость, а скорее отсутствие, собственно, потребительской стоимости. Отсутствие потребительской стоимости позволяет золоту быть исключенным из обычного обмена товаров, предназначенных для потребления. Данное исключение не обязательно вытекает из присущих золоту свойств. Скорее, это операция, осуществляемая внутри самой системы обмена; таким же образом король является сувереном не в силу своих врожденных качеств, а потому что его подданные думают, что он король. Маркс пишет:

Товар находится во всеобщей эквивалентной форме ‹…› лишь тогда и постольку, когда и поскольку он, как эквивалент, выталкивается всеми другими товарами из их среды. И лишь с того момента, когда такое выделение оказывается окончательным уделом одного специфического товарного вида, – лишь с этого момента единая относительная форма стоимости товарного мира приобретает объективную прочность и всеобщую общественную значимость[119].

Здесь мы видим, как золото функционирует в качестве денег, являясь одновременно включенным и исключенным из обмена товаром, так же как расщепленный субъект и включен и выключен из символического порядка. Золото – «расщепленный товар». Оно одновременно воплощает символическую функцию денег и реальную стоимость товара.

Стоимость золота бесценна

В случае с субъектом система символизации распадается, потому что не может обозначить, кто субъект «есть на самом деле». Любое символическое описание бытия субъекта не достигает цели, поскольку субъект настаивает: «Я являюсь бóльшим, чем это». Однако невозможность символизации в то же время является условием возможности символизации. Как раз разрушение символизации позволяет субъекту вообразить себя индивидуальным субъектом. Мы можем подумать о том, как люди зачастую объясняют, кто они такие, не перечисляя определяющие их характеристики, а, скорее, указывая на несоответствия в этих символических определениях: «Я религиозен, но я не верю в христианского Бога». «Я менеджер, но я не люблю говорить людям, что делать». «Я люблю тосты, но только с обрезанной корочкой». В таком ключе Жижек предлагает следующее определение субъекта:

Субъект не имеет вещественной реальности, она приходит потом, возникает только в процессе отделения (сепарации), преодоления своих предположений, да и они возникают уже задним числом в результате того же процесса их преодоления. В результате образуется ‹…› срыв или негативность, вписанная в самое сердце той сущности, с которой мы имеем дело. Если статус субъекта насквозь «процессуальный», это означает, что он возникает через саму невозможность актуализировать себя. Это снова приводит нас к одному возможному формальному определению субъекта: субъект пытается артикулировать («выразить») себя в цепочке означающего, эта артикуляция срывается и с помощью этого срыва и через него возникает субъект; субъект – это срыв его означающей репрезентации, поэтому Лакан записывает субъект означающего как $, «зачеркнутый» (barré)[120].

Похожая невозможность появляется, когда мы пытаемся символически оценить золото в терминах его потребительской стоимости. Даже если золото действительно может обладать некой потребительской стоимостью, будучи «естественным материалом роскоши, украшений, блеска, праздничного употребления», не похоже, что это оправдывает особую ценность, закрепленную за золотом. Золото словно настаивает: «Я являюсь большим, чем это», «Моя ценность не может быть выражена в категориях ценности, присущих обычным товарам». Реальное – это «то, что сопротивляется символизации»[121] и «это помеха, о которую спотыкается любая попытка символизации»[122]. Эти определения идеально описывают роль золота в контексте денег и обмена товаров.

Определяющая характеристика денег – это возможность оценивать с их помощью любые типы активов. Во время анализа финансовых рынков мы увидели, как цена функционирует в качестве символического выражения стоимости. В случае с золотом эта функция нарушается. В денежной системе, основанной на золоте, оценивание количества золота всего лишь устанавливает идентичность золота самому себе. Оценивающая функция денег превращается в тавтологию, которая просто сообщает, что килограмм золота стоит килограмм золота. Это означает, что, в отличие от других активов, стоимость золота не может быть выражена в терминах цены на золото. Стоимость золота бесценна.

Однако эта тавтология не означает, что система сломана. Суть жижековского определения субъекта именно в том, что срыв символизации является непременным условием существования субъекта. Невозможность адекватного символизирования реального бытия субъекта дает повод для воображаемого самопонимания субъекта как индивидуального субъекта, который есть первоисточник его собственных действий, эмоций и мыслей. Посему невозможность символизации является условием возможности субъективности. Похожая диалектика имеет место в случае, когда золото – деньги. Невозможность адекватно объяснить стоимость золота дает почву для фантазии о золоте, обладающем некой формой стоимости вне обычной сферы потребительской стоимости. Мы уже увидели, как эта фантазия задействована даже у Маркса, который обычно выступает настоящим циником.

Этот аргумент может продвинуть нас еще на шаг дальше, если мы предположим, что эстетические свойства золота (которые «делают [его] естественным материалом роскоши, украшений, блеска, праздничного употребления» и которые представляются «самородным светом, добытым из подземного мира») являются не чем иным, как отражением наших фантазийных проекций, возникающих, в свою очередь, из знания о привилегированной позиции золота в денежной системе. Таким образом, золото обеспечивает то, что Жижек называет «ответом реального». Жижек определяет эту концепцию в контексте коммуникации:

Случайно произведенный «маленький кусочек реального» ‹…› свидетельствует об успехе коммуникации ‹…› Для того чтобы у вещей был смысл, этот смысл должен подтвердиться каким-нибудь кусочком реального, который можно прочесть как «знак». Само слово знак, в противопоставлении случайной отметке, относится к «ответу реального»: «знак» подается самой вещью, он означает, что, по крайней мере, в какой-то момент пропасть, отделяющая реальное от символической сети, была преодолена[123].

В контексте денег золото дает сигнал о том, что разрыв между реальным стоимости и символической сферой обмена был преодолен. Важно отметить, что разрыв между реальным и символическим преодолен не благодаря отношениям репрезентации. Ответ реального возникает в пространстве неразличимости между реальным и символическим, таким образом устанавливая так называемые точки пристежки (points de capiton), в которых реальное вплетено в ткань реальности. Эти точки пристежки, в свою очередь, являются необходимым условием для всех прочих отношений репрезентации между символическим и реальным.

Даже если позиция золота как всеобщего эквивалента в денежной системе возможно произвольна, оно может функционировать как ответ реального до тех пор, пока эта произвольность сокрыта. Вот что случается, когда мы воображаем, что золото имеет привилегированную позицию в системе денег из-за его внутренних, реальных качеств, а не наоборот. Жижек поясняет, как работает эта логика:

Если объекту суждено занять место в либидинальном пространстве, произвольность этого должна остаться сокрытой. Субъект не может себе сказать: «Поскольку объект произволен, в качестве объекта моего влечения я могу выбрать все, что я хочу». Должно казаться, что объект был найден, чтобы объект мог себя предложить в качестве поддержки и точки отсылки для зацикленного движения влечения ‹…› Хоть и верно, что любой объект может занять пустующее место вещи (das Ding), сделать это он может только посредством иллюзии, что он уже всегда там был, т. е. что мы его там не разместили, а нашли там как «ответ реального». Хотя любой объект может выступать в роли объекта-причины желания, до тех пор пока эффект притягательности, который он оказывает, не является его непосредственным свойством, а вытекает из того места, что он занимает в структуре, мы обязаны, в силу структурной необходимости, поддаться на иллюзию, что сила притягательности принадлежит объекту как таковому[124].

Иллюзия, которую нужно поддерживать, чтобы золото функционировало как point de capiton в денежной системе, является иллюзией о внутренней стоимости золота. Должно казаться, что стоимость золота «нашли», а не «мы [ее] там разместили», определив золото на роль денег. В товарной теории денег золото функционирует как воплощение реальной стоимости. Мы видели, как Маркс подчеркивает, что функционирование золота как всеобщего эквивалента происходит только тогда, когда оно, «как эквивалент, выталкивается всеми другими товарами из их среды». Парадоксальным образом золото может функционировать в качестве возвышенного воплощения стоимости до тех пор, пока оно исключено из обычного оборота товаров. Нам нравится думать, что золото складируют в банковских хранилищах как залог по непогашенным долгам банков. Возможно, настоящая причина совершенно обратная. Золото держат подальше от обычного обмена и потребления товаров, чтобы скрыть тот факт, что оно на самом деле является обычным товаром с очень низкой реальной потребительской стоимостью, не считая того, что оно служит экраном, на который мы можем проецировать наши фантазии о его магических свойствах.

Подводя итоги, скажем, что товарная теория основывается на идее о том, что стоимость денег укоренена в порядке реального. Золото возведено в статус денег из-за собственных реальных качеств материала. Эти качества делают золото объектом очень распространенного среди участников рынка желания. Никому не нужна постоянно картошка, но золота хотят все и всегда.

Делая деньги с помощью закона

Все сегодняшние цивилизованные деньги, вне всякого сомнения, являются хартальными[125].

С товарной теорией денег существует несколько проблем. Одна очень важная проблема – эта теория исторически неверна. Рассказ о том, как деньги эволюционировали из примитивной бартерной системы, который можно найти не только в старинном повествовании Адама Смита, но и в современных учебниках по экономике, антропологически не обоснован. По итогам обстоятельных исследований бартера антрополог Каролин Хамфри пишет: «Ни один пример бартерной экономики просто-напросто никогда не был описан, не говоря уж о том, чтобы он породил деньги; все доступные этнографические данные свидетельствуют, что такой вещи никогда не существовало»[126]. Как заметил Дэвид Гребер, простое бартерное общество, в котором предположительно возникли деньги, является фантастическим миром в воображении определенной когорты экономистов[127].

Проблема с этой историей происхождения денег (критики называют ее мифом о бартере) не сводится к исторической неточности. То, как мы рассказываем о происхождении денег, имеет принципиальные последствия даже для того, как мы думаем о функционировании денег в современном обществе. Одно из последствий идеи о том, что деньги являются практическим решением так называемой проблемы двойного совпадения желаний, приводит к пониманию денег как спонтанного творения рынка. Деньги – это всего лишь посредник между честными производителями и торговцами, которые зарабатывают себе на жизнь, изготавливая товары, обладающие внутренней ценностью, и торгуя ими. В подобном представлении стоимость денег обеспечивается такими стоимостями, которые мы находим на рынке. Таким образом, товарная теория имеет склонность замалчивать роль силы и государства в создании денег[128].

Обнаружение этого замалчивания находится в центре хартальной теории денег, согласно которой деньги по сути своей являются фидуциарными. Классическую формулировку этого подхода к деньгам можно найти в книге «Государственная теория денег» Георга Фридриха Кнаппа[129]. Как мы увидим, Кейнс напрямую обращается к Кнаппу. Действительно, значительная часть кейнсианской экономики основывается на идее фидуциарных денег. Более современные формулировки хартализма можно найти у Мозлера, Бэлла и Рея[130].

Основная идея хартальной теории такова: «Деньги есть творение закона». И следовательно: «Душа денег не в материале, из которого они сделаны, а в юридическом постановлении, которое регулирует их использование»[131]. Очевидно, что этот подход диаметрально противоположен тому, который мы находим в товарной теории. «Денежность» объекта вытекает не из его внутренних качеств, а из факта символического назначения вещи деньгами. Любая власть, обладающая достаточной силой писать законы и следить за их исполнением, может, в принципе, провозгласить деньгами что угодно. Харталисты обычно отсылают к монетам, которые чеканились в Лидии (теперь территория современной Турции) около 600 года до н. э., как к первому появлению фидуциарных денег[132]. В современном обществе властью, выпускающей деньги, безусловно, является национальное государство.

Деньги в их современном понимании впервые возникают, когда законная сила формальных средств платежа провозглашена Государством и они переходят в хартальную форму ‹…› Номинальность единицы стоимости ‹…› создается Государством, которое защищает и поддерживает исполнение законов[133].

Хартализм также отличается от товарной теории тем, что он в первую очередь является теорией современных денег. В самом чистом виде фидуциарные деньги обнаруживаются в контексте современного национального государства. Однако Кнапп настаивает, что любые деньги обязательно содержат элемент хартальности. Он разделяет деньги на «хилогенные» и «автогенные»[134]. Если средство платежа принимается в связи с его «возможностью “реального” использования», оно является хилогенным, а если средство платежа принимается только потому, что оно будет обращаться и в дальнейшем, тогда оно – автогенное. Например, золотые монеты – хилогенны, в то время как бумажные деньги являются чисто автогенными. Но даже хилогенные средства платежа требуют элемента хартальности, чтобы стать деньгами. «Использование в обмене является юридическим явлением»[135]. Только когда определенные объекты провозглашаются в качестве действительного средства платежа при обмене или погашении задолженности, они становятся деньгами. Золото является деньгами не просто на основании свойств, присущих этому материалу, а потому, что его провозгласили деньгами внутри юридической сферы суверенной власти. В этом смысле хартальная теория денег не отрицает существования товарных денег. Однако такая форма денег является всего лишь подкатегорией хартальных денег. Это хилогенные хартальные деньги. Они противопоставлены автогенным хартальным деньгам, которые мы можем рассматривать как фидуциарные деньги в чистом виде, до тех пор пока их стоимость поддерживается только их юридическим статусом.

Когда государство или другая суверенная власть провозглашает определенный объект деньгами, осуществляется двойное действие. Недостаточно просто объявить: «Теперь золото является деньгами». Постановление будет иметь экономический эффект, только когда оно поддерживается тем, что объект принимается в качестве уплаты при расчетах с государством:

Современное государство может сделать общепринятыми деньгами все что захочет и таким образом установить их стоимость без какой бы то ни было, пусть даже самой формальной, привязки к золоту или чему-то еще. Правда, простого объявления, что то-то и то-то является деньгами, недостаточно, даже если оно поддерживается самым убедительным конституционным доказательством абсолютной суверенности государства. Но если государство готово принимать предложенные деньги в качестве уплаты налогов и других сборов, тогда все в порядке. Любой, у кого есть обязательства перед государством, будет готов принимать клочки бумаги, с помощью которых можно будет погасить долги, и все прочие люди будут готовы принимать эти бумажки, потому что знают, что налогоплательщики, в свою очередь, будут их принимать[136].

Хартальные деньги в этой связи могут не опираться на всеобщее стремление к каким-то реальным свойствам денежного объекта. Даже в государстве, где золотые монеты провозглашаются законным платежным средством, стоимость этих монет необязательно зависит от того, заинтересованы ли вообще люди в золоте как таковом. Достаточно того, что они в целом заинтересованы в том, чтобы их не упрятали за решетку за неуплату налогов. Поэтому хартальной теорией легко объяснить переход от металлических денег к бумажным, обеспеченным металлом, или даже к неконвертируемым бумажным деньгам. Поскольку истинная стоимость денег не зависит в первую очередь от стоимости металла, а зависит от государственного провозглашения вещи деньгами, такой же фокус можно незатейливо проделать с бесполезной бумагой.

Когда государство провозглашает определенные объекты деньгами и разрешает принимать их для оплаты штрафов, таможенных пошлин, аренды и – самое главное – налогов, это создает достаточный спрос на эти объекты, чтобы они могли функционировать в качестве универсального средства платежа не только в отношениях с государством, но и среди частных лиц. В противоположность уверениям товарной теории мы видим, что хартальная теория рассматривает возникновение рынка как явление, сопутствующее возникновению суверенной власти[137]. Деньги – это не спонтанное творение рынка. Для того чтобы деньги и рынок могли возникнуть, необходимо в первую очередь суверенное государство.

В экономиках, где валюта действительно сделана из золота, серебра или других драгоценных металлов, эти монеты обычно обращаются по цене выше рыночной цены этих металлов. Данный феномен получил название фидуциарности[138]. Механизм, за ним стоящий, чем-то похож на описанный в теории прибавочной стоимости Маркса. Согласно Марксу, капиталистическая эксплуатация возникает из-за различия между потребительской и меновой стоимостью труда. На рынке труда труд обменивается на деньги по цене, которая ниже фактической потребительской стоимости труда. Потребительская стоимость состоит из производительной способности создавать новую стоимость. Прибавочная стоимость является разницей между потребительской стоимостью и меновой стоимостью труда. Эксплуатация – это присваивание прибавочной стоимости, которое происходит, когда капиталист продает плоды труда на потребительском рынке.

В схожей манере мы также можем понимать фидуциарность как результат расхождения в образовании цены на деньги. Вместо того чтобы говорить о различии в терминах потребительской и меновой стоимости, мы можем себе представить ее в терминах двух разных цен. Фидуциарность возникает из-за сосуществования двух различных систем ценообразования ценных монет. С одной стороны, монеты могут быть оценены как товары просто на основании их материальных свойств. С другой стороны, монеты могут быть оценены как деньги на основании их «фидуциарных» свойств, то есть их способности функционировать в качестве денег. Фидуциарность – это разница между первой и второй ценой. Мы можем представить эту разницу как некую денежную прибавочную стоимость. Если мы продолжим развивать эту марксистскую логику, мы должны задать простой вопрос: откуда берется эта денежная прибавочная стоимость?

(Не) делай деньги!

Мы уже увидели, как стоимость фидуциарных денег создается, когда государство провозглашает что-то деньгами, и что эти деньги можно использовать для расчетов с государством. Но все же это не объясняет как следует образование стоимости этих денег. Что бы понять этот процесс, мы обратимся к идеям Жижека об отношении между законом, желанием и наслаждением. На первый взгляд закон принимает форму запрета, препятствующего доступу к определенным объектам и действиям. Мы можем подумать о законе как об институте, необходимом для усмирения наших диких и неконтролируемых желаний, связанных с различными запретными вещами, такими как чужая собственность («Не укради!») или предосудительные сексуальные деяния («Не прелюбодействуй!»). Подобное направление мысли означает, что общество без закона будет хаотичным, это будет общество, где все против всех, где каждый удовлетворяет любое свое желание за счет остальных людей.

Однако Жижек утверждает, что закон имеет скрытую функцию структурирования самого нашего бытия как субъектов, поскольку наши желания устанавливает в первую очередь сам закон. Когда закон говорит нам не делать того или другого, он несет в себе подспудное фантазийное послание, обещающее, что за пределами запрета лежит объект, который может удовлетворить желание субъекта. В законе заложена фантазия о том, что могло бы случиться, если бы не было никакого закона, не дающего мне преследовать мои сиюминутные желания.

Так же как в случае концепции закона Жижека, важно заметить, что и концепция фантазии у него отличается от обычного значения этого понятия. Вот как он ее объясняет:

Фантазией считается сценарий, в котором осуществляется желание субъекта. Это простейшее определение вполне удовлетворительно, при условии, что мы воспринимаем его буквально: фантазия инсценирует не ситуацию, в которой наше желание удовлетворено, а, как раз напротив, ситуацию, которая осуществляет, инсценирует желание как таковое. Основная идея психоанализа в том, что желание не дается изначально, а должно быть сконструировано – важна роль фантазии, которая дает координаты желанию субъекта, уточняет его объект, находит в ней место субъекту. Только через фантазию субъект создается как желающий: через фантазию мы узнаем, как желать[139].

Создание хартальных денег – превосходный пример создания и объекта желания, и самого желания через взаимодействие закона и фантазии. Провозглашение определенной вещи деньгами непременно предполагает запрет на любое частное создание денег. Если бы кто-то решил сымитировать государственное создание денег – например, напечатав деньги, выглядящие как государственные, – его бы судили как фальшивомонетчика и строго наказали. Учреждение фидуциарных денег – еще и запрет безграничного доступа к деньгам.

Вот отсюда и берется денежная прибавочная стоимость фидуциарных денег. Институт фидуциарных денег создает желание денег, превосходящее желание материала, из которого они сделаны. Это наиболее очевидно в случае бумажных денег, поскольку их материальная стоимость почти ничтожна. Мы желаем эти деньги, хоть материально они ничего не стоят. Мы уже коснулись того, что закон предполагает фантазийную подкладку, которая структурирует стремление субъекта к запретному объекту. В случае учреждения хартальных денег две стороны закона держатся на двойном значении фразы «делать деньги». На поверхности закон говорит: «Не делай деньги». Но в то же время он неявно говорит: «Сделай какие-нибудь деньги».

Поскольку признание хартальных денег для налоговых платежей и выплат по другим обязательствам перед государством является ключевым компонентом института фидуциарных денег, кажется разумным предположить, что хартальные деньги являются неким видом долговых отношений. Действительно, так и есть, но они принимают довольно причудливую форму. На первый взгляд может показаться, что хартальные деньги олицетворяют кредит у государства. Например, на банкнотах британского фунта написано: «Я обещаю заплатить по требованию держателя сего сумму в…», далее следует достоинство конкретной купюры. Тем не менее мы не можем понимать под деньгами кредит в его обычном значении.

Во-первых, не совсем ясно, кто в действительности обязан возмещать кредит, предполагаемый в случае фидуциарных денег. Справедливо то, что мы можем использовать фидуциарные деньги, чтобы оплатить долги перед государством, но бóльшую часть времени мы используем фидуциарные деньги, чтобы оплатить товары или услуги на рынке. И хотя некоторые из этих денег в результате вернутся государству, когда торговцы и производители заплатят налоги, большое количество денег остается в обращении на рынке без изъятия. В этом смысле скорее рынок, а не государство возмещает стоимость фидуциарных денег.

Во-вторых, государство может функционировать как должник перед держателями фидуциарных денег, только если пользователи денег в то же время интерпеллированы[140] как должники. Это то, что происходит при двойном действии государства. Государство провозглашает что-нибудь (золото, серебро, банкноты и так далее) деньгами и в то же время провозглашает граждан обязанными выплатить некоторое количество этих денег обратно государству. Даже если мы понимаем под фидуциарными деньгами кредит у государства, этот кредит просто олицетворяет право быть освобожденным от долга, который государство наложило на держателя денег изначально. Когда деньги уходят в обращение через приобретение государством товаров и услуг у населения, это представляется обыкновенным равным обменом товаров и денег. Но этот обмен предполагает другое действие, посредством которого государство создает задолженность для своих граждан законом и силой. Наконец, в-третьих, даже если мы проигнорируем все вышесказанное и рассмотрим фидуциарные деньги в качестве кредита государства, то этот кредит можно возместить только теми же самыми фидуциарными деньгами. До тех пор пока фидуциарные деньги конвертируемы при условии какой-то формы золотого стандарта, держатель денег имеет возможность конвертировать кредит в золото. Но как только конвертируемость отменяется и фидуциарные деньги предстают в своем чистом виде, кредит государства становится онтологически непогашаемым. Нижеследующий эксперимент Стефана Кинселлы показывает, что это значит:

На английских деньгах написаны довольно забавные слова. Пятифунтовая купюра содержит заявление: «Банк Англии: Я обещаю заплатить по требованию держателя сего сумму в 5 фунтов». Пять фунтов чего? Спросите кого угодно на улице: «Вот банкнота в пять фунтов – очевидно, речь идет не о мере веса, – так что же это вообще значит?» Я решил сходить в Банк Англии в центре Лондона, чтобы они выполнили свое обещание. Что они сделают – выдадут мне другую пятифунтовую банкноту в обмен на ту, что я предложил? В дверях меня остановил охранник. Я объяснил, что на моей банкноте указано, что Банк даст мне пять фунтов по требованию, и вот я здесь, требую их выполнить свое обещание. Он объяснил, что я не могу пройти дальше стойки регистрации не будучи одетым в костюм-тройку и не имея «официального дела». Человек за стойкой не отличался терпением и сказал, что, может быть, я получу какую-нибудь информацию, если схожу в музей Банка Англии за углом. В общем, я удалился и пошел в музей, кстати, довольно приятный. Я объяснил куратору ситуацию и сообщил, что мне интересно узнать, что именно могут означать слова (на банкноте). Очевидно, это не было обещанием заплатить мне пять фунтов – в Банке Англии мне даже не дали пройти дальше двери! Куратор удалилась в заднюю комнату и в конце концов принесла старую ксерокопию (одному только Богу ведомо, откуда она ее взяла), которая пытается объяснить смысл и эволюцию слов «Я обещаю заплатить по требованию держателя сего». Я взял листки домой и попытался в них разобраться. Оказывается, Банк теперь утверждает, что эти слова только означают, и всегда означали, что он обязуется заменить старые, вышедшие из обращения фунтовые купюры новыми, имеющими хождение. Ясно. Так вот что означает: «Я обещаю заплатить по требованию держателя сего сумму в 5 фунтов»[141].

Эксперимент показывает, что государство может заплатить свой «долг» держателю денег только в виде государственных денег. Иными словами, долг может быть оплачен таким же долгом. Эта странная логика напоминает мысль Лакана, которую мы находим у Жижека: «Лакановское определение любви (“Любить – значит давать то, чего не имеешь…”) должно быть дополнено: “тому, кто этого не хочет”»[142]. Когда государство выпускает деньги, оно выдает обещание дать в результате что-то взамен этих денег, что-то, чего оно не имеет. К счастью, получатель не хочет этой вещи, которая якобы олицетворяется деньгами. Большинство использующих деньги (за исключением Кинселлы) счастливы получить деньги без того, чтобы государство выполняло свое обещание. Государство выпускает деньги как форму кредита, хотя, кроме еще бóльших денег, этот кредит ничем не обеспечен.

Между прочим, стратегия, которую использовал Кинселла, является прекрасным примером логики «преодоление фантазии», которую использует Жижек. Согласно Жижеку:

Фантазия как раз устанавливает те неписаные правила, которые подсказывают нам, как понимать букву Закона ‹…› иногда деятельностью, действительно подрывающей устои, становится не пренебрежение правилами Закона от имени лежащей в его основе фантазии, но именно следование этим правилам наперекор фантазии, которая их поддерживает[143].

Кинселла разоблачает невозможность закона, как раз следуя букве закона, установленного Банком Англии: «Я обещаю заплатить по требованию держателя сего сумму в 5 фунтов». Уже Кнапп осознавал этот парадокс, присущий фидуциарным деньгам:

По их виду можно сказать, что это – долги, но по факту они таковыми не являются, если не предполагается, что они будут оплачены. В случае настоящих бумажных денег Государство не предлагает никаких других средств платежа; поэтому они не являются признанием задолженности Государства, даже если об этом заявляется напрямую[144].

Любопытно, что, даже не будучи долгом в обычном смысле, фидуциарные деньги, очевидно, все равно функционируют как средства обмена. Причина в том, что институт хартальных денег, как мы увидели, – это не просто отношение между индивидуальным гражданином и государством, поскольку провозглашенные государством деньги работают также в качестве всеобщего средства обмена на рынке. Институт хартальных денег еще и предполагает установление определенной номинальной единицы стоимости, определенного знака, который функционирует как всеобщее означающее всех прочих стоимостей в обществе. Эта номинальная единица является валютой, которая в некоторых случаях обозначается определенным символом, таким как $, £, ¥ или €. Что означают эти символы?

Мы уже коснулись схожести между знаком субъекта в лакановском психоанализе и знаком доллара США. В лакановском психоанализе $ относится к сбою означения. Единственный способ представить субъект в символическом порядке – сделать это через распад самой символизации. Жижек использует пример любовного письма для иллюстрации этого парадокса:

В любовном письме сама невозможность пишущего сформулировать свое признание в ясной и эффективной манере – его колебания, фрагментарная природа письма и так далее – сами по себе могут быть доказательством (вероятно, необходимым и единственным надежным доказательством) того, что заявленная любовь является подлинной: тут сама невозможность как следует донести послание является знаком его подлинности[145].

«Я не могу описать, как люблю тебя» – единственный способ сказать своему партнеру, как сильно вы его (или ее) любите. Похожий парадокс применим к институту $ или другой номинальной единице денежной стоимости. Перефразируя Жижека, «деньги – это срыв их означающей репрезентации». Таким образом, $ (знак доллара или любой другой валюты) является означающим срыв в обозначении стоимости. Даже в денежной системе, функционирующей при золотом стандарте, $ не является выразителем стоимости золота. Это явно иллюстрируется феноменом фидуциарности. Символизация металлической монеты создает прибавочную стоимость, которая не может быть объяснена исключительно через отсылку к самой символизации.

Возвращаясь к обозначению субъекта, снова приведем цитату из Жижека:

За избыточными попытками «обозначить» кроется фундаментальная нехватка. Субъект означающего есть как раз эта нехватка, эта невозможность найти означающее, которое стало бы «его собственным»: невозможность выразить себя является условием его существования. Субъект пытается выразить себя в знаковой репрезентации; репрезентация оказывается безуспешной; вместо наполненности мы получаем нехватку, и эта пустота, открывающаяся через невозможность, и есть субъект означающего. Выражаясь несколько парадоксально, можно сказать, что субъект означающего обнаруживается задним числом как результат невозможности найти его репрезентацию; вот почему невозможность выразить себя является единственным способом найти адекватную репрезентацию[146].

В случае бумажных хартальных денег очевидно, что стоимость такого типа денег чисто символическая. Но даже более того, стоимость, символизируемая хартальными деньгами, является прибавочной стоимостью, созданной самой символизацией. Появление денежной системы в мире не является внедрением символической системы для учета уже существующих ценных активов. Вновь перефразируя Жижека: «стоимость означающего $ обнаруживается задним числом как результат невозможности найти его репрезентацию».

Возникновение такого типа стоимости влечет за собой элемент фантазийной проекции. Мы не можем как следует объяснить прибавочную стоимость денежной символизации. Невозможность обозначить открывает пространство для фантазии, которая говорит, что деньги воплощают особый род стоимости за пределами сферы «обыкновенной» стоимости, обнаруживаемой у «обыкновенных» товаров. Стоимость денег возвышенна. Тот факт, что деньги функционируют в качестве всеобщего эквивалента в обмене полезных товаров, несмотря на то что сами они являются совершенно бесполезными, только добавляет деньгам загадочной притягательности.

Государственный спрос на фидуциарные деньги для оплаты налогов, штрафов и так далее можно понимать в качестве изначального двигателя всеобщего желания денег. Изначально никто не желает денег самих по себе. Достаточно того, что государство объявляет о своем «желании» денег в виде налогов и принуждает своих граждан удовлетворять эту навязанную им обязанность. Однако, когда такое денежное устройство уже сложилось, оно быстро начинает продвигать само себя в качестве системы. Даже если индивидуальные пользователи денег могут не верить в то, что деньги как таковые представляют какую бы то ни было ценность, они все равно постоянно сталкиваются с рынком, где с деньгами постоянно обходятся так, словно они представляют ценность. Тому, кто пользуется деньгами, необязательно в них верить до тех пор, пока он верит, что есть другие люди, которые верят и которые будут принимать деньги в обмен на товары или в качестве уплаты долга. Индивидуальному пользователю денег не нужно верить в деньги, пока он ведет себя так, словно он верит. Иными словами, деньгам все равно – верят ли в них люди. Возможно, это скорее деньги верят в людей, чем наоборот.

Даже если фидуциарная теория явным образом противоречит товарной теории денег, товарная теория, кажется, снова возникает здесь в качестве необходимого фантазийного компонента фидуциарных денег. Тогда как образование денег может быть логически и антропологически объяснено как творение государства или другой правительственной власти, система, по-видимому, обладает присущей ей функцией создания ситуации, в которой люди используют деньги, словно они действительно сами по себе являются ценными активами. Отрицание товарной теории харталистами может считаться слишком упрощенным, если мы хотим знать не просто как, но и почему фидуциарные деньги работают. У Кейнса мы находим такое метафорическое замечание:

Деньги являются мерой стоимости, но воспринимать их так, будто они сами по себе обладают стоимостью, есть пережиток представления, что стоимость денег регулируется стоимостью материала, из которого они сделаны, – это все равно что путать театральный билет с самой постановкой[147].

Возможно, эта метафора обманчиво неточна. Фидуциарные деньги не функционируют как театральный билет, поскольку государство не дает спектакля, на который дал бы пройти билет. Продолжая тему театра, можно привести и другую подходящую метафору: воспринимать деньги так, будто они сами по себе имеют стоимость (очевидной целью высмеивания Кейнса здесь является товарная теория), – все равно что путать театральную постановку с реальным событием. Однако такое замешательство является неотъемлемой частью театра. Без него театра не было бы. Хотя зрители прекрасно знают, что происходящее на сцене – просто игра, тем не менее они все равно эмоционально вовлекаются в события, словно те происходят по правде. То же применимо и к функционированию денег. Хотя мы можем прекрасно знать, что сами деньги не обладают стоимостью, тем не менее мы все равно обходимся с ними так, словно у них есть стоимость. Паргез и Секареча верно замечают: «Само понятие товарных денег является иллюзией, которая путает материальное обеспечение денег с самими деньгами»[148]. Они забыли, однако, добавить, что эта иллюзия сама по себе является идеологической поддержкой денег.

Ингэм улавливает эту идеологическую функцию товарной теории, когда развивает изначальное шумпетеровское различие между «практическим металлизмом» и «теоретическим металлизмом»[149]:

Как теория денег ‹…› «практический металлизм» был одним из способов, с помощью которых государства предприняли попытку сделать свои деньги принимаемыми ‹…› Товарные теории денег сыграли роль убеждения и идеологическую роль, натурализовав социальные отношения кредита, которые образуют деньги. Но «теоретический металлизм» – то есть вера, что происхождение и стоимость денег стоит искать во «внутренней» меновой стоимости драгоценных металлов, из которых они сделаны или которую они представляют, – оказался не в состоянии предоставить удовлетворительное объяснение денег[150].

Чрезвычайно важно еще раз повторить, что для Жижека идеология не является искажением того, как «все есть на самом деле». Напротив, идеология – непременное условие того, чтобы вещи проявились так, как «они есть на самом деле». Это означает, что металлизм может служить в идеологии компонентом, заставляющим провозглашенные государством деньги работать как деньги. До тех пор пока люди верят, что деньги, выпущенные государством, как-то обеспечены «реальной стоимостью», эти деньги и правда будут обращаться как будто они на самом деле обеспечены «реальной стоимостью», таким образом создавая эффект того, что они на самом деле обеспечены «реальной стоимостью». Окончательная реальная стоимость денег – не в золоте, находящемся в казначействе государства или в подвале центрального банка, а в реальных товарах, которые по желанию обменивают на деньги те же самые люди, что используют деньги.

Также следует отметить, что отвержение теоретического металлизма необязательно является окончательным нормативным аргументом против внедрения золотого стандарта или другого товарного стандарта в реальных денежных системах. Экономисты мейнстрима, которые выросли в системе, распрощавшейся с золотым стандартом четыре десятилетия назад, часто называют современных сторонников денежных реформ, отстаивающих возвращение к золотому стандарту, «чокнувшимися на золотом стандарте». Если прочитать аргумент в пользу золота как выражение теоретического металлизма, слово «чокнутый» представляется обоснованным с точки зрения аргументов этой главы. Однако это не исключает возможности того, что предложения вернуться к золотому стандарту имеют смысл с точки зрения практического металлизма.

Практический металлизм не может быть усовершенствован с помощью предпосылки о том, что золото является единственным истинным воплощением денежной стоимости; скорее, при помощи предпосылки о том, что институт конвертируемости денег в золото служит задачам ограничения возможности государства выпускать больше денег, чем нужно для экономической деятельности в стране. С одной стороны, практический металлизм и фантазия денег как золота могут помочь государству установить свою способность создавать деньги, тем самым усиливая власть над пользователями денег. С другой стороны, даже если золотой стандарт может являться «просто» идеологической фантазией, когда денежная система уже сложилась и работает, эта фантазия может быть задействована пользователями денег для того, чтобы призвать создателей денег к ответу и сместить баланс сил от создателей назад к пользователям.

Прежде чем мы рассмотрим третий способ думать о деньгах, кредитную теорию, стоит остановиться и обобщить разницу между товарной и хартальной теорией в категориях онтологической триады реального, символического и воображаемого. В товарной теории деньги возникают, когда определенный товар, например золото, возводится в статус денег. Возведение этого определенного товара происходит на основании его внутренних реальных качеств. Например, золото выделяется среди прочих товаров своими реальными эстетическими и материальными свойствами. Символизирование товара как денег является поэтому фиксацией реальной природы товара. Товарные деньги одновременно являются реальным товаром и символом стоимости, но стоимость денег в последнюю очередь зависит от реальной стоимости товара. Товарная теория основана на реалистической онтологии в той мере, в какой «денежность» объекта есть отражение реальных качеств объекта.

В противоположность этому хартальная теория является социально-конструктивистской теорией денег. Определение конкретного объекта на роль денег не вытекает из реальных свойств объекта. Объект может обладать внутренней стоимостью (например, золото) или не обладать ею (например, бумага). Происхождение денег находится в области символического. Все, что социальные нормы закона считают деньгами, может считаться деньгами. Деньги – социальный конструкт. Жижековский анализ обоих объяснений денег показал, что отношение между реальным и символическим в конечном счете невозможно. В обоих объяснениях что-то не сходится. И товарные деньги, и фидуциарные деньги для того, чтобы работать, обязательно опираются на определенные фантазии, выходящие за рамки непосредственной эпистемологии.

Несмотря на онтологические различия, товарная и хартальная теория сходятся в одном. Деньги по сути своей – вещь. Различие заключается в том, определяется ли денежность и стоимость вещи в порядке реального или в порядке символического. Именно в этом месте кредитная теория расходится и с товарной, и с хартальной теориями.

Глава 4. Кредитные деньги и банковская идеология

Процесс, с помощью которого банки создают деньги, такой простой, что в голове не укладывается[151].

Важнейшим аспектом постижения роли денег в современном капитализме является четкое понимание того, как банки создают деньги. Мы уже увидели, как традиционная экономика полагается на воображаемые сценарии для того, чтобы объяснить происхождение и функционирование денег. Давайте опишем воображаемый сценарий, цель которого – объяснить, как банки делают деньги: